Жанр: Электронное издание
Step-t11
...ь на это завуалированное приглашение к обсуждению. Все было
бы гораздо проще, если бы она сама не видела это. Все было бы совсем не так. Сказать
ему, что и она тоже... Нет, ни за что. "Вадьке скажу потом. Когда-нибудь, - подумала
Катя, - А ему нет. Все равно бесполезно". Ей вспомнилось, как нервно и раздраженно
реагировал на ее дотошные расспросы Трубников. О, сейчас она понимала его как
никогда! В этом не так-то легко признаться, даже если ты что-то и видел такое...
- Никита, ты сам на что особо обратил внимание? - тихо спросила она.
- На то, что на этот раз отчего-то только две раны. По логике, так не должно быть.
- По какой логике? - спросила Катя. - Знаешь, когда волк голоден, он кусает, рвет,
полосует глотает мясо кусками. Затем насыщается и ест медленно, спокойно... Это
похоже на насыщение. Словно кто-то уже насытил себя, свою ярость и... теперь просто
убивает. Приканчивает. Самый сильный взрыв ярости пришелся на Бодуна. Я содрогаюсь,
когда вспоминаю эту голову, заброшенную в рожь. Этот ненужный кому-то трофей после
успешной охоты... Это одно объяснение. Есть и второе - это совершенно другой почерк и
другой человек. И здесь мне покоя не дает плащ Чибисова, в котором его нашли. Никита,
тебе не кажется, что всей этой внешней нелогичности есть одно очень простое
объяснение?
- Какое же?
- А такое; что Бодуна и Артема Хвощева убил сам Чибисов. Именно его видела в плаще
Полина, - сказала Катя. - А потом кто-то убил его, возможно, отомстив.
- Это предположение держится только на плаще. Плащ - это одежда. Его можно надеть,
можно и снять.
- Да? - Катя вздохнула. - Наверное ты прав. Плащ-дождевик в деревне есть у всех. К
тому же со всем этим совершенно не вяжется то происшествие четырехлетней давности с
этой Копейкиной-стриптизершей. Я никак не могу соединить это с тем, что вижу здесь.
Может быть, потому, что знаю это только с твоих слов? И тем не менее именно благодаря
этой стриптизёрше мы узнали о знакомстве Бодуну, Чибисова и Хвощева. Это она их
крепко связала. Ты сам-то об этом, что думаешь?
- Я думаю, что они тут и думать даже забыли об этой маленькой проститутке, - жестко
отрезал Колосов.- Не те это люди, не того склада, чтобы терзаться комплексом вины. И не
тот это случай Катя, не тот. На кону стоит большой жирный кусок. Агрофирма,
спиртзавод, фактически весь район с его ресурсами, угодьями, производством. И сейчас
все это осталось без головы. А это миллионный бизнес при новом умелом хозяине.
- Кого ты имеешь в виду? Ну договаривай же.
- Пока никого. Без фамилий обойдемся. Но мне кажется, что он вот-вот должен
открыто заявить свои права на все. Иначе все это вообще полная бессмыслица.
- А тебе не кажется странным сам порядок убийств? Бодун, Артем Хвощев, Чибисов?
Выходит, кто-то должен был все знать - что Бодун едет к Хвощеву, что Артем и Полина
одни едут в Москву, наконец, что Чибисову взбредет среди ночи ехать проверять
строительство каких-то автопоилок?
- Это всё мог знать тот, кто либо близок к ним, либо пристально следил за каждым их
шагом. Когда следят, Катя, по-настоящему следят, обычно знают все. Досконально.
- А вот мне этот порядок смертей напоминает что-то другое. - Катя смотрела в
зарешеченное окно. - Только я еще не понимаю, что это... Это как витки спирали по
восходящей. Странно, если брать за основу то, о чем ты говоришь, логичнее бы
предположить, что после Бодуна должен был погибнуть Хвощев-старший. А погиб его
сын, мальчишка. А его невесту отчего-то пощадили. Почему там в поле во время
нападения не убили и Полину? Ты это можешь объяснить?
- Могу. В делах "Славянки" она никому не конкурент, а может, даже и удобное
прикрытие.
