Жанр: Электронное издание
Ustin-18
...итару, устроила ее поудобнее, занесла руку, подумала и добавила:
- Это я все сочинила, и стихи тоже.
Олимпиада отвернулась. Ей было стыдно. Она знала, какие именно стихи пишет
Люсинда Окорокова. Зачем Добровольский заставляет ее позориться?! Ведь все и так
яснее ясного!
Люсинда взяла аккорд, сбилась и взяла еще один. Прокашлялась и наконец заиграла и
запела.
Добровольский слушал.
Олимпиада примерно со второго предложения неожиданно тоже стала слушать.
По Тимирязевскому лесу рядом с папой
Шагала смело я в зеленых теплых ботах,
И ель нахальной женственною лапой
Мой капюшон царапала в воротах.
И белки рыжие, в ладонь засунув ушки,
Над горсточкой орехов колдовали.
Была я счастлива. Мы грызли с маком сушки,
А после сладким чаем запивали.
И лес шептал, вздыхал смолистым ветром,
И улыбались встреченные нами.
И папа, помахав полями фетра,
Цветы срывал, чтоб отнести их маме!
Вот такая это песня, и Люсинда Окорокова пела ее с чувством. Олимпиада же
Владимировна смотрела на нее, некрасиво вытаращив глаза и полуоткрыв рот.
- Ты что? - спросила она, когда Люсинда допела. - Придуривалась?
- Как?!
- Ты все это время придуривалась, что не умеешь по-русски говорить, какие-то небеса у
тебя все дышали зарею?! Папа, помахав полями фетра! Это что такое?
Олимпиада была так грозна, что Люсинда перепугалась. Она даже не поняла,
понравилась песня Липе или нет.
- Да умею я говорить! Я тебе все время толкую, что умею! А писать я еще лучше умею,
мне так русичка и говорила, что я грамотная! Просто я же на рынке работаю, а там все так
говорят, понимаешь?
- Нет, но небеса-то, небеса!..
- А небеса - это я ж моментально придумала, а про папу я долго придумывала,
понимаешь? И за сочинения у меня всегда пятерки были, хотя русичка строгая была! Она
мне говорила: "Окорокова, ты пишешь лучше, чем говоришь!"
Олимпиада покрутила головой.
- Так ты, выходит, гений?!
Люсинда, очень польщенная, пожала плечами.
Все помолчали.
- Так это... Тебе понравилося или нет?!
- Мне понравилося! - в сердцах ответила Олимпиада Владимировна. - Даже очень
понравилося! А до этого мне ничего не нравилося!
- Может, ты просто не хотела слушать? - мягко спросил Добровольский.
Он допил вино, поставил бокал и посмотрел на Люсинду:
- Ну, чтобы закончить с лирической частью, я хочу предложить вам поехать со мной,
чтобы вас послушал Федор Корсаков. Я договорюсь, и, если вы выберете время, мы с вами
съездим.
- Какой Корсаков? - спросила Олимпиада, сильно наморщив брови. - Тот самый?!
Добровольский пожал плечами:
- Мы учились в одном классе. Теперь он музыкальный продюсер. Как это говорится?..
- Акула шоу-бизнеса, говорится, - мрачно подсказала Олимпиада. - Самый известный в
этой стране.
Дзи-инь, звякнула гитара.
Люсинда Окорокова нашарила на столе французскую бутылку с длинным горлышком,
поднесла ко рту и глотнула.
Бу-ульк, булькнула бутылка.
Добровольский не ожидал, что его слова произведут в массах такие разрушительные
действия.
- Я ничего не обещаю, - сказал он быстро. - Ничего! Он сам будет принимать решение,
но, если вы согласны, я вас ему представлю.
Люсинда поперхнулась и стала кашлять.
- Я согласна! - закричала она и опять стала кашлять. - Я согласна! А когда, когда?!
- Я позвоню, - настойчиво повторил Добровольский. - Если Федор не улетел, а он
должен быть здесь, потому что мы уже созванивались, он нас примет.
Люсинда Окорокова вскочила с места, подхватила свою гитару и смачно ее
поцеловала. Поцеловать Добровольского она не решалась.
- Девочка моя! - сказала она гитаре и еще раз поцеловала.
