Жанр: Электронное издание
Ustin-18
... Или бывает, но только в
детективах. Если кто-то связан с террористами или подрывниками, значит, он должен
быть в базах, в разработках и так далее, особенно если это не рядовой исполнитель, а, к
примеру, заказчик. Это совершенно нормальная практика.
- Да, но как твой помощник станет его искать, если он его никогда не видел?
- Почему? Видел, - сказал Добровольский невозмутимо. - То есть еще не видел, но
сейчас, наверное, уже смотрит. Я отправил видеоролик.
- Да где ты его взял-то?!
- Записал в телефонную память. В телефонах есть видеокамеры, ты что, не знала?
Олимпиада сказала, что знала.
- Как только он появился на площадке, я надел на шею телефон и включил камеру.
Камера снимала. Вряд ли, конечно, получился шедевр, но выбрать картинку для того,
чтобы по ней найти человека, можно запросто.
- Ну, ты даешь, - пробормотала Олимпиада. - Я думала, что такие штуки проделывают
только в фильме про Джеймса Бонда.
- Джеймс Бонд фотографирует при помощи булавки для галстука, - сказал
Добровольский. - У меня в булавке нет камеры, ты не поверишь!
Он задумчиво посмотрел на компьютер, как будто ждал, что тот сейчас заговорит
человеческим голосом и ответит на все вопросы.
- Я пока не понимаю до конца, но или первое убийство никак не связано с остальными,
или...
- Или что? - не удержалась Олимпиада.
- Или есть какое-то совсем уж невероятное объяснение, - закончил Добровольский. - К
примеру, все живущие в этом доме сотрудничали с террористами. Баба Фима идеолог.
Люба придворный астролог. Люся королевский менестрель, развлекает членов шайки
песнопениями.
Олимпиада развеселилась:
- А я кто?
Добровольский посмотрел на нее.
- А ты... Ты бедная Гретхен, которую все обманывают, а она ни о чем не догадывается.
- Я не бедная Гретхен! - рассердилась Олимпиада Владимировна.
- Ну, конечно, нет, - согласился Добровольский, с силой притянул ее к себе и
поцеловал. Дал отдышаться и еще раз поцеловал.
Что-то она должна была вспомнить, но забыла об этом.
Он глубоко и ровно дышал, и, положив руку ему на грудь, она рукой почувствовала его
дыхание. Она никогда не чувствовала так дыхание другого человека, как свое собственное.
От того, что они были вдвоем в пустой квартире, и Люсинда не бренчала на гитаре за
дверью, и ночь уже давно протиснулась в Москву, как в плохо открывающуюся дверь
Липиной квартиры, потеснив ненадолго машины, огни, электрический свет, суету, все
оказалось по-другому.
Совсем, совсем по-другому.
Она почувствовала опасность сразу, как будто на Великой Китайской стене,
окружавшей ее внутренний мир, зажглись сигнальные огни.
"Когда зажгутся сигнальные огни Гондора, Рохан станет готовиться к войне", -
вспомнилось ей из фильма про кольцо, которое правило миром.
Огни зажглись. Кто будет править моим миром после того, как они зажглись?
Это намного, намного опасней, чем раньше. Поцелуй на кухне не в счет. Тогда он был
снисходителен к ее женской слабости, нежен, и ему хотелось ее утешить.
Сейчас невозможно даже представить себе, что он ее... утешает. Великая Китайская
стена содрогалась от напора стенобитных орудий, которые лупили по ней.
Вкус. Запах. Тепло. Цвет. Звук.
Стон.
Олимпиада Владимировна тихонько застонала и осторожно положила раскрытую
ладонь ему на затылок. И притянула его к себе, хотя невозможно быть ближе!
Или еще возможно?
Добровольский открыл глаза, очень темные и блестящие, и посмотрел на нее серьезно.