- Прикрытие? - Катя нахмурилась. - Прикрытие... А ее трусы, вывешенные, как флаг, на
боковом зеркале машины? Это что? Печально то, что мы начинаем намеренно забывать
кое-какие очень многозначительные детали только потому, что они не вписываются в
какую-то одну отдельно взятую конструкцию.
- Я тебя отправил сюда именно для того, чтобы ни одна деталь не была упущена. Но мы
отвлеклись. Что ты там говорила про какие-то витки спирали?
- Никита, напомни мне еще раз, пожалуйста, что рассказывала Жанна Зарубко про то
происшествие на Варшавском шоссе? Как тогда вел себя Чибисов?
- Он был пьян. Она говорила - он лыка тогда не вязал. Копейкину выбросил из машины
Бодун. Хвощева это только позабавило. Тогда они, наверное, и не предполагали, чем эта
выходка закончится. Хотя должны были предполагать, должны были видеть, в каком
состоянии эта Копейкина - не слепые же были, сукины сыны... Но при чем здесь все это?
Зачем тебе?
- Ты понимаешь... Стриптизерша появилась здесь гораздо раньше, чем ты сообщил мне
об этой Копейкиной, - тихо сказала Катя. - Я совсем забыла, что уже видела здесь
стриптизершу. Вспомнила только, когда ты сейчас спросил, кого еще надо, не откладывая,
допросить.
- Ты это очем?
- В мастерской Бранковича я видела портрет стриптизерши. Блондинка с длинными
волосами. Ты видел фото этой Зои Копейкиной - она ведь была блондинкой?
- Да. То есть... как это?
- Я не знаю как. Но портрет у Бранковича. И в тот раз он отчего-то не захотел мне его
показывать. Я тогда и внимания особо не обратила. Потому что там была другая картина,
смысл которой показался мне важным для... понимания этого дела. Но, может быть, ключ
не в той картине, где нарисован весьма своеобразно Артем, а в этом портрете
стриптизерши?
Колосов поднялся.
- Поедем разберемся, - сказал он. И от того, как он это произнес, на душе Кати сразу
стало легче. Действовать, разбираться было все же лучше, чем сидеть и гадать... на те
самые, отвергнутые Брусникиной "четыре короля".
Дома за высокими заборами у реки встретили их могильной тишиной. В ворота
Бранковича пришлось долго звонить и стучать, пока наконец через переговорное
устройство не откликнулся баритон с акцентом:
- Хелло, кто там?
- Милиция, - веско сказал Колосов. - Господин Бранкович, откройте.
Прошло минут десять. Затем калитка плавно распахнулась, являя хозяина дома.
Бранкович был в белом атласном кимоно, заляпанном краской, и модных шлепанцах из
змеиной кожи. Дополнением к домашнему наряду служил плеер - мелодия Кустурицы
была еде различимой; но, как всегда, мажорной и зажигательной. При каждом движении
Бранковича кимоно на его голой груди расходилось, демонстрируя золотой нательный
крест и эмалевую панагию на толстой золотой цепочке. И кроме всех этих колоритных
деталей, что-то было еще в Бранковиче не так. Слишком уж порывисты были его жесты,
неровна и выспренна речь, слишком блестели глаза под темными бровями.
На Катю он смотрел так, словно она была голой. Это было бы понятно, если бы он был
пьян, как Островская. Но алкоголем от Бранковича не пахло. В воздухе витало его
обычное амбре - смесь пота и ароматических свечей, до которых он был большой охотник.
- Вы ко мне? По какому делу? - Бранкович едва не пританцовывал на месте,
подстегиваемый цыганскими скрипками Кустурицы. - Целую ваши руки, госпожа
следователь, - он отвесил Кате галантнейший поклон. - Вы снова посетили бедного
художника в его деревенском доме. Это царский подарок.
- Савва, вы знаете, что случилось ночью? - спросила Катя, с изумлением, взирая на
негр. Эти приплясывания, этот плеер, это его "целую руки" - вообще весь его вид какойто
залихватски-бесшабашный совершенно не вязался с теми похоронными настроениями,
что носились в самом воздухе Славянолужья после третьего убийства.
