Жанр: Электронное издание
Ustin-18
...ада не были приверженцами моднейшей женской религии
и веру в мужское тупоумие не исповедовали.
- Хорошо, - сказала Олимпиада, - если это скоропалительные выводы, то что тогда не
скоропалительные?
Добровольский выразительно посмотрел на кофейник. Олимпиада спохватилась,
достала кружки, круассаны и сушки с маком, кому что больше нравится.
- Когда я ползал по крыше первый раз после того, как упал Парамонов, то нашел три
пары следов, - сказал Добровольский, прихлебывая огненный кофе. - Кеды, валенки и
рифленые ботинки. Парамонов был в ботинках. Валенки есть у всех. В кедах в этом доме
ходит только Женя, который выполнял поручения Племянникова и, по слухам, служил в
саперных войсках. Значит, кроме Парамонова и Жени, на крыше был кто-то еще из
жильцов. Когда я спускался, дверь в квартиру Племянникова была открыта.
- Как она могла быть открыта, если квартира запечатана, опечатана то есть?! -
воскликнула Люсинда.
Олимпиада Владимировна, ставшая за последнее время практически профессионалом
по проникновению в опечатанные квартиры, только фыркнула.
- Ничего сложного, - пояснил Добровольский, который, по всей видимости, не был
таким профессионалом, - бумагу можно аккуратно отклеить или подрезать, если есть
острый нож или скальпель, к примеру, а потом снова приклеить. А дверь открыть
ключами.
- Значит, у того, кто открыл, должны быть ключи! - победительным тоном заключила
Люсинда.
- Я уже спрашивал у Олимпиады, нет ли дубликатов у Любы, которая является
старостой этого дома, и она сказала, что нет.
- Нету, нету, - подтвердила Люсинда. - Наших вообще ни у кого нет, потому что тетя
Верочка воров боится до смерти! Она и мне-то ключи только года через два выправила, а
то все сама открывала!
- А мои у Люси, - сказала Олимпиада. - Я тебе говорила!
- А может, это Женька в квартиру залез, если он с Племянниковым водился и
поручения его выполнял?
- Может, конечно. Теоретически там мог быть кто угодно, учитывая, что мы не знаем
ни о каких связях дяди Гоши и вообще не знаем, были они или нет! Мы не знаем, с кем он
разговаривал в своей квартире в тот день, когда его убили, а он разговаривал! При этом
соседи дружно утверждали, что к нему никто никогда не приходил. Это может означать,
что там был кто-то свой, из дома. Но кто?
Обе девицы слушали как зачарованные.
- Если Племянников с кем-то ссорился и этот кто-то был именно из соседей, значит,
кто-то из дома был осведомлен о его... подрывной деятельности.
- Почему?
- Потому что его не просто убили, а именно взорвали и именно в доме! Про взрывчатку
никто не знал. И получается, что мог знать только писатель. Только писатель, - повторил
Добровольский. - Значит, все-таки он...
И глотнул кофе.
- И еще белый плащ и валенки, - сказал он сам себе. - Но это не имеет никакого
значения, если с улицы никто не пришел, а кавалер Олежка утверждает, что никто. Или
имеет?..
Девицы переглянулись.
- Что... имеет? - осторожно спросила Олимпиада.
- Ничего, - быстро ответил Добровольский, - это пока только догадки. Я не понимаю,
почему в квартире Племянникова не было никакой обуви, кроме валенок. Помнишь, в
прихожей стояли валенки?
- Помню.
- Ты что, была у него в квартире уже после того, как он помер? - вскинулась Люсинда. -
А, Лип?
- Была, - призналась Олимпиада. - Я тебе потом расскажу. Мы туда пришли, Павел както
открыл дверь, и мы стали смотреть, что там может быть подозрительного, и нашли...
- Липа, - громко окликнул ее Добровольский. - Ты обещала рассказать потом.
- Хорошо, хорошо! Ну вот, и там в прихожей были только валенки, и больше ничего.
Если он у нас на площадке был в зимних ботинках, значит, хоть демисезонные-то должны
были остаться! Хоть одни!
- Должны, - согласилась Люсинда. - А че? Их не было?
