Жанр: Электронное издание
Ustin-18
...улек одежды с
Добровольским внутри, и подъездная дверь его не задержала, он вывалился наружу, на
снег, и попробовал подняться. Не смог и только там трубно и от души заревел.
Прибежала мать, легкая, как перышко, встревоженная, в одном сапоге, подняла сына и
стала ощупывать. Ничего трагического не обнаружила и только тогда засмеялась, и отец
прибежал сверху, сильно стуча подошвами зимних ботинок по деревянным ступеням, и
тоже сначала щупал сына, а потом смеялся, и Добровольскому так нравились их лица,
молодые, веселые, их смех и то, что они смеются из-за него!..
Хорошо, что сейчас на нем нет шубы, шапки, рейтуз, колготок, варежек, носков и всего
прочего!
По крыше гулял легкомысленный мартовский ветерок, и отсюда окрестности казались
совсем другими, не такими прозаическими, как представлялось снизу, от подъезда.
Отсюда становилось понятно, что вокруг город, причем самый его центр, что город
этот огромен и прекрасен, а может быть, и ужасен, но это совершенно неважно. Еще было
видно, что над городом звездное небо, чистое и высокое, а облака, которые летят высоковысоко,
не закрывают звезд - а может, и не облака, просто ведьма пролетела в ступе и
оставила след?.. Еще было ясно, что скоро весна, что она уже почти пришла, что вот-вот, и
станет тепло - об этом журчал ручеек, бегущий в водосточной трубе.
Добровольский, оскальзываясь и то и дело съезжая по ледяному железу крыши,
приблизился к краю и заглянул вниз.
Черный человек лежал, раскинув руки, неестественно вывернув шею, и около него
толпился народ, три бесформенные тени, отсюда Добровольский не мог разобрать, кто
есть кто. Из-за поворота прыгал по зимним подтаявшим ухабам милицейский "газик",
тыкались в темные стволы деревьев желтые лучи фар, и еще какой-то человек несся по
дорожке.
Добровольский понял, что времени у него почти нет.
Он осмотрел край, присел и потрогал его рукой. Зацепиться действительно не за что,
если уж начал падать, то удержать себя нечем. Он опустился на колени и быстро пополз,
глядя себе под нос, как спаниель, почуявший куропатку.
Вот отсюда он начал падать - на железе остались длинные свежие царапины,
поблескивавшие в ведьминском лунном свете.
Добровольский быстро оглянулся - ему показалось, что из чердачного окна кто-то
пристально смотрит ему в затылок.
Ему редко что-то мерещилось, так редко, что на этот раз он себе поверил. Нет, не
мерещится. Действительно кто-то смотрит.
Осторожней, сказал он себе. Осторожней и быстрее.
Так. Царапины. Глубокие следы там, где снег не был слизан промозглым мартовским
ветром. Этот самый Парамонов, что лежит сейчас внизу с вывернутой шеей, шел, высоко
вскидывая ноги в валенках. Такие овальные мягкие следы могут оставить только валенки.
Стоп, сказал себе Добровольский. Парамонов был обут в высокие шнурованные
ботинки, о которых Добровольский сам себе сказал почему-то "лендлизовские", а вовсе не
в валенки.
Думать было некогда, и он не стал сейчас думать. Он всегда знал, когда нужно только
смотреть, только запоминать, только складывать в себя информацию, как складывает
равнодушный компьютер.
Где следы Парамонова? Их не может не быть, потому что падал он именно с крыши, на
которой в данный момент сидел Добровольский, больше в этом доме падать решительно
неоткуда - все окна закрыты и законопачены "на зиму" по русскому обычаю.
Он стал искать и нашел - с другой стороны и под другим углом, они тоже тянулись от
фанерной будки к краю крыши.
Внизу колхозным хлопком хлопнула дверь "газика", из нее, не торопясь, выбрались
какие-то люди и побрели к трупу. Добровольский глянул мельком и отвернулся.
Времени почти не осталось.