Она вся лежала у него в руках, словно перетекала, менялась, как вода в ручье, а ему
хотелось сильно сжать ее, сделать ей больно, завлечь поглубже, так, чтобы точно не было
пути назад. Ищи не ищи, не найдешь. Он не хотел ее пугать, но и слишком осторожничать
не мог - прав, прав его швейцарец! Русские дикие и необузданные, скифы, азиаты, и
восточная кровь, тысячелетиями вливавшаяся в славянскую, сделала ее гораздо более
темной, чем добропорядочная европейская.
О нет, нет. Я независим. Я не отвечаю ни за кого, кроме себя, и не попадаю в ситуации,
в которых от меня ничего не зависит.
Но странно было даже представить, что он сам, по собственной воле, сможет сейчас
все остановить или повернуть вспять.
Он ничем не управлял - по крайней мере, в себе самом. Он еще сдерживался, но
понимал, что все уже решено, и решено не им.
Кто-то привел его в дедовский дом, в маленькую и не слишком удобную квартирку, как
приводил уже десяток раз, но тогда приводил за чем-то другим, не за Олимпиадой, а
теперь привел именно за ней. Кто-то уложил ее прямехонько ему в руки, и теперь он
очень старался не слишком сжимать их, чтобы не сломать ей ребра и не повредить
жизненно важные органы.
Никто никогда не укладывал женщин ему в руки. Всегда они появлялись потому, что
он прилагал определенные усилия в этом направлении, и они тоже, и плодом совместных
усилий становился роман или романчик, постелька, иногда более, иногда менее
зажигательная, и финал, тоже более или менее зажигательный.
Все было более или менее рассчитано, более или менее перспективно и более или
менее понятно - в прошлом, настоящем и будущем.
Сейчас, целуясь с Олимпиадой на неудобном угловом диване, где и прижаться-то друг
к другу не было никакой возможности, Добровольский точно знал, что ничего не
рассчитано, ничего не понятно, а с перспективами большой вопрос. В смысле, с его
собственными перспективами.
Эта женщина может с ним сделать все, что пожелает. То есть решительно все -
например, исчезнуть из его жизни, и выбираться из-под обломков он будет долго, трудно,
мучительно, и, вообще говоря, неизвестно, выберется или нет.
Он думал, что все за нее уже решил сам, что его возраст дает ему массу преимуществ
перед ней, и самое, самое главное преимущество - независимость.
Преимущество не было реализовано, говорят комментаторы на спортивных
соревнованиях. Независимость растаяла в огне, который был в девушке, лежащей у него в
руках.
И он еще изо всех сил старался не тискать ее, не трогать ее грудь, не гладить ее
коленки или локти, потому что за коленками и локтями начиналась пропасть, в которую
страшно было заглянуть.
Я боюсь, понял Добровольский. Так боюсь, что сейчас заплачу.
Я боюсь сделать ей больно - не в том смысле, что придавлю с медвежьей силой! Но я
могу не справиться с жизнью, чего-нибудь не учесть, запутаться, и она останется одна, без
меня, а я за нее отвечаю!
Отныне и во веки веков.
Она шевельнулась, и Добровольский все-таки аккуратно пристроил руку, не на грудь, а
рядом, и от этой аккуратности на лбу у него выступил пот. Недешево она ему давалась.
Целовать ее не было сил, и не целовать не было сил, и он никак не мог понять, в чем
дело, почему она просто принимает его и ничего не делает... в ответ?.. Тоже боится
пропасти?..
Он подышал некоторое время, а потом спросил:
- Почему мы целуемся на угловом диване?
Как будто она должна была хватать его и тащить в спальню!
- Потому что нам лень передвигаться, - ответила Олимпиада немного дрожащим
голосом.
- Тогда давай все-таки передвинемся, - решительно сказал Добровольский, поднялся и
за руку потащил с дивана Олимпиаду.
Таким же порядком, за руку, он привел ее в спальню, где почему-то горел свет, и он
хлопнул ладонью по выключателю - погасил. Олимпиада, которая подостыла за дорогу до
спальни, посмотрела на него с опаской.
Он не дал ей передумать, хотя, может быть, она и не собиралась! Он снова стал
целовать ее, но уже по-другому. Теперь было уже совершенно понятно, что это только
начало прыжка, первый шаг в бездну, и ничего уже нельзя отложить или переделать.