- Не было, только валенки! Ну, допустим, у него всего две пары обуви, но вторая-то
должна была остаться? Он же не ходил летом в валенках!
- Не ходил.
- Вот именно.
- А может, он купить новые собирался, а старые выбросил!
Олимпиада пожала плечами.
Добровольский допил кофе и аккуратно поставил кружку на стол.
Было еще много вопросов, на которые он никак не мог найти подходящих ответов.
Где была тетя Верочка, когда Люсинда ушла к Олимпиаде? Просто отошла на кухню
или в туалет? Или... заходила к Парамоновой, у которой в тот вечер упал с крыши муж?
Почему жизнерадостный сосед Володя объявился только сегодня? Где он был все это
время?
Почему Владлен Филиппович не мог застегнуть портфель после нынешней драки?
Потому, что в пылу сражения сломал замок, или потому, что положил туда нечто
объемное и неудобное? И зачем он пришел к писателю? Гадалка Люба пришла, чтобы
уличить его, а Красин? Ему что понадобилось?
И почему три смерти так разительно отличаются друг от друга?
Или он не прав и смотрит на события только с одной стороны? И как посмотреть с
другой?
Логика подсказывала ему, что все три смерти как-то объединены между собой, но как?
Что общего между взрывом на лестнице, падением с крыши и повешением?
Липа навела его на мысль, которая показалась ему важной: раз Племянников был обут,
а он и вправду был обут, значит, убили его не в собственной квартире! Но как тогда
объяснить, что он оказался подле Липиной двери?! Обулся, спустился на один этаж, в это
время умер и прислонился к двери?!
Чушь, не может такого быть!
Но если не может быть "такого", значит, должно быть что-то другое, это
Добровольский знал совершенно точно.
Племянников был убит, а потом взорвался. Парамонов упал с крыши. Парамонова
повесилась, хотя вовсе не была похожа на самоубийцу!..
- Люся, - спросил Добровольский задумчиво, и они обе моментально перестали
шептаться. - А куда вы шли, когда обнаружили Парамонову?
- За тортом, - с готовностью отозвалась Люсинда. - Тетя Верочка тортика захотела. Я и
пошла. Только на лестнице ко мне Ашот пристал, это мой хозяин с рынка. Прям теперь и
не знаю, как я к нему на глаза покажусь, я ведь его веником отходила!
Вот те на, подумал Добровольский.
- А что Ашот делал на лестнице?
- А-а, он к Любе приезжал, чтобы она ему погадала! Она ему часто гадает, он у нее
совета просит. Я иду, а Любина дверь открывается. И он ко мне сразу - шасть! Ну вот в
точности навроде Липиного хахаля. Ой,
прости. Лип!
- Он мне не хахаль, - мрачно сказала Олимпиада. - Он мне никто!
- Ну и правильно, ты только не расстраивайся, Липочка.
- Да я не расстраиваюсь, с чего ты взяла!
- На наш с тобой век мужиков уж точно хватит, знаешь, как моя мама всегда говорит -
была бы шея, а хомут...
Добровольский вдруг рассердился:
- Мы говорим про Ашота, Люся! Он вышел, и что дальше?
- Ну, он злой был как собака, что-то там она ему не правильно нагадала! А она говорит,
надо, мол, приезжать чаще и не на пять минут-то, гаданье, мол, серьезное дело! А когда
она дверь закрыла, он и полез ко мне! Ну... мы подрались маленько, на улице уже, а потом
я в подъезд ломанулася и к Липе забежала, а Ашот давай в дверь барабанить! Уж и не
знаю, что было бы, если бы Владлен Филипыч сверху не пришел! А он пришел и вежливо
так спрашивает Ашота, вам, мол, Олимпиаду Владимировну, что ли, нужно? А тот ничего
не сказал, только ботинком саданул в косяк и вниз побежал.
Добровольский подумал:
- Красин шел сверху?
- Да, вроде бы сверху. А так я не помню! Я ж... того, думала, убьет меня Ашот,
проклятый! Гадать он приехал! Все гадает! А Люба говорит, нечего, мол, на пять минут
приезжать, гадание дело-то серьезное! А он ей на это...