Он проворно пополз вверх, к коньку, и посмотрел еще оттуда, но не нашел того, что
искал и что должно было быть на этой крыше обязательно. Возле фанерной будочки он
задержался, огляделся, по-обезьяньи раскачиваясь с ладоней на пятки, а потом сделал
вовсе непонятное.
Поднялся и, держась рукой за чердачный скворечник, быстро обежал вокруг него, то и
дело заглядывая вниз, где шли мучительные переговоры между жильцами и
"представителями власти". Но и тут он не нашел то, что искал, подтянулся на руках и
осторожно внес себя внутрь, в чердачную темень и запах пыли.
Лестница скрипнула, когда он ступил на нее, и вернулось ощущение, что он не один,
что кто-то наблюдает за ним из темноты. Добровольский проворно спустился, пригибая
шею и контролируя каждое свое движение и собственный страх, который внезапно стал
больше его самого.
Павел Петрович Добровольский не боялся никогда и ничего - может, просто потому,
что толком не знал, чего должен бояться. Пожалуй, он был сильно напуган лишь однажды
и с тех пор дал себе зарок не попадать в ситуации, в которых от него ничего не зависело
бы. К сорока годам он более или менее осознал, что любой контроль - это миф, иллюзия,
жалкая мальчишеская бравада, и тогда он дал второй зарок: никогда не отвечать ни за
кого, кроме себя.
С собой ты как-нибудь разберешься. Ладно уж.
С теми, кто тебе дорог, - никогда.
Выход нашелся, он всегда находится. Раз и навсегда Павел Петрович Добровольский
исключил из своей жизни любые привязанности.
А почему нет?.. Мне даже нравится!.. Сидишь себе "под лаской плюшевого пледа",
гладишь своего кота, решаешь свои задачи, да и только.
Весь остальной мир вертится сам по себе и так, как ему заблагорассудится, и уж
Добровольского это точно не касается.
Чувство страха было новым - за себя, а не за кого-то другого, а за себя он точно
никогда не боялся! Он не боялся смерти, болезней, ошибок - ошибки можно исправить,
болезнь, бог даст, обойдет стороной, а смерти не миновать, это уж точно, по крайней
мере до Павла Петровича миновать ее никому не удалось. Умереть внезапно - в этом есть
смысл и определенная красота, и даже резон: никому никаких хлопот, завещание давно
составлено и подписано, ну, и дальше что?
Дальше ничего, дальше то, про что в Голливуде - да будет он благословен! - сняли сто
миллионов кинокартин и про что сто миллионов разнообразных писателей понаписали
сто миллионов разных книг.
Небытие. Пустота. Вечность.
А может, что-то другое, ибо каждому воздается по вере его, и краешком души, самымсамым
незащищенным, Добровольский верил, что там, за порогом, ничего страшного нет,
что стоит только его перешагнуть, как откроется что-то невиданное и услышится что-то
неслыханное, и все это будет прекрасно, гораздо прекрасней, чем здесь, где все так
неопределенно и зыбко. А там уж тебе все объяснят и все покажут, и все встретятся и
наконец поговорят так, как всегда хотелось и почему-то никогда не получалось тут, внизу.
И будет летняя терраса, полная золотого закатного солнца, пироги на столе, покрытом
клетчатой скатертью, и бабушка будет молодой и веселой, и дед остроумным и
жизнерадостным, в очках на кончике носа. И малыш на крепеньких пухлых ножках станет
ковылять по чистому полу, и собака Грей заливисто лаять у баскетбольной сетки, и
земляника в глубоком коричневом блюде будет пахнуть головокружительно, как в
детстве. И все будут веселы и добры друг к другу, и никто никуда не станет спешить, и не
возникнет никаких вопросов, на которые нет и не может быть ответа, и страха, что все это
кончится, тоже не станет. Там все простится, все поймется и никогда не кончится, потому
что в запасе - вечность. А может быть, и не одна, а сколько угодно вечностей.
И после секундной мысли обо всем этом Добровольский вдруг понял, что он туда не
хочет. Не хочет!..
Он не готов ни к вечности, ни к покою, ему нужна земная грубая четкость -
стрекотанье "газика", запах талой воды, и пыли, и дешевого табака, и голоса, среди них
Олимпиадин, самый рассудительный, или голос таким не бывает?