- Да ничего еще не произошло, - попытался остудить ее пыл Добровольский, но она не
слушала, танцевала по комнате и кричала "ура".
- Как же не произошло? - сказала Олимпиада негромко. - Конечно, произошло. Она
здесь почти шесть лет, на рынке торгует и с теткой живет, которая ее за прислугу держит.
Она каждый день новую песню сочиняет.
Я думала, они все про небеса, а они вон какие!.. А ты ей только что сказал, что ее
послушает Корсаков! Это же сразу все меняет. Получается, что все не зря - и рынок, и
тетка, и все! А ты говоришь - ничего не произошло!..
Некоторое время они смотрели на Люсинду, которая все танцевала и кружилась, а
потом еще спела песню, очень плохую, и Добровольский сказал, что она плохая, но
Люсинда ничуть не расстроилась.
Одна хорошая все равно есть! И Липа у нее спросила, может, она гений?!
Потом Олимпиада пошла варить кофе, и Добровольский решил, что должен спросить
сейчас, потому что он за этим и пришел, - спросить и получить ответы.
- Люся, - сказал он, когда Люсинда все-таки уселась и быстро ложкой доела из миски
весь салат с крабами, а потом пальцем вытерла стенки и облизала палец со всех сторон.
Глаза у нее сверкали, как у кошки, и она была очень красива, просто глаз не оторвать. -
Люся, я хочу задать вам вопрос, раз уж я вас здесь застал.
- М-м?
- Когда Парамонов упал с крыши, вы были на площадке между первым и вторым
этажом. Что вы там делали?
Это было так неожиданно и так страшно - удар под дых, что Люсинда даже сразу не
поняла, что она тоже упала с крыши, как Парамонов.
Олимпиада вышла из кухни и стала в дверях.
Люсинда пыталась быстро придумать, что бы ей такое соврать, но придумать не могла,
и было совершенно понятно, что она собирается врать.
- Вы сказали, что ваша тетя смотрела телевизор, а вы вышли, потому что услышали, как
Парамонов упал. Но это не правда. Я смотрел с улицы на ваши окна. У вас глухие
железные ставни. Вы ничего не могли увидеть и тем более услышать. Вы были без
верхней одежды, значит, на улицу не выходили.
Люсинда посмотрела на него с совершенно несчастным видом.
Олимпиада медленно подошла к ней и спросила с изумлением:
- Люська?! Ты что? С ума сошла! Отвечай немедленно!
Но ответить она не успела. В дверь позвонили.
...Жорж Данс отворил дверь и очень удивился, увидев у себя на пороге тетку с первого
этажа.
- Здравствуй, милый, - ласково сказала та. - Можно мне пройти-то?
Он подумал и посторонился, пропуская ее.
Она была большая, важная, в расписном балахоне, на котором цвели заморские цветы и
порхали заморские птицы.
На столе у него лежала рукопись - та самая! - и еще листочек бумаги, на котором он
вел свои подсчеты.
Жорж, потеснив на пороге комнаты тетку, бросился вперед и проворно спрятал и
рукопись, и бумажку в стол, задвинул ящик и повернулся к столу спиной и сложил руки на
груди.
- Что вам? - сухо спросил он тетку.
Он знал, что она гадает, но позабыл, как ее зовут. Вообще он не любил, когда соседи
совали нос в его дела. Кто их знает, что там у них на уме, может, они роман его хотят
украсть! Пронюхали, что он должен перевернуть всю русскую литературу, и уже зарятся
на его лавры и мировую славу! А может, и вовсе недоброе затевают. Жорж знал, что на
гениев то и дело бывают "гонения", и был уверен, что и сам без "гонений" не обойдется, и
ожидал их с мученическим смирением и кроткой улыбкой - ему представлялось, что все
гении именно так себя ведут.
Но все же лучше от соседей подальше, подальше!..
- Что-то ты грязью совсем зарос, милый, - пропела тетка добрым голосом, а сама так и
стреляла глазками по сторонам! Над глазами у нее были нарисованы синие облака -
наверное, ей казалось, что это очень красиво, когда веки сверху закрашены синим. - А
чего ж это Люсенька не приходит к тебе убираться?