- Постойте, - остановил ее Добровольский. - Выходит, Ашот был у Любы только пять
минут?
- Ну да. Люба так сказала. А потом он стал ко мне приставать, и я его веником,
веником!.. Ну, он сел в машину да уехал, вот и все.
- Вы видели, как он уехал?
- Видела, я же к Липе забегала! Дверь была открыта, хахаль исчез, и я в окошко
посмотрела, как машина поехала.
- Так, - сказал Добровольский. - А где был... хахаль?
- За сигаретами ходил, - объяснила Олимпиада. - Он мне потом сказал.
- То есть теоретически, - подытожил Добровольский, - и тот, и другой могли в это
время зайти к Парамоновой в квартиру и убить ее. Верно?
Воцарилось молчание. Обе девицы обдумывали эту новую страшную мысль.
- Какой ужас, - прошептала наконец Олимпиада, и Люсинда согласно покивала. - Я не
знаю, как нам дальше жить?..
Ответа на этот вопрос не знал никто, и Добровольский неожиданно заторопился
домой. Люсинда сказала, что она тоже, пожалуй, пойдет, тетя Верочка заждалась, а
гитара пусть здесь побудет, можно?
Олимпиада, вдруг сильно расстроившаяся из-за того, что Добровольский уходит,
сдержанно кивнула.
Как он смеет уходить? Разве не он целовал ее на кухне такими поцелуями, которые уж
решительно ни в чем не оставляли никаких сомнений и после которых у нее еще долго
звенело в затылке?! Разве не он сказал ей, что все будет хорошо? И что значит хорошо,
если он сейчас уйдет? Это значит, что он будет ей покровителем и "самым большим
девочкиным другом", как бегемот из мультфильма?!
Ничего этого она не могла произнести вслух и очень сердилась от того, что
Добровольский, похоже, и так обо всем догадался, потому что черные глаза его смеялись
и, казалось, говорили: извини, дорогая, я отлично понимаю твой пыл, но поделать ничего
не могу. У меня есть дела поважнее.
Поважнее, чем ты.
Олимпиаду это взбесило.
Она даже не пошла их провожать, и, громко разговаривая, они вышли на лестницу, и
она из комнаты крикнула:
- Пока! - на Люсиндино "до свидания".
Завтра я уеду на работу в семь утра, пообещала себе Олимпиада Владимировна, а
приеду в пол-одиннадцатого вечера. Запрусь на все замки и никому не открою, даже если
они станут рваться и выть под дверью, пусть знают!..
Я докажу вам, что мне все равно!
Ее коварным планам не суждено было сбыться, потому что ровно через минуту тишина
в подъезде лопнула и разлетелась от жуткого вопля. Олимпиада даже не поняла, кто
вопит. Ни секунды не думая, она рванулась в прихожую, открыла дверь и протиснулась на
площадку.
Добровольский уже бежал по лестнице.
- Откуда это, Павел?!
- Снизу, - сказал он, не останавливаясь.
Он бежал так быстро, что Олимпиада моментально потеряла его за поворотом
лестницы.
Внизу тошнотворно пахло чем-то тяжким и непонятным, так что у Олимпиады сразу
стало как-то жирно во рту, словно она выпила стакан растопленного сала, и ее сильно
затошнило.
Крик повторился, и шел он из квартиры, где жили Люсинда с тетей Верочкой.
На площадке появился Владлен Филиппович в пижаме, и ничейная баба Фима
выглянула, и замаячило бледное Любино лицо.
Добровольский толкнул Люсиндину дверь, она открылась, и волной оттуда хлынул
запах, ужасный, как атомная война.
- Не ходи сюда! - приказал Добровольский Олимпиаде.
Он пропал в квартире, а Олимпиада осталась с соседями.
- Фу-у! - протянула Фима. - Чегой-то воняет так?
- Газ, кажется, - сказал Владлен Филиппович. - Надо бы дверь на улицу открыть, как
бы не рвануло!
Олимпиада сбежала вниз и открыла дверь.
Из квартиры, шатаясь, вывалилась Люсинда. Она держалась за горло, и слезы текли у
нее из глаз.
- Люся! - крикнула Олимпиада. - Люська, ты жива?!