Страх за себя и за то, что он может всего этого вдруг лишиться, царапнул мозг, стало
больно внутри головы, там что-то сильно и мерно застучало, и словно упала занавеска,
надежно прикрывавшая его, делавшая невидимым.
Я боюсь. Я должен быть очень осторожен.
Глаза привыкли к темноте, и Добровольский оглянулся по сторонам, как волк,
поворачиваясь всем телом.
Никого.
С нижней ступеньки он осторожно ступил на серый от пыли пол, присел, боковым
зрением все время проверяя темноту вокруг, и в лунном свете стал изучать следы.
Вот прошли "лендлизовские" ботинки, это точно они, рифленая, сильно вырезанная
подошва. Вот и валенки, овальные, мягкие.
Так, так, так.
Слева шла еще цепочка - кеды, как определил Добровольский. Рисунок мелкий,
рубчатый, в елочку.
Эти кеды нам известны, подумал он. Эти кеды торчали в аэропорту, где у меня пропала
сумка, впервые за десять лет, и как раз тогда, когда она никак не должна была пропасть.
Значит, все-таки кеды.
Он поднялся, еще раз оглянулся и поднял с пола метлу. Осмотрел и прислонил к
лестнице. Лопата стояла рядом. Он осмотрел и лопату, прислонил туда же и выбрался с
чердака.
Интересно. Очень интересно.
Он прикрыл за собой сетчатую дверь, замок трогать не стал - чем черт не шутит,
может, там и впрямь какие-то отпечатки пальцев, хотя по роду своей деятельности он
никогда не верил во всякие такие штуки. В качестве доказательств в суде эти самые
отпечатки еще туда-сюда, но как почва для каких-либо выводов - никуда не годятся!
На площадке третьего этажа было довольно сумрачно, свет горел на втором, где была
его квартира, то есть деда Михаила Иосифовича, девушки с чудовищным именем
Олимпиада, Парамоновых и в торце еще одна дверь. Кто живет за ней, Добровольский не
знал. Видимо, девушка Олимпиада не любила полумрак, потому что лампочка на их
площадке сияла вовсю, и он был уверен, что она так сияет именно из-за Олимпиады.
Он сбежал с лестницы, ведущей на чердак, и на секунду замер. Здесь были всего две
квартиры - покойного слесаря и того, с бородой и в очках, которого он впервые увидел в
Шереметьеве. Добровольский мог бы поклясться, что квартира покойного открыта.
Но она не может быть открыта, потому что ее заперли и заклеили белой бумажкой с
фиолетовой печатью сразу после взрыва!
Времени совсем не оставалось, но Добровольский подошел и посмотрел. Бумажка
болталась, приклеенная только одним краем. Дверь была приоткрыта, и за ней
начиналась чернота, словно вход в преисподнюю открывался сразу за этой щелью.
Хлопнула подъездная дверь, зазвучали громкие голоса, и нужно было уходить, чтобы
не привлечь внимания - вот когда ты вспомнил про то, что тебе никак нельзя привлекать
к себе внимание! Добровольский тихонько потянул на себя дверь, и она подалась и стала
медленно приоткрываться, и тут он так струсил, что даже самому стало стыдно.
Утешая себя тем, что туда, за дверь, ему все равно никак нельзя, потому что голоса
звучали все громче, и какая-то женщина, должно быть, жена Парамонова, громко и с
подвываниями рыдала, и мужской голос пытался ее перекричать, а женские голоса -
успокоить, Добровольский ринулся по ступенькам вниз, нашарил ключи от своей
квартиры и приготовился войти.
У двери сидел Василий и, увидев обретенного хозяина, мяукнул вопросительно.
Зеленый хвост метнулся из стороны в сторону - Василий выражал неудовольствие тем, что
его бросили в такой сложный момент совершенно одного, даже в дом не пустили.
Добровольский пустил его в прихожую, стремительно вошел следом, зажег свет,
выхватил из кармана телефон, нажал кнопку и сунул его обратно в карман. Народ был уже
почти на площадке, и его было много, народу.
