Жанр: Электронное издание
Ustin-18
...таковать так, чтобы Олимпиада даже в голову не смогла взять, что он в
чем-то виноват, чтобы она даже думать об этом не смела... Но как атаковать, когда чужой
здоровый мужик, похожий на шкаф, так неторопливо сложил журнал, аккуратно вернул
его на столик и свободно положил ногу на ногу?!
Чужой мужик ведет себя как хозяин в доме, где истинным хозяином был Олежка?! Или
уже не был?
- Липа, - произнес он просительным, совсем не атакующим голосом и покосился на
Добровольского. - Липа, сделай так, чтобы она ушла!
- Нет, - это вступил Добровольский, - все будет не так. Сейчас я спрошу, а Люся
ответит. Вы ответите мне, Люся?
Вид у Люсинды был совершенно несчастный и растерянный.
- Что? - едва слышно спросила она.
- Когда Парамонова сбросили с крыши, ваша тетя смотрела телевизор, а вы устали от
шума, потому что тетя включает звук на полную громкость, да? Вы не слышали никакого
падения, вы решили подняться к Липе, так? Просто потому, что вам надоело сидеть в
комнате и смотреть на железку, которой закрыто ваше окно, правильно?
- Да, - согласилась Люсинда и бросила взгляд на Олимпиаду. - Только я не виновата,
Липочка! Я правда не виновата!
- В чем? - тупо спросила та.
Люсинда отвела глаза. Олимпиаде стало страшно. Она походила по комнате и
остановилась напротив Люсинды.
- В чем ты не виновата?! - почти крикнула она. - Или это ты сбросила Парамонова с
крыши?!
Тетя Верочка смотрела концерт. Она очень любила, когда "передавали" концерты, ей
нравилось рассматривать наряды, бриллианты, прически.
Она, конечно, слышала, что бриллианты на сцену они надевают поддельные, все эти
красотки и красавицы, но не верила этому. Кто же станет носить поддельные бриллианты,
когда есть натуральные! Вот Муслим, когда поет, его брильянт так и сверкает, так и
сверкает, какой же он поддельный, самый что ни на есть настоящий!
Тетя Верочка очень любила Муслима Магомаева и Тамару Синявскую и однажды
написала "в редакцию", чтобы они спели дуэтом в новогоднем "огоньке". Они спели, и
тетя Верочка чувствовала себя причастной к великому - она попросила, написала заявку, и
они спели!
Давно это было, а тетя Верочка все вспоминала. Все переживала свой тогдашний
триумф - так ей представлялось - и внимание к своей персоне со стороны "редакции".
Нынешние не такие. Вон скачет одна - джинсы рваные, да и те до половины попы, на
ногах сапоги мушкетерские, на титьках кофта голая бантом завязана, а ногти-и-и! Такими
ногтями только драть кого-нибудь! Да и поет так себе, ох, так себе!
Тетя Верочка очень любила порассуждать о том, у кого "есть голос", а у кого его вовсе
нет, и получалось, что ни у кого нет, только у Баскова одного и есть. И он молодец, голый
по сцене не скачет, а уж как поет, как поет, прямо слеза наворачивается!..
Тетя Верочка еще посмотрела на ту, которая скакала по сцене, так и эдак оценила - все
не то! И переключила телевизор на другую программу. Там шла юмористическая
передача, это тетя Верочка тоже очень любила и даже заулыбалась от предвкушения и
подвинула поближе тарелку с семечками.
Лузгать семечки и смотреть юмористическую программу - что может быть лучше!
Шелуху она сплевывала прямо на пол, лень было встать и подстелить газетку. За годы
жизни с племянницей она так привыкла к тому, что та придет и все уберет, что ничем
себя не утруждала.
В телевизоре пожилая, сильно накрашенная женщина изображала маленькую девочку -
на голове у ней были навязаны банты, в руках кукла, а сама в штанах на лямках, потеха! И
говорила женщина сюсюкающим голосом, якобы детским, про то, как у ней, у девочки,
мать с отцом подрались, а дед, за которым бабка не уследила, вместо самогона выпил
керосину! Керосину выпил, ну надо же такое придумать! И смешно так, просто сил нет!..