- Знаю, знаю. Все я знаю. Тут уже с раннего утра все знают. Бедный старый дуралей,
бедный чибис...
- Что же тут смешного? - Катя настораживалась все больше и больше, потому что
"бедный чибис" Савва произнес, почти давясь от смеха!
- Ничего, - Бранкович развел руками. - Но и страшного тоже ничего. Подумаешь -
чибис умер. Не он первый, не он последний. Все будем там, внизу... Простите, я вас опять
шокирую, да? А вы еще не забыли ту мою дерзость? Но знаете, царица моя, у наших с
вами общих предков, пришедших с берегов Дуная, был такой обычай плясать и смеяться,
справляя тризну. И это никого не шокировало, только греков. Но Византии уже тогда был
заражен позитивизмом... Наивная вера наших предков казалась варварством, а их
первобытное чувство Сопричастности великой тайне перевоплощения материи вообще
была недоступна пониманию тех, кто под влиянием христианства предал Элевсин
анафеме...
- Господин художник, мне бы хотелось поговорить с вами и взглянуть на ваши
картины, если позволите, - сдержанно прервал его Колосов и, когда они шли вслед за
Бранковичем по дорожке к дому, шепнул Кате; "Ты что, не видишь - он обкуренный по
самый мозжечок? У него сейчас что ни спросишь, все небо в алмазах".
- Я как раз работая, - Бранкович нетвердо обернулся, попытался выключить плеер, но
сделал по ошибке громче, и Кустурица, сотканный из скрипок, аккордеона и медных
духовых, синей птицей взмыл над кронами деревьев, над забором, крышей в плотную
облачность. - А вы что же, тоже ведете это дело?
Колосов с некоторым опозданием представился.
- От кого вы узнали об убийстве? - спросил он.
- От Туманова Кости. Им с Сандро, с Павловским охранник с фермы позвонил утром,
когда милиция приехала.
- А вы сами где находились ночью?
- Я? Вы подозреваете меня? О, это так интересно... Но я был здесь, дома. Работал,
писал, вообще вел себя тихо-тихо, как мышь... Полевая мышь...
- Он же обкуренный, - в свою очередь шепнула Катя Колосову.- Брось. В таком
состоянии все равно это бесполезно. Сначала взгляни на портрет. Савва, хотелось бы еще
раз увидеть ваши замечательные картины.
- О, прошу, прошу, - Бранкович, пританцовывая, увлек их за собой в дом.
Колосов удивленно оглядывался: даже его, видевшего всякое, поразила обстановка
этого дома. Очень уж был ярок контраст между кондовой деревней и этой отделанной с
европейской иголочки богемной холостяцкой берлогой.
В мастерской сильно пахло растворителями. Высокая стремянка была вплотную
придвинута к холсту на станке. Бранкович до их прихода действительно работал - об этом
свидетельствовало все: открытые тюбики с краской, перепачканные кисти, разноцветные
смеси в фарфоровых корытцах, сырая картошка
Полотно "Элевсин" Никита рассматривал молча. Артема Хвощева сначала даже и не
узнал вовсе - Кате пришлось украдкой от Бранковича ткнуть в холст пальцем: вот же он,
какой ужасный, смотри! Но, увы, все, что ей самой казалось в этой картине таким
красноречивым и многозначительным, на Колосова не произвело особого впечатления,
Кате пришлось смириться с тем, что всяк ныне оценивает современное искусство посвоему
и выводы из него делает тоже свои. А иногда и никаких выводов не делает и
ничего не видит, точно слепой!
- Савва, у вас был женский портрет, кажется, стриптизерши, - она постаралась
произнести это спокойно, почти небрежно, - где он, я что-то его не вижу здесь?
- Я его снял совсем, он портит экспозицию, - Бранкович стоял перед ними, скрестив на
груди руки. Покачивался с носка на пятку.
- По-моему, портрет превосходный. Покажите его, пожалуйста... начальнику отдела
убийств.
- Да ну, не стрит, - Бранкович улыбался.
- Пожалуйста, - повторила Катя.
- А в чем дело? - Глаза Бранковича заискрились интересом и вызовом.
- Мы хотим взглянуть.
- А если я не хочу его показывать?