И за руку потащила ее на улицу, а та сопротивлялась и все силилась что-то сказать. Но
голос ее не слушался, только сильные спазмы прокатывались по горлу.
- Люська!
- Вызывай "Скорую", быстро! - крикнул Добровольский. - Быстро, Липа, быстро! Она
еще жива!
Под мышки, мешком, он тащил тетю Верочку. Ноги у нее безжизненно ехали, валенок с
одной упал, и сбившийся носок открывал бледную венозную кожу.
- Батюшки-светы! - ахнула Фима и высунула из двери остренькое морщинистое личико,
чтобы все получше рассмотреть, а Красин поднял брови так высоко, что они только чудом
не оказались с другой стороны черепа.
Кенгуриными прыжками Олимпиада помчалась в свою квартиру и сорвала со стены
тяжеленную телефонную трубку. Ей казалось, что не соединяется очень долго, и, когда
соединилось, она еще никак не могла взять себя в руки, чтобы толком объяснить, что
случилось и где они живут. Так и не поняв, обещала "Скорая" приехать или ее просто не
стали слушать, она вернулась на первый этаж, где никого уже не было, и выскочила на
улицу. Тетя Верочка лежала на лавочке - одна рука упала, и пальцы, свесившись до земли,
оказались в прозрачной талой мартовской луже. Люсинда стояла в этой луже на коленях и
пыталась делать что-то не слишком понятное - то ли искусственное дыхание, то ли
массаж сердца.
Олимпиада была совершенно уверена, что Верочка умерла, что поправить уже ничего
нельзя, и страшно изумилась, когда приехавшие на "Скорой" молодые парни хищно
поволокли Верочку в микроавтобус и стали что-то колоть ей и совсем по-другому, не так
как раньше Люсинда, массировать, и резкими голосами задавать вопросы, когда и чем она
отравилась.
- Тетя Верочка, - жалобно позвала Люсинда, поднявшись с коленей. Джинсы у нее
потемнели от талой мартовской воды, и руки она сложила на груди, как будто молилась. -
Тетя Верочка, не умирай!..
Все бестолково суетились и заглядывали парням за плечи, и потом в одну секунду
"Скорая" уехала.
- Страсти какие! - со сладким ужасом сказала баба Фима. - Мрут и мрут людишки, как
мухи!
- Может, еще спасут, - пробормотал Владлен Филиппович и, кажется, едва удержался
от того, чтобы перекреститься.
Лишь только Люба ничего не сказала, и Олимпиада увидела, как за ней медленно и
бесшумно закрылась дверь подъезда.
- Пошли, - предложил Олимпиаде Добровольский. - Мы больше ничего поделать не
можем.
- А... Люська?
Добровольский хмуро глянул на нее:
- Она уехала со "Скорой". Ты не заметила?
Олимпиада пожала плечами. Она не заметила.
Они вернулись в подъезд к распахнутой двери Верочкиной квартиры на первом этаже,
и Добровольский вдруг приостановился, подумал и вошел туда.
- Павел! - крикнула Олимпиада. - Туда нельзя!
- Никак нельзя, - подтвердил Красин. - Необходимо вызвать компетентные органы, а
нам заходить нельзя!
- Какие такие органы? - презрительно фыркнула баба Фима. - ОГПУ, что ли? Так его
нету, ОГПУ-то, разогнали давно! А нынешние что могут?..
- Это он! - вдруг сказал кто-то замогильным голосом, и все как по команде подняли
головы. - Это он! Вы не понимаете! Никто не понимает!
- Чего мы не понимаем? - устало спросила Олимпиада у Жоржа Данса. - О ком вы
говорите, Женя?
- Он убивает всех, - медленно и торжественно произнес писатель и будущий классик. -
Мой роман. Он вырвался и зажил самостоятельной жизнью!
- Вам выспаться надо, - посоветовала Олимпиада и оглянулась на открытую дверь. - Вы
сами не знаете, что говорите.
- Почему же, - сказал Добровольский, появляясь на пороге. В руках у него были кипы
растрепанных серых листов. - Это ваш роман?
Жорж Данс величественно кивнул со ступенек.