- Здравия желаю, - сказал, заметив его, старший лейтенант Крюков. - Давно не
видались!
- Паспорта будете смотреть? - осведомился Добровольский, но лейтенант не удостоил
его ответом.
- Девушка сказала, что вы с ней были, когда этот с крыши е...лся, упал то есть. Так?
- Так, - согласился Добровольский.
- Она сказала, что вы с ней были, а потом звонить пошли.
Вот как! Он пошел звонить! Молодец девушка с удачным именем Олимпиада.
- У меня не было с собой телефона, он остался дома, - любезно объяснил
Добровольский. - Я попросил ее позвонить в полицию и в "Скорую". Я сам позвонил на
всякий случай еще раз.
- На какой такой случай?
- Чтобы быстрее приехали. - Проверить это невозможно - его телефон в его
собственном кармане в данную минуту звонил "куда следует", и звонок его непременно
будет зафиксирован, а больше ничего и не нужно.
- Когда это случилось?
Добровольский пожал плечами:
- Минут сорок назад.
Крюков кивнул с сомнением, будто точно знал, что все это случилось как минимум на
прошлой неделе, но уличать во лжи подозрительного иностранца пока еще рано.
- А что вы делали на улице, когда... потерпевший упал?
- Я гулял, - признался Павел Петрович.
- С девушкой прогуливались?
- С котом.
Словно в подтверждение сказанного, на пороге показался Василий, пришел неслышно,
встал и почесал бок о косяк. Зеленый хвост извивался.
- А девушка откуда взялась?
- Я мусор выносила, - встряла Олимпиада храбро. - Мы уже к подъезду подошли, когда
снег стал падать, такие огромные глыбы. Да вы их видели!..
- Мы видели.
- И сверху нам кто-то крикнул "осторожней!" или "отойдите!".
- Поберегись, он крикнул, - уточнил Добровольский. - Мы зашли под козырек, и в этот
момент человек... упал.
- Да ты ж мой дарагой! - вдруг закричали с лестницы, и снова раздались рыдания. - Да
ты мой бедный! Сколько раз говорила, чтоб не смел на крышу, особенно когда выпимши,
а он и в тот раз тоже, и опять!
- Успокойтесь, - заговорило сразу несколько голосов, - тише, тише! Люся, дай ей воды!
Щас, тетя Верочка, сию секундочку дам! У меня налейте, ко мне ближе, и валокордин в
холодильнике с правой стороны!
- Да не надо мне никакого валокордину, когда так оно все вышло! Да что ж это такое
делается, когда жизни никакой нет, когда в самом расцвете...
- Господин полицейский, - вдруг спросил Добровольский, - а вы посмотрели?.. На...
покойном нет проводов?
Последовала секундная пауза, после чего лейтенант выпучил глаза и гаркнул во все
горло:
- ...твою мать!
Сильно топая, он ринулся вниз и закричал:
- Осторожно, мужики, он может быть заминированный! Осторожно, кому говорят,
отойдите от него все!
Безутешная вдова кинулась следом за ним, так что вертлявая старушонка,
поддерживавшая ее за локоть, сделала несколько суетливых шажочков и чуть не упала, и
обе они пропали из виду следом за лейтенантом.
Снизу неслись мат, крики, ругань, топанье ног, отдаленный хрип милицейской рации.
На площадке и на лестнице остались Олимпиада с Люсиндой, дебелая женщина в
немыслимом халате, с тюрбаном на голове, еще одна, в валенках и серой потертой шали, и
еще издерганный молодой мужчина с портфелем наперевес. Все они поначалу смотрели
вниз, в пролет, а потом, как по команде, уставились на Добровольского.
От неожиданной неловкости Добровольский уронил зажигалку, наклонился и стал ее
искать. Дружелюбная Люсинда кинулась ему помогать, и они довольно быстро ее нашли,
и Добровольский опять уронил - ну, невозможно, когда на тебя смотрят столько женщин
сразу!
Зажигалка поскакала по ступеням, дама в шали посторонилась. Добровольский
ринулся и нагнал зажигалку, но еще долго ползал по полу, все не мог подобрать.