Тут Катя увидела край холста, прислоненного к стене и заставленного другим холстом.
Она подошла, с усилием вытащила его, повернула - это был тот самый портрет
обнаженной блондинки. Стриптизерши с шестом.
Что-то грохнуло. Катя быстро обернулась - это Бранкович с силой швырнул плеер об
пол. Наступил на него ногой. Серебристый пластик хрупнул, как орех. И...
- Кто изображен на этом портрете? - невозмутимо спросил Никита.
- Савва, я должна предупредить вас, что лучше вам ответить на этот вопрос самому,
добровольно, потому что именно с этого момента многое, очень многое зависит именно
от добровольности ваших показаний, - выпалила Катя. - Что же вы не отвечаете? Почему
молчите? Нам самим назвать имя этой женщины?
- Мы сами никого не назовем, - сказал Никита. - Это не она, Катя. Понятно? Не она.
Зазвенела пауза. Бранкович (он, казалось, был изумлен больше всех) нагнулся и поднял
разбитый плеер.
- Не она? Это не Копейкина? - спросила Катя.
- Нет. И близко ничего похожего нет, - Никита тяжело вздохнул. - Извините нас. - Он
обратился к Бранковичу: - Может быть, все-таки скажете, кто это?
- Это моя бывшая жена, - Бранкович подошел к портрету, дотронулся до нарисованного
лица. - Это моя Барбара... Она никогда не была стриптизершей, - он взглянул на Катю. -
Она была учительницей в школе для глухих детей в Мюнхене. Мы познакомились в замке
Нойшванштайн, когда я путешествовал по Германии. Она приехала в замок с подругой на
воскресную экскурсию. Я увидел ее там и... Через две недели мы поженились. Она даже
ни разу в жизни не видела стриптиза. Она была непохожей на нынешних... Она была
чистой, женственной. А этот портрет, который я сейчас ненавижу, я написал от
противного. Мне казалось, что я таким образом открываю в ней то, о чем она даже и не
подозревала. Мне казалось тогда - в душе каждой женщины дремлет вакханка, менада,
блудница... Я забавлялся своими опытами, хотел разбудить это в ней, заставлял
позировать... Но я ошибся, я все разрушил. Барбара ушла от меня. Вторым ее мужем стал
немец. У нее сейчас двое детей, двое мальчиков, она с семьей по-прежнему живет в
Мюнхене. А я, - Бранкович вдруг всхлипнул. Переход от эйфории к депрессии был
моментальным. - Только художник может вот так своим искусством разбить себе жизнь...
Надругаться над любовью всей своей жизни, над мечтой Нойшванштайн.
Глава 28
БУЗА
А тем временем на дороге возникло какое-то подозрительное оживление. Катя
заметила это, еще когда они были у Бранковича, - по дороге мимо дома то и дело с
грохотом проносились грузовые машины. На обратном пути Катя насчитала на дороге два
старых "ЗИЛа", два молоковоза, новенький трактор с прицепом и какой-то совершенно
невозможный агрегат, смутно похожий одновременно и на мини-фабрику на колесах, и на
машину времени, Колосов назвал его американским свеклоуборочным комбайном.
Все это ехало наперегонки, подпрыгивало на ухабах, дребезжало, звякало, тряслось,
однако четко поддерживало общее направление на юг. На дороге их настиг звонок
Трубникова. Участковый снова бил тревогу из самого эпицентра событий - из дома
Чибисовых.
- Никита Михалыч, вы где там? Давайте быстрее сюда. Наши-то уже смылись, а тут, помоему,
буза какая-то поднимается, - тревожно сказал участковый. - Я мимо ехал, гляжу,
опять что-то неладно.
- Что за черт? Что там еще неладно? - Колосов сразу прибавил газу, и черная "девятка"
включилась в общий заезд, стараясь вырваться в лидеры. - Что за день сегодня такой,
Катя, а?
У ворот дома Чибисовых, где всего какой-то час-полтора назад стояли милицейские
машины, снова было не протолкнуться - на этот раз от сельхозуборочной техники и
людей. К дому прибыли рабочие агрофирмы "Славянка". Собралась уже довольно
большая толпа. Трубников был здесь: взмокший от пота, красный от волнения. Рабочие
окружили его, что-то горячо, эмоционально объясняли. Участковый то и дело вскидывал
руку вверх жестом римских Цезарей и, Напрягая горло, осаживал наиболее агрессивно
настроенных: "Мужики, тихо, так нельзя! Давайте спокойно разбираться!"