Олимпиада оглянулась на кровать, опять посмотрела на него и потрогала ладошкой его
губы. Добровольский поцеловал ее в ладошку.
- Ну что?
- Может, ты думаешь, что я все это проделывала сто раз с разными мужчинами, но... я
не проделывала. У меня только Олежка...
- У тебя только я, - возразил Добровольский с досадой и вдруг сильно подхватил ее под
коленки и бросил на кровать.
Олимпиада упала, тараща изумленные глаза.
Он упал рядом, повернул ее, прижал к себе, обнял со всех сторон, так что рядом с ним -
или внутри его, потому что он был вокруг, - она почти не могла дышать. Он быстро
расправился с ее клетчатой ковбойской рубахой, надетой по случаю плохого настроения -
кажется, у нее когда-то было такое, - а в джинсах запутался, и, сталкиваясь руками и
лбами, они стащили их вместе, и он провел большими ладонями по ее ногам, от
щиколоток до бедер, вверх и вниз.
Олимпиада немедленно покрылась "гусиной кожей". Она старалась не смотреть на
него, не могла, было неловко, а вот на ощупь он оказался приятным, и очень горячим, и
очень большим. И вправду как медведь.
Медведь сопел и возился рядом, и его тяжелое дыхание разжигало кровь и разрушало
рассудок.
Что-то странное случилось в тот миг, когда они вдруг очень крепко обнялись и
прижались друг к другу. Как будто узнали друг о друге все - раз, и произошел
таинственный обмен, кровосмешение.
Равновесие.
Трудно держать равновесие над пропастью и можно, только изо всех сил обнимая друг
друга, не отпуская, так, чтобы совсем не оставалось места для страха и сомнений. Им
больше некуда проникнуть - все занято.
И главное, что они узнали, - они подходят друг другу, они часть друг друга, они
продолжение, эхо и, черт возьми, все, что угодно!..
Все правила прошлой жизни, все ее нюансы и детали, все грехи, сколько бы их ни
было, хоть восемьдесят штук, перестали существовать. Сгорели. Исчезли и больше не
вернутся, потому что - место занято.
Добровольский уже совсем ничего не соображал, и это было легко и приятно, он даже
удивился мельком, как приятно ничего не соображать, а просто принимать то, что она
предлагала.
Некогда было пробовать друг друга на вкус, смаковать и наслаждаться. Нужно было
спешить.
И он заспешил, и Олимпиада заспешила тоже, и никто из них не помнил, как долго это
продолжается и из какого далека придется возвращаться, когда все закончится.
Он помнил только свое безумие, и ее изумление, и еще какое-то странное хищное
чувство, когда он непрерывно думал о ней: "Моя!", и больше ничего.
Только замечательное, ни с чем не сравнимое чувство равновесия и победы над миром.
А что может быть лучше?..
Потом он сразу заснул, провалился, словно ему дали по голове, и, кажется, очень
быстро проснулся.
Олимпиада лежала рядом и смотрела на него задумчиво. Добровольский вдруг понял,
что только что заснул, и пришел в ужас.
Он никогда не засыпал через минуту после секса и всегда точно знал, что делать этого
нельзя, что это очень обижает женщину, которая рядом, и всякое такое.
Впрочем, определение "после секса" сегодняшнему Добровольскому не очень
подходило.
- Я спал, да? - забормотал он и стал оглядываться, чтобы понять, сколько времени. -
Прости, пожалуйста, как это я заснул?
Олимпиада пожала плечами. Лунный свет плеснул с ее плеча на кровать.
- Сколько времени? Я не могу найти часы.
- Они валяются на полу, - сообщила Олимпиада, - но не с той стороны, а с этой. Сейчас
я тебе скажу.
Тут она пропала из поля его зрения, и он посмотрел - куда. Ничего не было видно,
только возился какой-то холмик, на ощупь оказавшийся попкой. Добровольский схватил
холмик и потащил.
- Ай, ай! Больно же!
- Да ничего тебе не больно!
- Больно!