- Никто ко мне не приходит, - высокомерно ответил Жорж Данс и придержал коленом
ящик стола с рукописью, который все норовил самопроизвольно выехать. - Что вам
нужно?
Тетка еще пооглядывалась по сторонам и спросила заговорщицким тоном:
- А хочешь, я тебе погадаю? Вот прямо сейчас погадаю, касатик! Хочешь?
И, как фокусник кролика из шляпы, выхватила из кармана расписного балахона колоду
засаленных карт и длинной лентой перекинула их с руки на руку.
Жорж смотрел на нее с ужасом.
- Да не надо мне гадать, зачем?!
- А это тебе, касатик, лучше знать - зачем? Хочешь, на интерес тебе погадаю, на
червонную даму, на дальнюю дорогу, на казенный дом? На что хочешь, на то и раскину
карты!
- Да ни на что я не хочу! Не надо мне ничего, зачем вы пришли, уходите! -
скороговоркой выпалил он.
- Не уйду, касатик, не уйду, не трясись! - Люба махнула балахоном, прошла мимо
Жени, уселась в кресло и положила ногу на ногу. Она была довольно толстой, и сидеть
так ей было очень неудобно. Нога съехала и плюхнулась на пол.
- Что вам надо?! - пронзительно закричал Женя. - Уходите!
- А надо мне денег, - сказала Люба деловито. - Дай мне, и пойду я с миром, дорогой ты
мой писатель!
Женя пришел в абсолютное умоисступление.
Денег? Каких еще денег? Что ей надо, когда у него шаром покати и он беден, как
церковная мышь в приходе попа-пьяницы?! Его роман, величайший в истории
человечества, отвергнут, ему не платят ни гроша, и дядя Гоша, который подкидывал ему
легкие денежки, в могиле.
Он в могиле по вине тех, что подбираются нынче к Жоржу! Данс знал, что их нет, что
все это плод его воображения, фантомы, духи, - и все же он точно знал, что они есть.
Он сам их видел.
Жорж промаршировал к двери и настежь распахнул ее.
- Вон! - заявил он, появляясь в комнате. - Извольте выйти вон!
Вот как сказал будущий классик русской литературы в полном соответствии с оной!
Тетка посмотрела на него и зевнула - кажется, специально, чтобы вывести его из себя.
- Да никуда я не пойду, что ты стараешься-то! - равнодушно произнесла она. - Денег
дай, и тогда я пойду.
- Каких денег?! - завизжал Женя, так что эхо отдалось во всем доме и дверь тихонько
скрипнула - или за ней кто-то был?..
Но ему некогда было разбираться.
Сейчас он вышвырнет эту змею, эту шпионку, которая заползла в его дом, которая...
Он вплотную подошел к креслу, но решительно не знал, что делать дальше. Как именно
он станет вышвыривать шпионку и змею?! Он, наверное... того... не справится сам,
наверное. Она тяжелая вроде и сильная, вон какая откормленная по сравнению с
худосочным Женей!
- Ну чего ты визжишь? - спросила тетка. - Я ведь все знаю. Все-все про тебя знаю. Мне
карты рассказали, - добавила она, сделав непроницаемое лицо, и сунула руку в карман,
словно для того, чтобы карты "сказали" ей что-то еще.
Это она про роман, понял Женя. Она пришла, чтобы украсть роман, продать его и
нажиться. Вот о каких деньгах идет речь! Чертова дура догадалась о том, что собой
представляет его роман, и о том, что он должен перевернуть судьбы, с него должна
начаться новая эпоха!..
Он не отдаст свой шедевр! Он будет биться за него до конца, до самой погибели, но не
отдаст, потому что это - единственное, что у него есть, потому что у него отняли все
остальное, даже театр студенческих миниатюр, даже Петербург и даже имя, а его
прозвали гадкой кличкой Жопа!
Но... как он не отдаст роман, он тоже не знал. Тетка вон какая здоровая!
- Ты покойному Племянникову служил? Служил! Он тебе платил? Платил! -
неожиданно сказала тетка. - Давай делись!
- Чем? - не понял ошалевший от такого поворота Жорж.
- Денежками, чем, чем!.. Зелененькими делись!
- Да нет у меня никаких денег!