Как же это он мог выпить керосину, ведь это ж какую выдержку надо иметь, чтобы
проглотить-то его!.. Ой, ну чего только люди не удумают!
Тетя Верочка проворно лузгала семечки, наслаждаясь шутками, а потом пожилая тетка
в комбинезоне ей надоела - все говорит и говорит, все сюсюкает и сюсюкает, как будто и
вправду маленькая! Какая она маленькая, она маленькой небось пятьдесят лет назад была,
как и сама Верочка! И почему это люди не понимают ничего? И на велосипед она копит!
Как она может копить-то, сколько он стоит, тот велосипед? Кто это ребенку такие
деньжищи даст?
Тут Верочка окончательно запуталась между теткой и девочкой и опять переключила.
Передавали про секс. Она послушала немного и плюнула с досады - ну что мелют, что
мелют! Сами не знают что, только бы языком почесать! И дядька, главное, солидный,
привлекательный, а туда же! И как это люди глупости такие говорят?! Вон когда в
семьдесят четвертом она, Верочка, замуж вышла, про этот самый секс вообще
никто не слыхал! Свекрови тогда квартиру на производстве дали, вот эту самую, в которой
Верочка сейчас обитает, и жили в ней свекровь со свекром покойные, бабка, тоже
покойница, они с мужем за занавеской и мужнина сестра с ребеночком. Родила от когото,
пойди пойми от кого, и принесла в подоле матери с отцом! Вот и весь секс. И ничего,
не померли они без секса-то! Славик родился, и все без секса! Но слушать было
интересно, хоть и срам.
Эту передачу Верочка досмотрела до конца, а потом вернулась туда, где передавали
концерт. Он все еще шел, и Верочка сделала звук погромче. Кто-то, не поймешь, мальчик
или девочка, пел про котенка - котенок, мол, ты мой родной! Вот какие чувства
демонстрировал то ли мальчик, то ли девочка. А бриллиантов - Верочка посмотрела -
никаких нет!
Ох-хо-хо. Плохой концерт. Скучный. Бриллиантов мало.
Скорей бы, что ль, племянница пришла, накормила, напоила и почитала бы что-нибудь
из журнала. Она всегда журналы притаскивает от той, со второго этажа, хотя Верочка сто
раз племяннице говорила, что та ей не подруга. Ну что это за подруга! Богатая, при
женихе, образованная чересчур, и бабка ее тоже образованная была, а мать алкоголичка!
Хоть когда-то и говорили про нее, что она "звезда отечественного спорта", что она
"надежда сборной", и даже по телевизору показывали! Но тетя Верочка всегда
подозревала, что дело нечисто - как это нормальных людей могут в газетах пропечатывать
и называть "звездой спорта"! Небось спала там с кем попало, это мы отлично понимаем,
хоть и сексу не обучены, вот и спилась через это дело.
Тетя Верочка очень не одобряла разврат и сама всегда себя соблюдала, до секса не
допускала, да и не было его раньше, секса-то, и ничего!
А племянница должна подруг выбирать из своего круга. Вот работает она на рынке,
значит, и девочек надо таких же, как сама, подыскивать, попроще, попонятней. А эта, со
второго, заманит ее чем-нибудь, вот хоть журналами, или, может, разносолов там каких
ей наставит, и сбивает с пути! И с гитарой привечает, хотя сто раз говорено, выбросить ее
надо, гитару эту, одна пыль от нее - тут тетя Верочка длинно зевнула.
Ей нравилось чувствовать себя хозяйкой положения, так сказать, матроной, во всех
отношениях положительной. Вот племянницу горемычную подобрала. На улицу не
выкинула, а держит у себя, дает угол и принимает родственное участие. Жаль только, что,
выйдя на пенсию, Верочка растеряла всех подруг - не с кем обсудить свое житье-бытье,
свое хорошее к племяннице отношение, не с кем поделиться и пожаловаться тоже некому.
Вот и приходится разговаривать самой с собой, когда племянницу унес черт на второй
этаж!
Может, запретить ей туда дорогу? Это очень просто - сказать, чтоб не смела туда
ходить, она и не станет. Куда же ей деваться от тети Верочки? В Москве ни кола ни двора,
а та, со второго, жить ее к себе не возьмет, небось, не такая она, как Верочка, добрая и
справедливая!