Он подтащил ее очень близко, обнял за шею, поцеловал, и это продолжалось долго.
Когда закончилось, в голове гудел набат и грозно сгущались тучи, и стало понятно, что
их настиг злой рок.
Противник перебрался через Великую Китайскую стену, и все вокруг пылало, как степь
во время пожара. Потушить его удастся только совместными усилиями и только на
короткое время.
- Боже мой, - сказал Добровольский, тяжело дыша, когда пожар был кое-как потушен. -
Как я попал!.. Ну ладно ты, молодая еще, а я-то, я-то!..
Олимпиада засмеялась - ей нравилось, что он говорит "как я попал!", в этом слышалось
обещание, которого ей так хотелось.
- А сколько времени? - спросил он, зевая. - Ты же вроде хотела посмотреть!
- Полвосьмого, - ответила Олимпиада и тоже зевнула. - По крайней мере было тогда,
когда я смотрела. Теперь уж больше!
- Как полвосьмого? Полвосьмого чего?
- Утра, конечно, Павел! Или ты думаешь, что спал до вечера?
- Я думал, что спал пять минут!
Он не мог проспать всю ночь и даже не заметить этого! Не мог, и все тут. У него
классическая бессонница с самой молодости, он всю жизнь принимает снотворное, и чем
дальше, тем серьезней препараты! Он вообще не может спать в гостиницах, самолетах и в
чужих постелях - только дома и если повезет! Нет, это невозможно!..
Часы показывали девятый час.
Обнаружив это, Добровольский вдруг совершенно расслабился, улегся обратно на
подушку и обстоятельно пристроил на себя Олимпиаду Владимировну.
- Мне на работу надо, - сонным голосом сказала она. - Опоздаю, Марина меня съест! Ам-м!
- И она укусила Добровольского в предплечье. - Возьмет и съест.
- Мне больно!
- Да ничего тебе не больно.
И они полежали, глядя в потолок, как будто там показывали райские картины. Ничего
там не показывали, лишь трещина бежала от люстры в правый угол.
- Я не храпел?
- Храпел. Стены тряслись просто. Еще ты стонал и метался, чуть не столкнул меня с
кровати. Тебе кошмары снились?
Добровольский подумал.
- Да нет. Не снились. Вообще у меня бессонница, я очень плохо сплю всегда, а сегодня
что-то... разоспался.
- Вот и хорошо, - сказала Олимпиада и зевнула тихонько, - а я проснулась в семь,
сходила в ванную, вернулась, а ты все спишь и спишь!..
- Зачем ты в семь ходила в ванную?
Тут Олимпиада ужасно смутилась.
- Ну-у, у меня были всякие дела... Умыться, зубы почистить, чтобы... чтобы быть
свежей, когда ты проснешься! Вдруг тебе захочется меня поцеловать, а у меня зубы не
чищены!
Он подумал.
- Ты теперь всегда будешь вставать в семь и бежать в ванную, чтобы почистить зубы?
- Всегда - хорошее слово, Павел.
- Очень хорошее, - согласился Добровольский, - и если ты не намерена вернуть своего
кавалера...
- Павел!
Он передразнил ее. Она улеглась щекой ему на грудь и пальцем стала рисовать на ней
круги. Там, где касался палец, кожа подтягивалась и покрывалась мурашками.
- Ты замерз?
- Нет, черт возьми!
Она еще порисовала немного.
- Ты знаешь, - сказала она через некоторое время, - я раньше думала, что все это совсем
не так.
- Что это?
- Ну-у... постель. Вдвоем. Я думала, что это совсем не так.
Добровольский заинтересовался и скосил на нее глаза:
- Я не понял, а если не так, то... как? Вроде я не применял никаких новых технологий,
все больше старые, проверенные!
- Да нет же! Просто, понимаешь, когда был Олежка, все это было... как-то не так. Он
очень старался, но у него плохо получалось. А может, он и не старался. Помнишь, он
сказал, что я замороженная рыба?
Добровольский помнил. Скорее он согласился бы с утверждением, что новым папой
римским будет избран орангутанг, чем с тем, что Олимпиада Тихонова - замороженная
рыба. В ее огне можно заживо сгореть, если его... не контролировать! Впрочем, разве он
контролировал?..