Последний гонорар он истратил на "скульптуру". Купил в лавке небольшой бюстик
Наполеона, который стоял теперь у него на столе. Иногда они с императором беседовали -
о судьбах мира.
- Ты, чай, думаешь, что я дура, - сказала тетка беззлобно. - А я не дура. Я, милый ты
мой, совсем не дура. Покойник-то на динамите подорвался? На динамите! А откуда у него
динамит? А оттуда, что бомбы он делал и разбойникам продавал! Это теперь всякий
знает, что бомбы, которые террористы взрывают, все самодельные, и покойник их делал,
так?
Жорж от изумления открыл рот.
- Ты бородищей-то не тряси, - произнесла Люба деловито, - не поможет. Я-то знаю,
сколько баксов за это отваливают, за бомбы! И знаю, что ты у него правая рука был!
- Я?! - поразился гений. - Я правая рука?!
- Ты. Ты! - Она начала раздражаться. - Ты думаешь, я не слышала, как вы в сочельник
перед моей квартирой сговаривались и преступные планы строили? Или забыл?
Жорж Данс решительно ничего такого не помнил.
Ну, разговаривал он иногда с дядей Гошей о своих делах на лестнице, но чтоб про
бомбы - никогда!
- Сговаривались, сговаривались! Он тебя просил, чтоб ты ему помог! Говорил, что ты в
армии в саперах служил! А раз ты в саперах служил, значит, ты подрывник и есть!
Она вдруг поднялась из кресла и пошла на Женю грудью.
- Ну, признавайся! Ты покойного подвзорвал и на весь наш дом покушался?! Ты,
поганец! Небось денежки-то сполна получил, а делиться не хочешь!
Женя отступал, видя перед собой только жирные шевелящиеся губы, покрытые
толстым слоем красной краски.
- А теперь вот, если не хочешь, чтобы я в милицию пошла и там на тебя заявила, давай
мне половину денег, и точка!
- Да нет у меня денег!
- Куда дел, поганец?!
- Нет и не было никогда! Какие бомбы! Сумасшедшая баба!
- Я?! - взвизгнула Люба. - Сам такой! Сам сумасшедший! Сам баба!
И она ухватила Жоржа Данса за бороду и сильно рванула вниз. Жорж взвыл, слезы
потекли у него из глаз, и он двинул кулаком вперед и, кажется, попал, потому что гадалка
завизжала и бросилась на него, но бороду не выпустила и стала молотить его свободной
рукой.
- Ах ты, дерьмо собачье, хрен моржовый! Денег у него нет! Я покажу, как у тебя денег
нету!
- Пошла вон! Пошла! Вон пошла!
- Что?! Что здесь происходит?
Дерущиеся не обратили никакого внимания на глас вопиющего в пустыне.
Принадлежал он Владлену Филипповичу Красину, который с любопытством заглядывал в
квартиру и, увидев свалку, округлил глаза и отскочил обратно на площадку.
Жорж Данс выл и пинался, Люба молотила его по спине и дергала за бороду и еще
ногой пыталась ударить его по колену.
- Чегой-то тута?
По лестнице, привлеченная шумом, поспешала ничейная баба Фима в валенках и
салопе, и, завидев ее, Владлен Филиппович галантно приподнял свою твердую шляпу,
словно повстречался с Фимой на прогулке в скверике.
- Ба-а! - закричала баба Фима, заглянув в квартиру гения, и глаза у нее зажглись
радостным и хищным кошачьим огнем. - Размахалися! А ну-тка, дай-ко и я поддам!
Она ловко подоткнула подол темной юбки в мелкий деревенский цветочек, выставив
жилистые ножки в нитяных чулках кисельного цвета, выбрала момент, изловчилась и
наподдала по заднице гадалке Любе.
- У-у, коровища жирная! - И забежала с другой стороны, чтобы наподдать писателю, но
оскорбленная Люба, не ожидавшая нападения сзади, отпустила бороду классика и впилась
Фиме в косу. Старуха взвизгнула и повалилась, и Владлен Филиппович вошел в квартиру
и покачал головой с осуждением. Тут Женя, метивший в Любу, промахнулся и съездил
ему по очкам, и Красин взревел, и вся компания выкатилась на площадку.
- Я те покажу, как людей взрывать! - выла Люба. - Я те покажу, как денежки
прикарманивать!