Думать о том, что можно запретить и больше не разрешать что-то другому человеку,
было приятно, и тетя Верочка сразу как-то приободрилась и стала думать, как она
запретит.
Так она и сделает. Сейчас племянница явится, и Верочка ей скажет: нечего шататься
по чужим квартирам, сидела бы себе дома, делами бы занималась, - тут она опять длинно
зевнула.
Вечер никак не кончался, и вообще все дни у Верочки были длинные-длинные,
скучные, одинаковые. Одна отрада - телевизор, да племянница, может, вкусненького
приготовит.
Вот в прошлый раз захотелось торта, и племянница за ним пошла было, но тут эта
Парамонова, старая дура, взяла и повесилась!.. И осталась Верочка без торта.
Ее не особенно интересовали дела, творящиеся в доме. У нее на окнах щиты железные,
и дверь тоже железная, а что там за щитами и дверьми, нам дела нет, пусть хоть они все в
преисподнюю провалятся! Вот взрыва Верочка испугалась, потому что взрывом-то весь
дом могло завалить вместе с ней! Она даже сыну звонила, жаловалась, все подъезжала,
чтобы они ее к себе забрали, стара, мол, зажилась на этом свете и все такое, но они не
забрали. Тетя Верочка и не собиралась никуда переезжать и попытку предприняла просто
так, для проверки сыновних чувств.
Впрочем, на сыновние чувства ей тоже было почти наплевать.
Да где это племянница пропала, пора бы уж ей домой вернуться! Знает же, что тетка
одна и... скучает. Она почти всегда скучала, с тех пор, как ушла на пенсию.
В дверь позвонили, когда Верочка начала задремывать под программу "Чрезвычайное
происшествие". Эту программу она тоже очень любила, потому что та ее пугала, а
пугаться тетя Верочка любила. Напугавшись как следует, она вроде лучше себя
чувствовала и радовалась тому, что сама в такой безопасности.
Она даже не сразу поняла, что звонят, открыла глаза и некоторое время таращилась в
телевизор, думала, что звон идет оттуда. Но там ничего не звонило.
Только когда прозвенело во второй раз, она поняла, что это наяву, а не в телевизоре.
Да кто ж там трезвонит-то, ночь-полночь на дворе, седьмой час! Небось племянница
полоумная ключи позабыла!
Верочка долго выбиралась из кресла, выбралась и зашаркала валенками к двери,
наступая на шелуху от семечек. Шелуха лопалась с приятным тихим звуком.
Посмотрев в "глазок", Верочка с удивлением обнаружила, что это не племянница
вовсе. Позвонили еще раз - в "глазке" Верочка видела, как человек поднял руку и нажал
кнопочку.
- Сейчас-сейчас! - крикнула Верочка. - Открываю!
Она долго возилась с замками, которых было очень много, а когда наконец открыла,
гость выражал все признаки нетерпения.
- Что это вы так поздно? - негостеприимно спросила Верочка, удивленная визитом. -
Ночь скоро!
- Я ненадолго, - сказал гость. - Тут вам... почитать.
- Что? - не поняла Верочка.
- Да вот, берите! - И в руки ей плюхнулась объемистая пачка бумаги, в которую раньше
в бакалее заворачивали селедку.
- Мне не надо! - стала отказываться она, которой не нужна была никакая бумага. -
Зачем это?
- Может, пройдем, и я все вам объясню.
Недовольная Верочка, у которой руки были заняты бакалейной бумагой, повернулась,
чтобы идти в комнату, и... все.
Она даже боли не почувствовала, только чернота вдруг упала и накрыла ее.
Чернота и тишина.
- Нет, - сказал Добровольский совершенно спокойно. - Люся не убивала Парамонова.
Она долго сидела дома, соскучилась и пошла к тебе, Липа. Тебя не было, потому что ты...
- Да-да, - нетерпеливо крикнула Олимпиада, - я выносила мусор и упала, а ты
выгуливал кота, я помню, и дальше что?
- Тебя не было, зато был твой... кавалер.
- Я... спал, - сказал Олежка, с каждой минутой все отчетливее осознавая, что дело его
плохо. - Ну и что? Я ничего не слышал!