- Молодой человек! - строго сказала та, что в шали, когда он подполз слишком уж
близко. - Что это вы там делаете?!
Зажав дурацкую зажигалку в руке, он выпрямился.
- Прошу прошения, - пробормотал Павел и показал свой трофей. - Зажигалка упала.
- Господи, - громким шепотом спросила Люсинда, - это что ж такое творится? Это как
же оно так получается, а?!
- Недаром карты беду предсказывали, - сказала дебелая женщина и поправила свой
тюрбан. - И, главное, я смотрю и никак в толк не возьму, кому беду-то? Гадала клиентке
одной, и беда выпала, но не ей! А оно вон как вышло!..
- Липа, - сказал издерганный молодой человек и странным, умоляющим жестом
прижал к себе портфель поплотнее, как младенца. - Липа, я должен ехать!
- Олежка, ты же видишь, что тут творится!..
- Вижу, - согласился Олежка, и лицо у него сморщилось, стало совсем детским. - Но ято
ничего не видел! Ничего!.. Я должен ехать!
Олимпиада Владимировна пожала плечами:
- Ну, уезжай.
- Так они же меня не отпустят!
- Похоже, нет.
- Ну, скажи им, чтобы они меня отпустили. Липа!
- Я?! - поразилась бедная Олимпиада Владимировна. - Я должна сказать?!
- Ну, хотите, я скажу, - внезапно предложил Добровольский.
- А вы-то тут при чем?!
- Какая разница, кто скажет? Все равно полиция никого не отпустит, это совершенно
очевидно!..
По лестнице на площадку второго этажа поднималась Парамонова, а за ней трюхала
вертлявая старушка. Парамонова качалась из стороны в сторону, как будто тянула
тяжелую баржу, а старушка подпрыгивала и старалась рассмотреть, что происходит на
площадке.
В это время на третьем этаже вдруг хлопнула дверь - все замерли и подняли головы, -
заскрипели ступеньки, на стену упала длинная тень и показались кеды на белой
резиновой подошве, потом вытянутый и побелевший от многочисленных стирок некогда
синий свитерок, на который опускалась монументальная борода.
- Я пришел сказать, - сказал обладатель бороды замогильным голосом и поднял вверх
правую руку. - Я пришел сказать вам: случилось то, что должно было случиться!
Олимпиада от растерянности посмотрела почему-то на Добровольского, Люсинда
прыснула со смеху, бабки переглянулись, а Парамонова вдруг перестала раскачиваться,
схватилась за перила и прошипела:
- Ах ты, сучок болотный! Сидишь себе в норе, носа не кажешь, да?! Случилось, что
должно! Да ты же его небось сам и подтолкнул! Ты хде был все это время?! Ты хде был,
когда мово мужа с крыши кидали?! Бомж проклятый, писатель он, видали мы таких
писателей!
И она бросилась вперед и вцепилась ему в бороду так, что Жорж Данс зашатался и
упал. Вдвоем с Парамоновой они покатились по ступенькам, сбили с ног гадалку Любу,
которая только охнула и села на них верхом.
Парамонова выла и молотила кулаками куда ни попадя, Жорж выворачивался и кричал,
и все про то, что он точно знал, что так и будет, где-то лаяла собака, Люсинда хохотала во
все горло, истерзанный молодой человек с портфелем стонал, а Олимпиада кричала:
- Остановитесь! Остановитесь же! - И, кажется, в воздухе над ними реяли клочья
вырванной бороды.
Добровольский, наблюдавший за заварухой с неподдельным интересом, глянул на
Олимпиаду, подошел к куча-мала поближе, примерился и двумя руками поднял с пола
тетку в халате. Поднял и отставил ее к стене. Посмотрел еще и выдернул бородатого
пророка, изрядно ощипанного, но не побежденного. Парамоновой же, которая все
порывалась дотянуться и вцепиться в пророка, он громко сказал:
- Брейк! - И взяв под мышки, отволок ее к противоположной стене.