Когда Колосов и Катя подъехали, почти одновременно с ними к дому подъехал и
бордовый внедорожник Павловского. Он сам сидел за рулем! Выскочил из машины,
энергично протолкался сквозь толпу, здороваясь с рабочими. Его встретили
одобрительным гулом, расступались. А вот перед Катей и начальником отдела убийств
расступались не очень охотно. Пришлось прокладывать дорогу. Никита сильным плечом
как танк раздвигал толпу, Катя хвостом держалась сзади.
И слепому было ясно: в Славянолужье снова собирается гроза. Лица рабочих были
растерянными и гневными. То и дело слышались выкрики:
- Пусть объяснят, что происходит! Пусть скажут, кто и за что убил Михаила Петровича!
- С работой-то теперь как же будет? Будет работа или нет? А зарплату выдавать
сегодня будут?
- Уборочная скоро! Как же мы теперь будем-то без никого, мужики?!
- Не дадим продать "Славянку"! Не дадим банкротить! Менеджера давай сюда,
управляющего давай, агронома! Пусть скажут, что теперь с нами со всеми будет?
- Пусть убийцу ищут! Что ж это делается-то, мужики? Среди бела дня, такого человека
сгубили... Давайте Нам сюда эту сволочь, мы с ним сами поговорим, по-нашему!
Александр Павловский что-то спросил у Трубникова. Тот кивнул на пробиравшихся к
воротам Колосова и Катю. Павловский открыл калитку, махнул им - скорее идите сюда!
Когда они входили во двор, на веранде второго этажа показалась Елизавета Кустанаева.
Увидев ее, рабочие засвистели, закричали:
- Эй, давай сюда управляющего, агроному звони давай, слышь ты, кукла! Ты ж теперь
одна на хозяйстве осталась!
Кустанаева испуганно скрылась в доме. А через минуту уже была во дворе.
-Наконец-то... хоть кто-то приехал, - воскликнула она, задыхаясь, - а то я не знаю, как
быть!.. Они пришли, орут, как ненормальные. Что я могу им сказать? Я пола сама ничего
не знаю!
- Лиза, успокойся, - сказал Павловский. - Поди валерьянки, что ли, выпей или коньяка.
Возьми себя в руки. Так нельзя с народом.
По тому, как он это произнес, Катя поняла: Кустанаева позвонила ему и вызвала его
себе на помощь так же, как их с Колосовым вызвал Трубников. Никита обратился к
Павловскому:
- Здравствуйте, Александр Андреевич, вот при каких обстоятельствах приходится
знакомится с вами.
Павловский рассеянно кивнул: да, да.
- Лиза, надо к ним выйти, объяснить ситуацию, обещать, - сказал он Кустанаевой. -
Феоктист здесь?
- Нет, уехал, все уехали, бросили меня. Я одна здесь, - губы Кустанаевой дрожали. - Что
они от меня хотят? Что я-то могу сделать?
- Надо успокоить людей. Не надо доводить их до крайности. Я скажу Трубникову,
чтобы он пригласил рабочих сюда. - Павловский повернулся к воротам.
- Саша, пожалуйста, не надо, не сейчас. Я не могу, я не знаю!
- Нет, сейчас. Это надо сделать именно сейчас, люди ждут.
Катя посмотрела на Колосова: может, он вмешается в ситуацию? Но тот молча
наблюдал за Павловским.
- Как назло, сегодня день зарплаты, - нервно сказала Кустанаева. - Мы расплатимся,
конечно, но... А насчет дальнейшего существования фирмы, что я могу им сказать? Когда
он умер, умер... убит...
Катя хотела чисто по-человечески успокоить ее, ободрить, но подойти к Кустанаевой
не успела. Почувствовала на себе чей-то взгляд. Оглянулась и...