- И знаешь, он всегда так закрывал шторы, так приготовлялся, как в поход.
- Ку-уда?
- В поход. С мыслями собирался, лоб морщил, а потом - хлоп, и все. Готово дело. Пара
поцелуев, раз-два, и здоровый сон.
- Хлоп - это интересно, - согласился Добровольский.
- Ой, - перепугалась Олимпиада Владимировна, - прости меня, Павел! Господи, зачем я
тебе это рассказала! Вот дура! Ну, прости, прости меня!
И она быстро поцеловала его в плечо, как лакей любимого батюшку-барина,
припозднившегося с костюмированного бала.
- Я не понял, что ты так разволновалась?
- Но разве... разве можно одному мужчине рассказывать про другого?! Конечно, нельзя,
да везде пишут, что ни в коем случае нельзя, а я расслабилась просто. Прости меня!
Простишь?
Добровольскому надоели ее извинения, и вообще весь разговор был забавный до
невозможности. Он давно не разговаривал в постели никаких таких разговоров.
Поэтому он схватил Олимпиаду Владимировну за шею с двух сторон, как бы
намереваясь задушить, и спросил:
- Раз-два и готово, говоришь? Это даже интересно. И что, он ни разу не швырнул тебя
на кровать?!
Он так ее держал, что она не могла ни отвести глаз, ни пошевелиться, ни вздохнуть.
- Поняя-ятно, - протянул Добровольский, посмотрел на ее лицо, лежавшее у него в
ладонях, и подул так, что на лбу разлетелись волосы. Олимпиада зажмурилась. - Ну, я не
могу тебе обещать, что всегда буду корректен и аккуратен. Ты, в случае чего, тогда кричи.
Хорошо?
- Что кричать?
Добровольский вздохнул и поцеловал ее:
- Спасите. Помогите. Вот как-то так.
- Помогите! - закричала Олимпиада.
...На работе все стало значительно хуже, чем было, - Олимпиада поняла это, едва
только открыла дверь в комнату, где сидели "рядовые сотрудники" пресс-службы,
которым не полагались отдельные кабинеты.
Несмотря на то что время было только начало одиннадцатого и, соответственно,
рабочий день начался всего семь минут назад, комната была полна людей. Все живописно
размещались на столах и стульях - все двенадцать человек, вот какой огромный штат
могла позволить себе пресс-служба металлургического холдинга! - а в центре стояла
Марина Петровна в коричневом костюме и голубой блузке и что-то горячо говорила.
Олимпиада расслышала только "развал работы", "неуважение к коллективу" и "я не
позволю!".
Было совершенно ясно, что говорят о ней, и ничего хорошего не говорят, вон Никита
мнет в пальцах сигарету, а делает он это только тогда, когда нервничает, похоже, дело
плохо! Никто не предупредил ее о том, что с утра будет собрание, значит, все уже решено.
Она, скорее всего, уже безработная.
Когда Олимпиада вошла, стало тихо-тихо, и Марина Петровна, остановленная
тишиной, оглянулась и замолчала.
Олимпиада стояла в дверях.
- Доброе утро, - сказала она всем. - Здравствуйте, Марина.
Начальница молчала, и, боже мой, как ненавистны были Олимпиаде все эти
показательные выступления, выразительное молчание, брови домиком!..
- У нас собрание? - она начала заводиться. Кроме того, терять было решительно нечего.
- Как же это я опоздала! А о чем речь? Опять пресс-релизы разослали, а публикаций нет?
Марина Петровна еще помолчала, а Никита издалека покрутил у виска сигаретой - ты
чего, ненормальная?! Не понимаешь, что ли, что все затеяно по твою душу?! Остановись,
не дразни гусей.
- Я подожду, пока госпожа Тихонова покинет помещение, - негромко выговорила
Марина Петровна. - Не думаю, что текущие дела коллектива могут быть ей интересны.
- Да нет, почему же, - сказала Олимпиада злорадно. - Очень даже интересны!