- Люся позвонила, он открыл и... что было дальше?
- Ничего, - мрачно ответила Люсинда и посмотрела в сторону. - Больше ничего не
было.
- Это не правда, - спокойно сказал Добровольский. - Что было на самом деле?
Молчание.
- У-уф, - выдохнула Олимпиада и сделала зверское лицо:
-Люська, кончай темнить! Что случилось?!
- Липочка, я ни в чем не виновата! Он... он сам ко мне полез!
- Кто?! - поразилась Олимпиада Владимировна.
Несчастная Люсинда кивнула на Олежку, который вдруг шагнул назад и сначала
посмотрел, куда бы ему упасть, и рухнул в кресло. Вышло очень красиво.
- Я-я-я?! - закричал он из кресла. - Я к тебе полез?! Что ты врешь, дура?! Ты меня с
кем-то перепутала! Это к тебе на базаре урюки лезут, а я не лез!
- Что значит... полез? - растерянно спросила Олимпиада.
- Ну, то и значит, - измучившись, выдавила из себя Люсинда Окорокова. - Он сказал,
что раз я слов не понимаю, то он меня... делом проучит! И стал тащить на диван. Он
сказал, что ты ушла надолго и, в общем, он... он, в общем, успеет.
- Про диван я не догадался, - задумчиво проговорил Добровольский. - Я думал, что вы
просто... вступили в дискуссию, он вас ударил, и все.
- Я не виновата, Липочка! - опять крикнула Люсинда. - Я не виновата! Я вырвалась, и
он... он...
- Да я тебе ничего не сделал, что ты врешь! - Олежка попытался встать, но раздумал и
остался в кресле. Он решительно не знал, какие воспитательные меры воспоследуют со
стороны Олимпиады, и поэтому предпочел пока побыть подальше - сидячего не бьют, как
и лежачего! Как его бить, сидячего-то?
Да и что такое случилось?! Виноватым он себя не чувствовал нисколько.
- Он вас ударил, - подсказал беспощадный Добровольский. - По лицу. Вы выскочили из
квартиры, побежали вниз, и тут мы вас застали, между первым и вторым этажом. Вы
держались за щеку и наврали нам про то, что услышали с улицы какой-то звук и пошли
узнать, что случилось.
- Стойте! - крикнула Олимпиада. - Замолчите все!
Она тяжело дышала, и щеки у нее были очень красные.
- Олег, - сказала она, - что произошло? Ты можешь мне объяснить?
- Да она все врет! - как попугай, повторил Олежка. - Она приперлась и стала тут
бузить, ну, я и... приструнил ее маленько.
- Ты ударил... Люську?!
- Нет! Она все врет, говорю же! Я тебя сколько раз просил, чтобы ее здесь не было! Я
этих шлюх рыночных не выношу!
- Не выноси-ишь? - протянула Люсинда, и глаза у нее прищурились. - Не выносишь, а
под юбку мне лез! Говорил, что Липа ничего не узнает, что я тебе давно... глаза мозолю,
хвостом перед тобой кручу! Что сама напрашиваюсь, раз сюда таскаюсь!
- Да что ты ее слушаешь?! Она врет! На базаре там небось всем дает, вот и придумала!..
Проститутка!
- Он тебя... в кровать тащил, что ли?! - округлив глаза, вопросила Олимпиада и
повернулась к Люсинде. - Ты пришла ко мне в гости, а он решил тебя по-быстрому
трахнуть?!
Люсинда мрачно кивнула:
- То все говорил - пошла, мол, вон, а тут вдруг такое!.. Говорит, тебе же все равно с
кем, а я не могу, с ума схожу с этой рыбой мороженой. С тобой то есть, Липа! Ну, я его и
толкнула, а он мне... по морде.
- Да врет она! Ты что, не видишь?!
- Да ты же ничего не можешь! - с безмерным удивлением выговорила Олимпиада. - Раз
в год, да и то не в каждый! А ты, оказывается, гигант секса?!
И тут она размахнулась и врезала Олежке по носу, да так, что голова у него
запрокинулась и из носа тут же показалась кровь - Олимпиада была девушкой высокой и
довольно сильной, немецких кровей, а Олежка не ожидал нападения.