На крыльце дома, держась за перила, стояла Полина Чибисова. Она была в джинсах,
черной майке и босиком. Катя ожидала увидеть ее сраженной горем, оплакивающей
смерть отца, почти невменяемой, но Полина на этот раз держала себя в руках. Она была
очень бледна, настороженна и вместе с тем полна какого-то страстного лихорадочного
ожидания.
Катя подумала: "С самого утра в этом несчастном доме все вверх дном". Но Полина не
показывалась на глаза ни им с Колосовым, ни следователю прокуратуры, ни
милиционерам. И вот стоило лишь сюда, в этот злосчастный дом, приехать ему, как она
сразу же покинула свое убежище и появилась на сцене.
Вo двор вошли Павловский, Туманов (видимо, он толь ко что откуда-то прибыл на
подмогу своему другу и компаньону), Трубников и человек семь из числа собравшихся -
механизаторы, бригадиры полеводческих бригад и старший зоотехник. За воротами
шумели, горланили, а здесь во дворе было тихо. Все словно ждали чего-то.
- Это... соболезнования свои приносим, - хмуро сказал один из бригадиров. - Человек
был Михал Петрович, человек и хозяин настоящий. А так как и наш труд в этом дел тоже
есть, так это... вот узнать хотим, разобраться, что и как будет дальше.
- Да, да, конечно, мы во всем разберемся, - суетливо подхватила Кустанаева.
- Разобраться бы сейчас надо - что у нас с работой теперь будет, что с предприятием-то
нашим? Слух пошел - потому и убили Чибисова, что банкротить будут "Славянку" и по
кускам продавать московским.
- А вы меньше слухам верьте, мужики, - веско сказал Павловский. - Что вы,
малолетние, что ли, в самом деле? Ума своего нет - чужих слушаете? И вообще, не время
сейчас разборки-то устраивать. У людей горе, скорбь. Такие дела после похорон
обсуждают.
- Да тут похороны каждый день! - выкрикнул один из пришедших. - Не Татарский хутор
стал, а погост. Жить страшно, так хоть с работой-то не гробьте нас совсем тут!
- Пожалуйста, я прошу вас... я умоляю... я разберусь. Я все улажу, все претензии...
никто не собирается никого гробить. Завтра же соберем расширенное совещание
менеджмента в офисе, пригласим представителя банка, будем решать, - Кустанаева
нервно жестикулировала. Она на глазах теряла все - и лоск, и привлекательность, и
уверенность, и последние остатки самообладания.
- Ладно, мужики, баста, давайте расходитесь по рабочим местам. Работа не ждет.
Только-только распогодилось немного, а к вечеру опять прогноз плохой... Давайте,
давайте, перерыв обеденный давно кончился, - повысил голос Павловский.
- Да, да, я прошу, возвращайтесь на работу, - произнесла Кустанаева. Ее довольно
жалко прозвучавшая просьба словно пробудила Полину ото сна. Девушка медленно
спустилась по ступенькам.
- А ты не приказывай тут, - тихо, с ненавистью сказала она Кустанаевой. - Чего ты тут
раскомандовалась? Ты тут теперь никто.
- Полина?! - голос Кустанаевой дрогнул. - Ты что?
- А то, что пошла вон отсюда. Забирай свои вонючие тряпки, и чтоб через пять минут
духу твоего не было в моем доме. - Полина в бешенстве топнула босой ногой. - Что,
оглохла, что ли? Пошла в ж..!
Катя ожидала чего угодно - слез, истерики, даже нового покушения на самоубийство -
чего угодно в такой день, но только не этого. Полудетский фальцет, сорвавшийся на визг.
Бледная, злобная, осунувшаяся Полина была похожа сейчас на яростного фокстерьера,
кидающегося на загнанную издыхающую лисицу. Даже рабочие опешили от
неожиданности и смущенно настороженно смолкли.
Лиса Кустанаева закрыла лицо руками и, пошатываясь, пошла в дом. Катя ждала, что
Павловский бросится за ней. Но он и бровью не повел.
- Ребята, ладно, хватит митинговать, пошли отсюда, - громко сказал Туманов хриплым
голосом.
Рабочие молча поплелись к выходу.
- Завтра старший агроном в Москву обещался ехать к Хвощеву Антон Анатольичу, -
буркнул кто-то. - А с этими что теперь говорить? Эх...