Такой наглости Марина Петровна не ожидала. Олимпиада прошла за пыльный фикус с
жесткими, будто ненатуральными листьями, выдвинула стул и уселась. И даже блокнот
достала из портфельчика и открыла его, приготовилась участвовать в собрании.
Ну-с, что интересного вы тут говорите?!
Ночь с Павлом Добровольским, всего только одна, повлияла на нее странным,
магическим образом.
Утром они занимались любовью, и, когда Олимпиада вылезла на свет божий,
оказалось, что уже десятый час, и пришлось мчаться в свою квартиру, в спешке
напяливать первое, что попалось под руку, и бежать по лестнице, и возвращаться, чтобы
еще напоследок поцеловаться.
Он разговаривал по-французски, ходил по квартире с трубкой и в полотенце, и в другой
руке у него была чашка кофе, и он прихлебывал из нее. Когда Олимпиада ворвалась, он
дал хлебнуть и ей, потом, несмотря на свой разговор, поцеловал ее, далеко отнеся от уха
грассирующую трубку, посмотрел и поцеловал еще раз, а потом повернул к себе спиной и
слегка хлопнул по заднице, выпроваживая.
За эту ночь Олимпиада вдруг обрела уверенность в себе, которой ей так недоставало.
Отчего, почему?.. Он не делал ничего такого, чтобы в чем-то ее уверить или убедить, но
она уверилась и убедилась.
Она уверилась, что хороша собой, - он все время повторял и повторял, что она
красавица, вопреки мнению глянцевых журналов - Библии, Корана и Катехизиса
современной молодой женщины - о том, что мужчина не может разговаривать в постели,
ибо у него таким странным образом устроен речевой аппарат.
У Добровольского он был, видимо, устроен нормальным образом.
Она убедилась в том, что ее пылкость суть не стремление к разврату, как подозревал
Олежка, а просто часть ее натуры, причем замечательная, превосходная часть.
Добровольскому эта часть ее натуры пришлась особенно по вкусу.
Она поняла, что может говорить и делать все, что угодно, и прикасаться, и шептать, и
пробовать на вкус, и даже - о, ужас! - и даже застонать она может, вполне, вполне, и он не
приходит от этого в смятение.
Добровольский сам сказал ей на ушко нечто такое, от чего сердце ударило сильнее и
потом заколотилось часто-часто.
Марина Петровна, конечно, не могла знать о том, что нынче ночью приключилось с ее
сотрудницей, но какие-то перемены почувствовала.
Никто не смел так себя вести в ее присутствии. Никто не смел проводить
демонстрации и факельные шествия, а Олимпиада их явно проводила.
Она заготовила ручку, нацелила ее на чистый лист в блокноте и посмотрела
вопросительно. Весь коллектив, который до этого смотрел на Олимпиаду, тоже повернул
головы и уставился на Марину Петровну вопросительно.
Нужно было что-то делать, чтобы спасать положение, собственное место начальника,
которого все уважают. Марина Петровна не любила слова "боятся" и считала, что ее
"уважают".
Попросить уйти эту выскочку, эту зазнайку? Но что делать, если она не уйдет?! Гнать
ее самой?! Вызвать охрану?
Охрану вызывать бессмысленно, зазнайка и выскочка еще не уволена, значит, имеет
полное право находиться там, где хочет, а на своем рабочем месте и подавно! Тогда что?
Что делать?!
Все смотрели на нее и ждали, а она все затягивала паузу, понимая, что это становится
смешно, и никак не могла принять решения.
- Хорошо, - сказала Марина Петровна наконец. - Отлично. Если Тихонова не хочет
покинуть помещение, тогда уйду я. Я ухожу!
Никто не стал ее останавливать, а она именно на это и рассчитывала - они должны ее
останавливать из уважения, из любви к ней, и она согласится остаться, только если уйдет
Олимпиада!
Все вышло наоборот. Олимпиада осталась, а Марина Петровна оказалась в коридоре в
полной растерянности, да еще за дверью, которую она тихо прикрыла за собой, вдруг
моментально, как волна-цунами, поднялся шум, гам и, кажется, даже веселье началось, и
Марина Петровна, опытный министерский работник, поняла, что на этот раз
подслушивать она точно не станет.