Он чувствовал, что все внимание приковано именно к нему, и наслаждался этим, и
больше ни до чего ему не было дела.
- Он исчез из моего дома, - объявил он, - чтобы начать самостоятельную жизнь. Он не
мог оставаться взаперти.
Красин пожал плечами и посмотрел вопросительно.
Добровольский вышел на площадку и захлопнул за собой дверь квартиры.
- А когда ваш роман зажил самостоятельной жизнью? - помедлив, спросил он.
- Совсем недавно.
- Когда именно?
- Сегодня вечером. После того как они все, - тут Жорж повел рукой, - после того как
они покусились на меня. То есть покушались! Роман вышел в мир, и теперь его не
остановить! Даже даты совпадают, все до одной совпадают! Как я мог так угадать!..
- Роман пропал сегодня вечером? - повторил Добровольский. Вид у него был ужасный.
- Правильно я понял?
- Да, - величественно согласился Жорж. - Теперь не только вы, теперь все поймут! И
его не остановить! Нет, не остановить!.. Он на свободе!
Он снова повел рукой и медленно и величественно стал подниматься по ступенькам.
На верхней вдруг споткнулся, потому что был в шлепанцах, и чуть не упал, и это
несколько подпортило финал.
Красин вздохнул и постучал себя по лбу, и посмотрел на Олимпиаду с Добровольским,
словно призывая их разделить его мнение. Пожал плечами и пошел к себе в квартиру.
- Что это значит?! - спросила Олимпиада у Добровольского. - Что это все может
значить, черт возьми?!
- Я думаю, что тебе нужно остаться сегодня у меня, вот что это значит, - сказал
Добровольский. - Пошли.
Ах да!.. Нужно же было подумать о чем-то важном. О чем-то очень большом и
неудобном, что мешает нормально жить, - просыпаешься утром в уверенности, что все
нормально, что скоро весна и хорошо бы купить новые джинсы и туфли на каблуке, а
потом вспоминаешь, что теперь все по-другому. Все заслонило это большое и неудобное,
и невозможно ни обойти его, ни забыть о нем.
В нашем доме убивают людей.
Мрут и мрут, как мухи, сказала ничейная баба Фима.
Олимпиада так устала, что не могла думать, это большое и неприятное покачалосьпокачалось,
да и упало на нее, и придавило, и теперь она почти не может дышать.
Добровольский пришел и сел рядом, на неудобный угловой диван, где Олимпиада
пыталась дышать, и открыл компьютер. Олимпиада видела, как двигаются его руки,
открывающие серебряную крышку. Компьютер был странный, совсем плоский,
серебряный, с яблочком на крышке, которое засветилось молочным светом, когда
Добровольский его включил.
Покосившись на нее, он понажимал на кнопки и стал проворно печатать, кажется, пофранцузски.
Олимпиада смотрела телевизор. Огромный, как озеро, на широченных слоновьих
ногах. Может, это телевизор упал и придавил ее и теперь она не может дышать?..
Всхлипнув, она закрыла глаза.
Добровольский печатал и на секунду перестал, когда она всхлипнула.
- Давай я положу тебя спать!
- Нет.
- Тогда, может, чаю дать? С ромашкой?
- Нет.
- Как хочешь.
Сбоку она видела его щеку, заросшую черной разбойничьей щетиной, на ней лежал
молочный свет от компьютерного яблочка. Рукава он опять закатал, словно приготовляясь
к черной работе, а сам сел печатать на компьютере!
Он ей так нравился, что было перед собой неловко. Вот так бы сидела и рассматривала
его, если бы то большое и неудобное не давило на нее, мешая вдыхать и выдыхать.
Но когда он сел рядом, дышать стало легче, как будто он сразу разделил с ней тяжесть.
На двоих не так тяжело.
- Не смотри на меня, - буркнул Добровольский, не оборачиваясь. - Ты меня смущаешь.
Олимпиада покорно отвернулась и стала смотреть в телевизионное озеро.
Нет, в пруд. В телевизионный пруд. Озеро не может быть правильной формы, а пруд
может. В парке Екатерининского дворца в Царском Селе именно такие пруды -
прямоугольные, гладкие, с темной водой, будто перетянутые гладким шелком.