Туманов и участковый Трубников уводили делегацию, точно опытные пастухи стадо.
Заурчали моторы грузовиков. Машины за воротами начали разъезжаться. Полина осталась
одна посреди пустого двора. Она медленно, неуверенно приблизилась к Павловскому. И
вдруг на глазах у Кати и Колосова с судорожным рыданием бросилась ему на шею. Он
обнял ее и повел в беседку, что-то успокаивающе шепча. Никита приводил взглядом эту
пару. В машине он молча курил, сосредоточенно о чем-то думая, и на вопросы и
восклицания Кати только рассеянно кивал.
ДЛЯ НАЧАЛЬНИКА ОТДЕЛА УБИЙСТВ - СЮРПРИЗ
Вечером Колосову позвонил Геннадий Обухов. Разыскал таки.
- Привет, я слыхал, в полку покойников веселенькое; пополнение. Нехорошо, ай-яйяй...
Что случилось-то, воин?
Никита сухо и коротко проинформировал коллегу.
- Крутой поворотец, - хмыкнул Обухов, - Ну, это впрочем, сугубо ваши дела. Я тебе
совсем по-другому поводу звоню. Виделся я тут с нашей общей знакомой. И удивлен
безмерно. Никита, что это еще за десять ножей в спину революции? Чего ты там ей
наобещал?
- Зарубко не трогай. Она мне нужна как свидетель на суде, - сказал Колосов.
- Какой суд? Когда он будет? У вас уже третий мертвяк по счету и концов никаких. Суд
у него... Ишь моду взяли, чужие источники мутить!
- Зарубко будет давать показания только в суде, - отрезал Никита, но тут же смягчился
(жизнь и третий по счету покойник заставят быть дипломатом). - Ну я тебя прошу. Не
будь живоглотом, Гена, она мне большую помощь оказала. И на кой она тебе сдалась,
такие ли люди у тебя - орлы, а эта что? Тьфу, в масштабах вашей организации. Ну
пожалей бедную девчонку.
- Бедную? У нее знаешь какая зарплата за это ее голое поповерчение? Наши с тобой
сложить и в куб возвести - во какая. Всех жалеть - с работы выгонят. А работа у нас с
тобой не волк, а второй дом. Ладно, твое счастье, что я все равно в отпуск ухожу. А то б я
с тобой не так поговорил... После отпуска увидим, какой это будет суд, над кем, и будет
ли он.
- Увидим. Едешь куда-нибудь? - совсем уже мирно спросил Никита.
- В Одессу, как всегда.
- Ну, счастливо расслабиться.
- Это с женой-то? - Обухов саркастически усмехнулся. - Не расстраивай меня лучше.
Его голос как-то чудно было слышать здесь, на тихом Татарском хуторе, в
наползающих сумерках...
Никита решил заночевать у Брусникиной. И предвидел разные сложности. Смиренно
проситься на ночлег после своего недавнего "несанкционированного вторжения" было
как-то вроде не того... Но Вера Тихоновна, до глубины души потрясенная последними
событиями, не то что не возражала, а, напротив, была чрезвычайна рада, сразу предав все
былое забвению.
-Так ты тут хочешь остаться? А где же ты будешь спать тут? - без особого восторга
встретила эту идею Катя. Тут и места нет.
- Как это чет места? Да целый дом! Я сейчас на террасе раскладушку поставлю, перину
из чуланчика достану, постелю. Свежо, чисто, мягко. Спите на здоровье! - суетилась
Брусникина.
Катя ничего не сказала на это. Она слишком устала для споров. По лицу Колосова было
видно: он решил остаться здесь, а не ехать к Трубникову в Столбовку и не спать на
стульях под шинелью в опорном пункте.
Из врожденной гордости он ничего не просил, но из сострадания его надо было всетаки
накормить ужином. И Катя погнала сама себя хворостиной на кухню, захлопотала у
старенькой брусникинской плиты на газовых баллонах.
Вера Тихоновна, наглотавшись валидола, рано ушла к себе и легла спать, слегка
подбодренная присутствием в своем доме настоящего мили
...Закладка в соц.сетях