Снизу бежали какие-то люди, но на них никто не обращал внимания.
На пороге стоял Олежка, и вид у него был растерянный. Откуда-то сверху неслись
завывания, крики и удары, а также ругань, брань, сквернословия, нецензурщина и звуки
сечи.
Стены сотрясались.
- Господи, - сказала Олимпиада растерянно и выглянула из-за двери, - что
происходит?! А мы сидим и ничего не слышим!
- Опять твои аборигены подрались, - пояснил Олежка брезгливо и сделал движение,
чтобы войти в квартиру. - Я поднялся посмотреть и ушел! Там кошмар просто!
Олимпиада вытолкала его из прихожей и выбралась на площадку.
На третьем этаже происходило нечто невообразимое.
- Господи, - опять пробормотала она и посмотрела на Олежку. Тот покивал, соглашаясь
с тем, что ужас что такое происходит, и в это время из квартиры Тихоновой показалась
привлеченная шумом Люсинда, а за ней Добровольский, как всегда, невозмутимый.
Увидев Люсинду, Олежка разгневался чрезвычайно.
- Липа! - воскликнул он, перекрикивая шум сечи. - Липа, я же просил, чтобы ее здесь
не было!
- Террорист! Бомбист проклятый! - неслось с верхнего этажа. - Весь дом хотел
подорвать!
Добровольский подвинул Олежку с дороги и пошел было наверх, но тут случилось еще
одно невероятное происшествие. Дверь в четвертую по счету квартиру на площадке
второго этажа распахнулась, и на пороге возник высокий парень в джинсах и черной
майке. Он что-то жевал и щурился на свет.
- Что за шум, а драки нет? - Тут он заглянул за перила, смешно задрав голову, и сказал
уважительно:
- О, и драка есть!
- Привет, Володь, - поздоровалась Олимпиада, и Люсинда поздоровалась тоже:
- Здорово, Вовчик, чего это тебя не видно давно?
- Да продаю я квартиру эту, Люсенька! А что это в нашем богоугодном заведении
творится?
Тут он увидел Добровольского и протянул:
- Здасти! Вы новый сосед, да?
- Да, но только старый. Я уже старый сосед.
Добровольский по-старинному поклонился, и Володя посмотрел на него как на
сумасшедшего, а потом перевел взгляд на девиц, мол, что это такое за церемониймейстер
выискался?!
Но разбираться было некогда, потому что бой, кажется, все разгорался и разгорался, и
вся компания друг за другом побежала к дерущимся на площадке третьего этажа.
Там они сбились в кучу, не соображая, что нужно делать, и только один
Добровольский понимал. У него уже был опыт в подобного рода делах.
Изловчившись, он выдернул из куча-мала ничейную бабу Фиму и передал ее на
попечение неожиданно обретенного соседа Володи. Она лягалась и вырывалась,
намереваясь продолжать драку, но Володя не позволял, уворачивался от ее ляганий и
хохотал во все горло. Люба не давалась совершенно, и Добровольский вывел за линию
огня писателя - схватил его сзади за волосы, собранные в хвост, и оттащил к двери. У того
была разбита губа и борода сильно повыдергана. Павел Петрович зачем-то повесил на
шею мобильный телефон на длинном шнурке, как это любят студенты и школьники, и
теперь мобильник неудобно болтался, цеплялся за дерущихся, но Добровольский его не
убирал.
Теперь дрались только Люба с плановиком, и Люба одерживала верх. Оттащить их друг
от друга никак не получалось.
- Брейк! - вдруг гаркнул Добровольский так, что от дальней стены отвалился изрядный
пласт штукатурки. - Стоять!
Плановика и Любу шатнуло в разные стороны. Красин вытаращил глаза, а гадалка
облокотилась о стену и взялась за сердце.
- Сил моих нет, - простонала она, обвела всех безумным взором, нашла литератора и из
последних сил потянулась, чтобы вцепиться ему в горло, - он дом чуть не подвзорвал!.. В
милицию его, в милицию звоните!..
- Да что случилось? - растерянно спросила Люсинда. - Что такое-то?