Она подслушает, и у нее же потом инфаркт сделается! Господи, нынешние молодые
такие неблагодарные, невоспитанные, безответственные!
- Здрасти, Мариночка Петровна, - поздоровалась с ней уборщица, тащившая ведро и
швабру. - С самого утра на работе, труженица, красавица вы наша!
Вот старшее поколение благодарное, воспитанное и ответственное! Марина Петровна
одернула пиджак, милостиво кивнула уборщице и пошла по коридору. Поэтому она не
видела, как уборщица остановилась, поставила ведро, подбоченилась и показала ей язык.
Дело в том, что Марина Петровна имела скверную привычку выливать остатки чая в
корзину для бумаг. Корзина протекала, и приходилось каждый день ползать на коленях и
отчищать от светлого ковролина коричневые пятна! Вот и вся любовь.
Примерно в час дня Олимпиаду вызвали к Николаю Вадимовичу Сорокину, и это могло
означать только одно - увольнение. Она уже решила, что уйдет сразу же, как только ее
уволят, прямо из кабинета Сорокина, который числился ответственным за связи с
общественностью. То есть, конечно, отвечал он вовсе не за связи, был он нормальный
вице-президент с нормальными вице-президентскими обязанностями, но эти самые связи
ему вменили тоже, хотя он ничего в них не понимал и не имел времени разбираться.
Олимпиада была твердо уверена, что он ее уволит, и давешний демарш, когда она
объявила Марине, что уйдет только после разговора с ним, был именно демаршем, а не
действенной попыткой как-то остаться на работе.
У нее не было никаких личных вещей в столе, кроме пары дискет с базой данных и
записной книжки с телефонами. Заслышав зов из вице-президентской приемной.
Олимпиада покидала в портфель дискеты и блокнотик и сказала Никите, что уходит.
- Далеко? - спросил тот и зевнул.
- Ухожу навсегда! - объявила Олимпиада. - Меня, наверное, сейчас уволят.
- Да брось ты, не дури!
- Я не дурю. Марина всерьез решила от меня избавиться, разве ты не понял?
- Не-а, - сказал Никита, - ничего я не понял. Просто она истерит опять. Климакс у нее
начался до срока. Или вовремя? Чего-то я забыл, сколько ей лет, принципиальной нашей!
- А сколько бы ни было, - заявила Олимпиада. - Умолять ее я не стану. Уволят - уйду.
- А преставиться? - вопросил Никита, который больше всего на свете любил поесть и
выпить "в компании". - Отходную?
- Будет тебе отходная! Только не сейчас. Сейчас я ее видеть не могу. Если она придет
трындеть, что я коллектив разлагаю, я ей в рожу вцеплюсь, и меня увезут в околоток.
- Ку-уда?
- Ту-уда, - отозвалась новая, улучшенная Павлом Добровольским Олимпиада Тихонова.
- Пока, Никитос! Ты тут выполняй, перевыполняй и вообще не дрейфь!
Расправив плечи, она пошла по коридору, очень высокая, очень прямая, совершенно
уверенная в себе, и в жизни, и в том, что теперь-то уж все и всегда будет хорошо.
По дороге домой нужно будет заехать в магазин и купить пармской ветчины подороже,
дыню и шампанское, чтобы вечером с Люсиндой и Добровольским отпраздновать
увольнение как следует. Вряд ли Добровольский пьет шампанское, особенно такое,
которое продается в московском супермаркете, но, впрочем, он может пить свое виски.
Если бы неделю назад кто-нибудь сказал ей, что в кабинет вице-президента за
извещением об увольнении она отправится в таком хорошем настроении, она плюнула бы
лгуну в его лживые глаза, вот как бы она поступила!..
Но сейчас она шла именно за извещением, и у нее было отличное настроение, и она
твердо знала, что теперь все уладится так или иначе, потому что есть Павел
Добровольск
...Закладка в соц.сетях