- Ну, доберусь я до тебя, попомнишь меня тогда, гад ползучий! И никакая ментура мне
не указ! Я, может, сегодня кормильца потеряла, кто мне пенсион будет выдавать?! Ты, что
ли, убивец?!
Некоторое время все молчали, а потом по лестнице поднялся старший лейтенант. Вид
у него был усталый.
- Нет на нем никаких проводов, - негромко сообщил он Добровольскому. Почему-то
все нынче обращались только к нему. - Если б вы знали, как вы меня все достали!.. А это
кто такой?!
Все соседи разом повернулись, и Добровольский повернулся тоже, и оказалось, что у
стены рядом с тяжело дышавшей и хватавшейся за сердце гадалкой Любой стоит гладкий
розовый мужчина в небольших очочках. Он был в светлом плаще, в одной руке держал
портфель, а в другой шляпу и вид имел довольно растерянный.
- Добрый вечер, Владлен Филиппович, - поздоровалась Олимпиада. - У нас опять
чрезвычайное происшествие.
- Какой ужас! - сказал мужчина гулким и приятным голосом. - Я видел внизу тело. Мои
соболезнования, - и он слегка поклонился Парамоновой, которая сморкалась в огромный
платок, - мои самые искренние соболезнования. Ваш муж был прекрасный, добрый
человек, отличный общественник, он никогда не ставил свои интересы выше интересов
нашего дома, так сказать, в целом.
Добровольский поймал себя на том, что смотрит на необыкновенного человека,
вытаращив глаза, моргнул и усмехнулся.
- Да вы откуда взялись?! - взревел старший лейтенант. - Документы ваши!
- Господи, да это Владлен Филиппович Красин, наш сосед, - нетерпеливо сказала
Олимпиада. - Мы все его отлично знаем!
- Отлично! - влезла с подтверждениями Люсинда.
Старший лейтенант мельком глянул в протянутый ему паспорт, сунул его обратно
Красину и повторил:
- Как вы все меня достали! Ну, где чердак?..
- Да что ж это такое делается?! - опять заголосила Парамонова, которой больше никто
не говорил "соболезную", а ей так хотелось, чтобы еще сказали, и страшно было, что, как
только она перестанет кричать, все про нее позабудут. Про нее и про то, какое у нее горе.
- Да как же это, товарищ военный?! А вы мне справку-то дадите, что муж мой был
невинно убиен на крыше?!
- Успокойтесь, мамаша, - грубо сказал старший лейтенант. - Все вы получите, и
справку тоже, а насчет вашего мужа я и сам пока не знаю, убиен он или сам по себе
свалился.
- То ись как? - подала голос шустрая старушка. - То ись как - сам свалился? С чего это
он стал бы валиться?
- А говорят, нетрезвый был!
- Да кто такое говорит?! - почти завыла Парамонова. - Да кто такое может говорить,
когда мой муж был целиком и полностью непьющий!
- Да вы ж только что... - простодушно удивился старший лейтенант Крюков, - вы давеча
сами сказали, что он был выпивши, когда на крышу полез, и что в прошлый раз тоже
нетрезвый снег кидал! Говорили или нет?
- Говорила она, - встряла Люсинда Окорокова, - я сама слышала!
- Ну, вот видите. И соседи слышали. А ну-ка, девушки, проводите гражданку до дому, а
я на крышу поднимусь, посмотрю, что там к чему.
- Я провожу, - вызвался Добровольский.
Он должен был еще раз посмотреть на открытую дверь в квартиру покойного
Племянникова и сделать так, чтобы лейтенант ее тоже заметил.
Кто и зачем открыл ее, да еще в такой неподходящий момент?!
Гуськом они поднялись по лестнице на третий этаж, где лампочка светилась тусклым
светом и черные тени прятались по углам.
- Эта лестница, что ли?
- Господин полицейский, - начал Добровольский и осекся.
Дверь в ту самую квартиру была плотно закрыта, и бумажка приклеена, и не было
никаких сомнений в том, что она и не открывалась с того злополучного вечера.
- Ну чего? - грубо спросил старший лейтенант. - Или вы признаться хотите, что всех тут
положили просто так, из спортивного интереса?