- А то, что он всех взрывал! - крикнула Люба и ткнула в Женю пальцем. - Я сама, сама
слыхала! Они возле моей двери сговаривались! Покойник говорит - я тебе денег дам, а ты
по адресу доставишь! А этот ему - далеко больно! А покойник - ну, тогда я накину, езжай,
сынок, езжай, ты ж, говорит, в армии сапером служил, все понимать должен! А этот хрен
кивнул так и пошел, и пошел!
Люба перевела дух.
Все молчали.
- А когда взорвалось, я сопоставила все и поняла - покойник-то бомбы доставлял, а
этот помогал ему! А ты думаешь, я дура, что ли?! Когда сначала про саперов
разговаривают, а потом в доме взрыв гремит! Это как понимать?! Это только так
понимать, что ты и есть бомбист!
- Ой, черт побери, - сказал Володя и выпустил ничейную бабку. - Кино про
террористов!
- Когда вы слышали это, Люба? - спросил Добровольский.
- Да откуда ж я запомню?! Только все равно понятно, раз он сапер и тот к нему с
порученьями, то ясно, чем он занимался!
- Когда? - повторил Добровольский.
- Да в сочельник, когда, когда!
- То есть еще в прошлом году?
- Да как в прошлом-то, когда в этом?! Перед Рождеством, говорю же!
- Ах да, - сказал Добровольский. - В этой стране Новый год перед Рождеством! Как же
это я забыл? И до сих пор вы не известили власти о своих подозрениях?
- Так не было подозрений, пока не бабахнуло! - закричала Люба. - Не было! Это уж
когда бабахнуло, я сопоставила! А этот, - и она опять ткнула в Женю, - этот гад ему
материал подвозил и готовый продукт увозил!
- Да ничего я не делал! - заверещал классик. - Я просто так! Я же не знал!
- Так, - сказал Добровольский и мимоходом подумал, что теперь обязательно сойдет с
ума. - Какие поручения Племянникова вы выполняли?
- Я не выполнял! То есть я выполнял, но это так, несерьезно!..
- Еще раз. Какие поручения Племянникова вы выполняли?
- Да никакие! Ну, возил пакеты!
Он все прикладывал руку к разбитой губе, отнимал ее и с отчаянием смотрел на пятна
крови на пальцах.
- Какие пакеты? Куда возили?
- Да не знаю! Куда он говорил, туда я и возил, а там забирали! На Волгоградский возил!
В Шереметьево, там ко мне таксист подходил! Дядя Гоша говорил, что ему самому
трудно, он детали всякие на заводе вытачивал для людей и просил отвезти!
- Отвезти! - опять закричала Люба. - Ты дом хотел подвзорвать!
- Я не хотел! Я не взрывал! Я не знаю ничего! Это все они, призраки из романа! - Тут
он закрыл лицо руками и понес уж такую околесицу, что никто не захотел слушать.
- Дурдом, - сформулировал жизнерадостный Володя, - хорошо хоть, что я съезжаю.
Всем пока!
И как ни в чем не бывало стал спускаться по лестнице. Жильцы смотрели ему вслед.
- Эва какой! - сказала баба Фима и изобразила, как он спускается. - Гоголь-моголь!
- В милицию надо звонить! - простонала Люба, обессиленная переживаниями и
дракой. - Пусть он за свои деяния ответит, а мы свяжем террористам руки!
- Значит, так, - подытожил Добровольский. - Звонить никуда не будем. Все расходятся
по домам, и никто, - тут он повернулся к Любе, - никуда не звонит!
- Да его хватать нужно!
- Схватят, - загадочно пообещал Добровольский, - когда надо будет! Это ясно?
- Позвольте, - заговорил Владлен Филиппович и застегнул замочек на своем портфеле,
- позвольте не согласиться! Произошел пренеприятнейший инцидент и, так сказать, драка
в полном объеме этого выражения. Мы должны немедленно сообщить в милицию или
хотя бы вызвать участкового.
- Стоп, - сказал Добровольский таким тоном, что невозможно было ослушаться. - Я
говорю, что все будет сообщено в свое время. Убедительно прошу всех разойтись.
Красин пожал плечами, перехватил свой портфель, который никак не застегивался, и
стал спускаться вниз. И бабка увязалась за ним, и они еще о чем-то говорили
недовольными голосами.