Вот настанет май, и можно на несколько дней поехать в Питер.
Там будет ветрено и очень просторно, как бывает только в Санкт-Петербурге, даже
когда по улицам слоняются толпы туристов. Над Петропавловской крепостью будет сиять
холодное северное солнце, и голуби на ступеньках Казанского собора будут, треща
крыльями, расплескиваться в разные стороны, когда мимо проедет мальчишка на
велосипеде. Такси повезет ее, Олимпиаду, по Московскому проспекту, длинному и
широкому, таких проспектов почему-то нет в Москве! Когда машина остановится на
светофоре, Олимпиада станет таращиться в разные стороны, каждый раз с новой
радостью узнавая этот город, его серый камень, его шпили и башни, его сдержанную
строгость и простор проспектов и тесноту подворотен и дворов. Когда бы Олимпиада ни
приехала в Питер, она каждый раз почему-то обязательно видела целующуюся парочку,
словно город так подмигивал ей и говорил, что тут у нас ничуть не хуже, чем в Париже! В
прошлый раз парочка целовалась у проходной Кировского завода. Было хмурое холодное
утро, прохожие с замкнутыми питерскими лицами спешили по делам, пахло морем и
автомобильными выхлопами - немыслимое сочетание!.. Парочка целовалась под дождем -
очень юные, наивные птенцы, которым дико не хотелось расстаться даже на полдня.
Люди выходили из проходной и старательно и участливо обходили парочку, и в этом тоже
было какое-то особое питерское ощущение - молодости, скрытого огня, близости небес.
Она будет гулять там одна, совершенно одна, наедине с городом и рекой и...
По правде говоря, было бы значительно лучше, если бы там с ней гулял Добровольский.
- А? - спросил он рядом. - Что ты сказала?
Она ничего не говорила, но он, наверное, услышал ее мысли.
- Ты любишь Петербург? - бездумно спросила Олимпиада.
- Да, - ответил Добровольский, не отрываясь от клавиш. - Очень. А что? Мы туда
уезжаем?
Олимпиада промолчала.
Телевизионный пруд залился ярким светом, и в нем открылась сцена, а на сцене
появились какие-то беспечные люди в блестящих нарядах. Олимпиада стала смотреть на
людей.
Добровольский снял с груди телефон - мотнул бычьей шеей - и положил его рядом с
компьютером, и опять застучал по клавишам. Мобильник протестующе пискнул.
- Ну? - спросил Добровольский у телефона. - Чего тебе не хватает?..
- Мне? - удивилась Олимпиада, поглощенная зрелищем блестящих девушек. Они
громко пели, махали гривами и почему-то то так, то эдак оглаживали свои бюсты, хотя
песня была вовсе не про бюсты, а про часики и стрелочки. Олимпиада все пыталась
понять, при чем тут бюсты, и это ей никак не удавалось.
- Нет, телефону, - задумчиво сказал Добровольский и опять застучал по клавишам.
Олимпиада вдруг заинтересовалась:
- А что ты делаешь?
- Отправляю файл. Помощнику, в Женеву.
Он вдруг засмеялся и крепко потер ладонями лицо, на миг оторвавшись от
компьютера.
- Он, бедный, уже три раза спрашивал, чем я занимаюсь в России! Он швейцарец, и ему
кажется, что мои русские корни наконец-то проявились и я сошел с ума.
- Почему сошел?
- Потому что я приехал, чтобы тихо и без лишнего шума закончить дело. Мы готовили
его три года! Три! А я вместо этого занимаюсь уголовными преступлениями!
- Дело? - переспросила Олимпиада. - Ах да! Ты же сыщик!
- Я не сыщик, я бухгалтер. Ну, почти бухгалтер.
- Как?! А ты же говорил, что нарком или командарм!
- Нет, не командарм, - сказал он и засмеялся. - Я комиссар финансовой полиции. Я
занимаюсь безопасностью счетов, банковских операций и всякое такое. Очень скучно.
- А что за дело?
Он разговаривал с ней, и Олимпиада совершенно забыла о том, что не могла дышать, и
забыла, что надо делать над собой усилия и еще как-то соотносить себя с тем большим и
неудобным, что было теперь в ее жизни.