- Не хочу, - сказал Добровольский.
Он быстро соображал, что такое могло произойти с загадочной дверью, он даже на
часы посмотрел, и получалось, что между тем, как он увидел, что дверь открыта, и тем,
как они с лейтенантом поднялись на третий этаж, прошло всего двенадцать минут.
За это время бородатый писатель, впоследствии побитый Парамоновой, спустился на
площадку второго этажа. А больше никто ниоткуда не появлялся.
Ах да. Еще возник круглый и гладкий жилец Красин, но откуда он пришел, никто не
заметил. Вроде бы с улицы. Или нет?..
Бормоча что-то себе под нос, старший лейтенант начал подниматься на чердак, и тут
Добровольского ждал еще один сюрприз.
Как только он следом за лейтенантом влез на последнюю ступеньку, выяснилось, что
за те же самые двенадцать минут на чердаке кто-то успел побывать.
Ничего подобного Павел Петрович не ожидал и даже присел на корточки и потрогал
ладонью пол, чтобы удостовериться.
Вся пыль была сметена - длинными, неровными движениями метлы, и только в
середине - там, где были следы - овальные валеночные, рифленые "лендлизовские" и
рубчатые от кед. По сторонам пыль продолжала лежать нетронутой.
Метла?.. Где метла?!
Добровольский поднялся и посмотрел, заглядывая лейтенанту через плечо.
Метла, которую он прислонил рядом с лопатой к перильцам лестнички, ведущей на
крышу, валялась в дальнем углу - так, как ее, вероятно, отшвырнул тот, кто за эти
пресловутые двенадцать минут навел здесь полный порядок. Лопата стояла, а метла
валялась в углу. Вот вам и "лендлизовские" ботинки!..
- Вы за мной не ходите! - прикрикнул на него старший лейтенант, которому нравилось
чувствовать себя начальником над этим ухоженным, здоровым, с гладкой лоснящейся
мордой.
Будь у него хоть три паспорта, и все дипломатические, нам на это нечего смотреть!
Преступление совершено на территории Российской Федерации, и будете вы за него,
господин хороший, отвечать по всей строгости закона. Ежели вы в чем виноваты,
конечно, а подозрений с вас никто не снимал.
- Стойте где стоите, а еще лучше вниз идите! Идите, идите!.. Нечего тут, не кино!..
Добровольский еще раз оглядел пол, на котором остались только длинные неровные
следы от метлы, и стал неторопливо спускаться вниз.
- Тебе нужно менять квартиру!
- Олеженька, я не могу ее поменять. Для этого нужен миллион справок, а наш дом ни
на одном плане не обозначен. Мы даже за свет не платим, потому что с нас не берут - не
знают, куда перечислять. Я плачу вообще!.. - Олимпиада закатила глаза. - То есть в
сберкассу, и квитанции храню. Как зеницу ока. Думаю, если придут выселять как
неплательщиков, я сразу - раз и квитанции покажу! И Люся так же платит, и все.
- Нет, но это невозможно! Что это такое, то тебя взорвали, то этот идиот с крыши
грохнулся!
Олимпиада поставила перед ним чашку горячего кофе, присела рядом и аккуратно
прислонилась. Олежка не любил, когда она прислонялась слишком... активно.
- Но это же не я с крыши грохнулась! - рассудительно сказала Олимпиада. - Пока, по
крайней мере.
- Вот именно! - Олежка с шумом отхлебнул, обжегся и со стуком вернул чашку на
блюдце. Олимпиаде пришлось отодвинуться. - И вообще, мне не нравятся твои соседи и
особенно эта, лимитчица с рынка!
- Я уже слышала, - сказала Олимпиада, которой вдруг надоело непрерывно
оправдываться. - Я уже слышала и ничего не могу с этим поделать.
- Все ты можешь! Ты можешь ей сказать, чтобы она сюда не приходила, и все дела.
Некоторое время они посидели молча, думая каждый свои думы.
Олимпиада думала что-то в том роде, что "мы выбираем, нас выбирают, как это часто
не совпадает" - обычные женские мысли о несправедливости
...Закладка в соц.сетях