Он схватился за нос, ощупал его со всех сторон, отнял руку и посмотрел на свои
пальцы.
- Дура, блин! - крикнул он. На пальцах была кровь. - Ты чего дерешься?!
- Ты подонок, - сказала Олимпиада. - Мелкий, скользкий подонок, и пошел вон
отсюда!
- Я сначала не понял, почему твоя подруга мне соврала, - обстоятельно объяснил
Добровольский Олимпиаде. - Она никак не могла ответить, как оказалась между первым
и вторым этажом и почему держится за щеку! А она не ответила, потому что думала, что
ты на нее рассердишься и не поверишь в то, что твой... кавалер повел себя так скверно.
- Да уж! - с ненавистью произнесла Олимпиада. - Скверно!
- Но сразу было понятно, что, если не она скинула с крыши Парамонова, значит,
произошло нечто, что могло расстроить или задеть именно тебя.
- Почему меня? - Олимпиада завела за спину руку, которой дала Олежке в зубы, и
вытерла ее о штаны.
- Потому что ты - единственный человек, с которым она дружит в этом доме, - пояснил
Добровольский, - и который для нее важен. Она не могла тебя так подвести.
- Это точно, - согласилась Олимпиада.
- А может, она как раз и скинула с крыши вашего Парамонова! - крикнул Олежка, не
отнимая руки от лица. Из носа все еще покапывало красным, и другую руку - горстью - он
держал под подбородком, но не делал попыток встать, чтобы пойти умыться - боялся, что
Олимпиада опять полезет в драку. - Да она на рынке работает, они все там шлюхи
базарные, и ножом могут пырнуть, и...
Зря он это сказал!
Олимпиада Владимировна подскочила к креслу, нагнулась, будто собиралась его
расцеловать, но вместо этого двумя пальцами защемила многострадальный нос, отбросив
Олежкину руку.
Он по-заячьи закричал и забился. Кончик носа у него побелел.
- Одбусди! Одбусди, дуда! - кричал он не слишком внятно из-за зажатого носа. -
Одбусди, хуже дудет!
- Будешь знать, как к девушке приставать, - назидательно сказала Олимпиада, словно
она была дружинницей, выговаривавшей нарушителю общественного порядка. Не
отпуская нос, она несколько раз ткнула Олежку лицом в колени. - Будешь, будешь знать,
как приставать!..
Люсинда Окорокова не выдержала и тихонько хихикнула. Павел Петрович был
безмятежен и светел, как летний полдень.
- А Парамонова Люся с крыши не скидывала, - сказал он Олежке. - На крыше были
следы кед, рифленых ботинок и валенок. Люся была в тапочках, а никаких тапочек на
крыше не было! А вот вас я подозревал, любезный. Но Люся обеспечила вам алиби. Когда
Парамонова сталкивали, вы как раз с ней дрались.
Олимпиада наконец отпустила нос своего кавалера, брезгливо поморщилась и вытерла
руку о его светлую офисную рубаху.
- А вот теперь очень быстро, - сказала она. - То есть очень быстро. То есть с низкого
старта. Ну?!
- Что? - не понял Олежка, вновь схватившийся за нос с целью обследования и оценки
повреждений.
- Проваливай - что, что! И больше никогда не попадайся мне на глаза!
- Да кто ты такая, сосулька драная, кошка кастрированная, чтобы мне тут
приказывать!..
- Кастрированные бывают коты, - возразил Добровольский и поднялся, здоровенный,
как шкаф. Руки в рукавах водолазки, которые он все время подтягивал вверх, словно они
ему мешали, были как бревна.
Олежка покосился на эти бревна.
Нужно уходить. Да они тут все сумасшедшие как один! Что он такого сделал?! Ну,
нехорошо, конечно, что он с собой не совладал, вдруг бы Олимпиада вернулась, вышла бы
некрасивая сцена, а так-то что?! Ничего особенного он не сделал! Рыночную торговку
трахнуть - раз плюнуть! Да он бы ей денег дал, еще бы и спасибо сказала!..
И шкаф этот посреди комнаты воздвигся, а он если двинет, от него, Олежки, вообще
ничего не останется!