- Хорошо, - сказал Добровольский, проводив их взглядом. - Так. Женя, кто пришел к
вам первый?
- А?
- Кому вы открыли дверь?
Классик подумал. В пылу сражения он уже об этом позабыл.
- А... да эта тетка безумная пришла и сказала, что я... я... террорист, а я, ей-богу, только
возил, я же не знал!.. И вообще я писатель, понимаете?
- Понимаю. Кто пришел следом за ней?
- А... Владлен Филиппович. Дальше я не помню, потому что они кинулись на меня и...
Он всхлипнул.
- Крепитесь, - проникновенно произнес Добровольский и участливо пожал его
худосочное плечо.
Олимпиада дико на него посмотрела.
Добровольский же думал только о том, что среди соседей не было тетушки Веры, с
которой жила Люсинда Окорокова.
Жорж Данс, закрыв за собой дверь, некоторое время страдал в ванной, растравляя свои
раны, а когда вернулся в комнату, обнаружил, что ящик письменного стола выдвинут и
рукописи в нем нет.
Сраженный наповал, он сел и обхватил голову руками.
Случилось самое худшее.
Когда лимитчица наладилась в Липину квартиру, Олежка пришел в негодование. Ну,
ладно сосед, еще туда-сюда, приличный с виду человек и все такое, но он столько раз
просил Липу не допускать на его территорию эту самую Люсю!
- Па-азвольте, - протянул он неприятным голосом, - освободите!
- Олежка! - предостерегающе произнесла Олимпиада. - Ты что?
- А ничего, - заявил Олежка, косясь на Добровольского. - Прошу прощения за
семейную сцену, но мне надо сказать Олимпиаде два слова.
- Ну-ну, - напутствовал его Добровольский.
- Меня зовут Олег, - подчеркнуто вежливо представился он Павлу Петровичу. - Я
риелтор и друг Олимпиады. Вот моя визитная карточка.
- Да к чему церемонии, - возразил Добровольский, досадуя на себя за то, что так
злится, а злился он ужасно: внутри все мелко тряслось от ненависти к Олежке. - Мы люди
знакомые!..
И не взял визитку!
Олежка остался с протянутой рукой, в которой была зажата визитка, и рассердился.
Теперь придется хитроумным способом препровождать ее обратно в карман, да еще
Олимпиада не стала разговаривать с ним на площадке, а зашла в квартиру и эту дуру
приезжую за собой потащила!.. Еще не хватает!
Он вошел в квартиру как был, в ботинках и куртке, прошагал на кухню, где Олимпиада
возилась с чайником, и возопил грозным голосом:
- Олимпиада!
Она бросила чайник, повернулась и спросила:
- Что тебе нужно?!
Приезжая дура стояла у окна, прижимая ладони к щекам.
- Липа, я хочу поговорить с тобой без свидетелей. И я требую, чтобы ты попросила
свою подругу... уйти.
Олимпиада прищурилась - верный признак того, что она раздражена и вот-вот скажет
какую-нибудь гадость.
- Я могу попросить тебя уйти. Хочешь?
- Что? - помедлив, спросил Олежка и побледнел. Олимпиада вдруг подумала, что он
всегда бледнел и краснел, будто по собственному желанию.
Добровольский у нее на глазах ни разу не побледнел и не покраснел, даже когда на
крыше ползал и с лестницы падал!
- Липа, я не желаю разговаривать с тобой в таком тоне!
- А я не хочу, чтобы ты обижал мою подругу!
- Какая она тебе подруга, черт побери! Рыночная шлюха!
Люсинда отняла руки от щек и посмотрела печально. И сказала тоже печально:
- Кто бы говорил!..
И вышла из кухни.
Олимпиада бросилась за ней, и Олежка тоже бросился, потому что вдруг начал
понимать, что дело пахнет керосином, и все они оказались в комнате, где в кресле сидел
Добровольский и листал дамский журнал.
Он посмотрел на Олежку с интересом.
Олежка отвернулся.
Почему он не учуял этот самый керосин раньше - непонятно, ведь он вообще-то был
довольно чувствительный мальчик, и интуиция у него развита, и чувство опасности! Все
это у него было, а керосин не учуял.
Прошляпил. Пропустил. Как он мог?!
Нужно было а
...Закладка в соц.сетях