- У вас в России был такой бизнесмен, Дмитрий Белоключевский. Он очень известен
во всем мире. Помнишь?
Конечно, она помнила! Несколько лет назад его посадили за какие-то грехи, то ли за
уход от налогов, то ли за открытие подпольных счетов, то ли за политические амбиции, а
компанию "Черное золото", которой он владел, моментально раздергали на мелкие части
и растащили. Кажется, это называлось - борьба с олигархами. Он сидел не слишком долго,
его пожалели и выпустили, но с тех пор Олимпиада о нем ничего не слышала.
- У него были счета, в том числе и в Швейцарии, с которых в один прекрасный день
исчезли все деньги. Мы искали его деньги и восстанавливали схему, по которой они были
уведены.
- И ты нашел? Его деньги?
Добровольский пожал плечами.
- Нашел. А что толку? Вместо того чтобы сдать русской... российской прокуратуре всю
схему и ее создателей, я думаю, кто мог убить тетю Верочку!
- А... он жив?
- Кто?
- Белоключевский.
- Конечно. С ним все в порядке, у него, по-моему, сын родился. Когда мы виделись в
последний раз, он был озабочен именно этим сыном, и мои умозаключения его не
интересовали.
- А на что он живет?
Добровольский пожал плечами:
- Понятия не имею. Но он не бедный человек. Почему тебя интересует его финансовое
положение?
Олимпиаду решительно не интересовало финансовое положение бывшего олигарха. Ей
просто хотелось разговаривать с Павлом Петровичем, неважно о чем. Можно о финансах
и олигархах.
Она придвинулась к нему и заглянула в компьютер.
- А что ты отправляешь?
- Обычный видеофайл. Я хочу, чтобы мой помощник все выяснил про вашего соседа
Володю и еще, служил ли писатель в саперных войсках.
- Володя?! - поразилась Олимпиада Владимировна. - При чем тут Володя?! Да его и
дома ни разу не было с тех пор, как все началось.
- Откуда ты знаешь, что его не было дома?
- Да он не вышел ни разу!
- Вот именно. А дома он был, - сказал Добровольский и потянулся, - я точно знаю. Его
мотоцикл каждый день исправно появлялся на стоянке рядом с твоей "десяткой". Я
проверял.
Олимпиада медленно моргала.
- Конечно, теоретически у него может быть где-то здесь еще одна квартира, но вряд ли.
И в окнах свет горел. Сложно зашторить окна так, чтобы с улицы не был виден свет. В ту
ночь, когда мы лезли с крыши, я осмотрел окна твоей подруги, там действительно щиты, а
окна Володи как раз над ними. Там горел свет, совершенно точно.
- Володя? - переспросила Олимпиада. - Да быть такого не может!
- Больше никто не подходит, - произнес Добровольский задумчиво. - По крайней мере,
на роль партнера господина Племянникова. Должен быть кто-то, имеющий свободу
передвижения и свой! В квартире Племянникова разговаривали в день убийства, а из
чужих никто не приходил. К нему вообще никто не приходил, так сказали Парамоновы, а
от них вряд ли что-то укрылось бы. Они же... общие... я забыл, как это называется порусски.
- По-русски это называется общественники, - растерянно подсказала Олимпиада, - ты
что, думаешь, это Володя всех убил?!
- Про всех я не знаю, но Племянникова - вполне возможно. Тогда понятно, как слесарь
оказался возле твоей двери и в ботинках, а не в домашних тапочках, если после разговора
они из квартиры Племянникова спустились к Володе. - Он опять потянулся. - Сейчас мой
помощник на него посмотрит, отправит запросы, и все станет ясно. Если Племянников
работал на него, а не на писателя или на тетю Верочку, к примеру, значит, он должен
быть где-то засвечен.
Олимпиада замотала головой. Она ничего не понимала.
- При чем здесь тетя Верочка?
- Ни при чем, - буркнул Добровольский. - Шутка.
- А что значит - засвечен?
- Липа, так не бывает, чтобы люди не оставляли следов!
...Закладка в соц.сетях