Но ладно, ладно, сейчас он уйдет, а потом отомстит! Ах, как он отомстит!.. Попомнят
они его, еще попомнят!..
Он выбрался из кресла, кое-как сгреб пиджачок, подхватил портфельчик и из
прихожей, с безопасного расстояния, хотел что-то прокричать, но раздумал.
- Кати-ись! - приказала Олимпиада. - Маньяк сексуальный!
- Алкоголичкина дочь! - выкрикнул он, вернувшись и сунув нос в комнату.
Он едва удержался, чтобы не показать Олимпиаде язык, и хотел рвануть к выходу, но
Добровольский его остановил.
- У меня к вам только один вопрос, - сказал он и опять подтянул свои рукава. В свете
происшествий с носом эти подтягивания показались Олежке зловещими. - Когда
Парамонов упал с крыши, вы были во дворе и собрались уходить.
Олежка подумал. Он совершенно не мог вспомнить, что было, когда какой-то там
Парамонов упал с крыши!
- Ну... видимо... Впрочем, я не знаю! - Теперь он был уверен, что не должен сообщать
ничего определенного.
В американских фильмах говорилось, что отвечать на вопросы можно только в
присутствии своего адвоката. Никакого присутствия оного не наблюдалось, и Олежке
было неуютно, некому было его защищать, даже Липа - дура проклятая! - переметнулась
теперь в стан врагов.
- Я вас видел с крыши, - продолжал Добровольский ласково, чтобы особенно не пугать
его. - Сначала вы были во дворе, потом все-таки решили уйти, и полиция вас вернула. Это
я видел тоже.
- Ну и что, что? - прохныкал Олежка.
- Когда вас вернули, вы снова оказались в подъезде, правильно?
- Ну... да.
- Мимо вас проходил кто-нибудь? Кто-нибудь, кроме вас и полиции, входил в подъезд?
Вопрос поставил Олежку в тупик.
Ну почему мы не в стране Америке, где на все вопросы принято отвечать в
присутствии адвоката - даже на вопрос о том, сколько времени?!
- Вспомните, - поощрил Олежку Добровольский. - Попробуйте.
Олежка никак не мог сообразить, чем угрожает ему этот вопрос от человека-шкафа. Ну,
никак у него не получалось. Да еще в попорченном носу свербело!
- Отвечай, идиот! - прикрикнула на него Олимпиада.
Оказалось, что именно этого стимула и не хватало мыслительным Олежкиным
процессам, которые моментально убыстрились.
- Нет, - сказал он наконец. - Никто не входил. То есть только козлы из ментуры, а
больше никто.
Козлы из ментуры очень оскорбительно велели ему вернуться. "Давай-давай, - сказали
козлы, - шагай обратно! Куда это ты собрался!" И Олежка вернулся.
- Это вы точно вспомнили?
- Точно! - злобно вякнул Олежка. - Точно! И вообще я больше не намерен отвечать на
ваши идиотские вопросы!
Тут Добровольский сказал, что больше идиотских вопросов у него нет, и освободил
Олежке дорогу. Тот ринулся вон, протиснулся в узкий проход, и слышно было, как по
лестнице протопали его ботинки.
- Я приглашу людей, чтобы они сделали тебе дверь, - как ни в чем не бывало сообщил
Добровольский Олимпиаде. - Ни войти, ни выйти.
- Дура ты, - сказала Олимпиада Люсинде. - Видишь ли, она благородно молчала! А
если бы я за козла этого замуж собралась, а ты бы меня даже не предупредила, что он
такая сволочь?!
- Да не собралась бы ты, - ответила Люсинда не слишком уверенно, - и я бы тогда тебя
предупредила!
- Когда тогда, Люська?! Ну что ты, ей-богу!
- Не хотела я тебя расстраивать...
Олимпиада зафыркала, как зеленый кот Василий, когда боком скакал по дорожке за
воробьем.
- Мне не нравится, что он работает в риелторской конторе, - неожиданно объявил
Добровольский. - Очень не нравится!
- Давайте кофе пить, - предложила Олимпиада. - Я сварю сейчас, только сними мне с
верхней полки большой кофейник. Снимешь?
- Где?
- Во-он, видишь?
Добровольский снял кофейник.
- А какая тебе разница, где он работает?
- Риелторская контора занимается недвижимостью, а ваш дом - это как раз
недвижимость.
- Ну и что? - не поняла Олимпиада. - И потом, что значит - наш дом? У нас же... не
коммуналка, у нас целый дом, и у каждого отдельная квартира!
Добровольский выдвинул стул и сел на него верхом посреди кухни. Уходить от
Олимпиады ему не хотелось. Ему хотелось сидеть посреди кухни и смотреть, как она
варит кофе.
- Насколько я понял, вашего дома нет.
- Как нет? Вот он! - и Олимпиада Владимировна повела рукой, указывая на вполне
материальные стены, окна и перегородки. - Или ты хочешь сказать, что его в документах
нет?
- Нет, - подтвердил Добровольский. - Я просил своего помощника навести справки, и
он навел. Вашего дома не существует в природе. Он - миф. Фантом.
Люсинда прислонилась к косяку - слушала.
- Это точно, - подтвердила Олимпиада даже с некоторой гордостью. - По документам
его нет.
- Ты говорила, что вы все делаете сами, даже крышу ремонтируете и сажаете
маргаритки.
- Ну да, но при чем тут Олежка?!
- Смотри, - сказал Добровольский. - В самом центре Москвы, где земля стоит бешеных
денег, стоит дом, о котором все забыли. В нем живут несколько человек, долгие годы.
Потом вдруг что-то происходит, и люди начинают умирать. Причем люди, объединенные
только тем, что они живут в этом доме, а больше ничем. Парамоновы никак не были
связаны с Племянниковым, верно? Только тем, что они... соседи. Как и вы. Вы тоже
соседи.
- Да, ну и что?
- А твой кавалер работает в риелторской конторе, которая занимается куплейпродажей
недвижимости, верно?
Олимпиада бросила свой кофейник и уставилась на Добровольского.
- Да ладно! - произнесла она с чувством. - Ты хочешь сказать, что это он тут всех
поубивал, чтобы как-то завладеть домом?!
Добровольский пожал плечами.
- Но как он может им завладеть?!
- Я не знаю. Но уверяю тебя, что существует огромное множество всяких комбинаций!
- А зачем ты его спрашивал, кто мимо него прошел?
- Я спрашивал потому, что у меня есть подозрения, - ответил Добровольский довольно
туманно. - Но я пока не буду их озвучивать. Мне необходимо все проверить.
- Как ты можешь проверить, если ты не милиционер?!
- У меня есть связи, - ответил Добровольский еще более туманно.
- А Женька-писатель? - подала голос Люсинда. - Люба говорила, что он в саперных
войсках служил! Это правда или как?
- Не знаю. Но это самое простое, - сказал Добровольский. - Это можно узнать в
течение часа. Отправить запрос, и все.
- Какой запрос, Павел?!
- У меня есть связи, - повторил Добровольский настойчиво.
Олимпиада помешала кофе и сняла кофейник с плиты.
- Но тогда выходит, - сказала она, держа кофейник в руке, - что он причастен к взрыву?
Если дядя Гоша занимался изготовлением взрывных устройств, а Женя их сбытом...
- Слабоват он для сбыта, - задумчиво проговорил Добровольский. - Или он гениальный
актер, что сомнительно.
- Какие взрывные устройства? - пролепетала Люсинда. - Дядя Гоша Племянников?!
- Да, да, - зашептала Олимпиада, - я тебе потом все расскажу! - И, как всякая
нормальная женщина, тут же принялась рассказывать:
- У него дома целая лаборатория за железной дверью. Это какой-то кошмар, я такого
никогда не видела!..
- Липа, - одернул ее Добровольский, - ты, кажется, обещала рассказать потом!
- Но я же ничего и не рассказываю! И потом, если Женя ему помогал, значит, он тоже
обо всем знал?! И, может, это он убил дядю Гошу?!
Добровольский пожал плечами:
- Я бы не стал делать скоропалительных выводов.
Сказано это было с таким явным превосходством, что любая уважающая себя
феминистка немедленно отволокла бы его в суд хотя бы за неуважение к присутствующим
дамам!
Но ни Люсинда, ни Олимпи
...Закладка в соц.сетях
