Жанр: Электронное издание
Step-t11
...л телевизор внизу в большой гостиной, не звонила
телефоны. Катя все ждала - вот он войдет в этот дом, йотом все будет как в сопливом
сериале - два силуэта на фоне освещенных штор в ее комнате навстречу друг другу...
Но она не увидела ничего. Свет наверху погас. И в доме стало совсем темно,
- Видела, как все просто, - шепнул Колосов ей на ухо. И от его голоса она невольно
вздрогнула, потому что голос этот принадлежал словно чужому, совершенно незнакомому
человеку - жестокому и циничному. - Я же сказал: он заявит свои права на все. Пришло
время пожинать то, что посеял.
В полдень, после того как вернулись с совещания следственно-оперативного штаба в
ОВД, на котором Колосов докладывал сложившуюся по делу ситуацию приехавшему, как
всегда, к шапочному разбору начальству, Николай Христофорович Трубников
многозначительно изрек:
- Доказательств против него все равно у нас нет, чтобы мы там с тобой, Никита, ни
подозревали. А голыми руками такого, как этот, не взять. Он умный, калач тертый. И
обыск в доме, хоть и предлагали на совещании неотложный, не даст ничего, ручаюсь. Он
ничего такого компрометирующего дома держать не станет. Не дурак, чай. Тут кругом
полно мест, где и оружие можно спрятать, и плащ, ежели он у него, конечно, есть.
Машину-то он Бодуна, "БМВ"-то, где-то держал несколько суток. Так-то вот... А брать
дуриком, в камеру водворять, а потом отпускать за недоказанностью, я это, ребята... не
согласен я. Лучше я его просто убью, гада.
- Ты офонарел, что ли? - хмыкнул Колосов.
- Если другого выхода нет - убью, - Трубников упрямо боднул головой. - При
задержании. Или при попытке бегства. Или при оказании сопротивления представителю
власти. Гулять на свободе, над нами изгаляться и владеть тут всем я все равно ему не дам.
- Это у тебя контузия афганская, Христофорыч, зудит, - сказал Никита. - Я этого не
слышал. Ты этого не говорил. Катя, ты тоже ничего не слышала.
Катя молчала. Они снова сидели в душном прокуренном опорном пункте. За окном
было раскаленное солнцем шоссе и поля, поля...
Нет, она слушала и слышала все. Все их сегодняшние разговоры здесь и на совещании,
все их доводы. Они с Трубниковым, кажется; все уже для себя решили, определили в эту
знаменательную ночь секрета. Увиденное в доме Полины, по их убеждению, и было тем
самым главным и последним штрихом для завершения общей картины. Если бы они
повнимательнее наблюдали заработай того же Саввы Бранковича в его здешней
мастерской, они бы увидели, что за каждым последним штрихом идет самый последний, а
потом самый-самый последний. И так да тех пор, пока либо не кончатся краски вашего
воспаленного воображения, либо же...
- Никита, как же сейчас после всего ты объясняешь для себя ту ярость, следы которой
так явны на телах Бодуна и Артема Хвощева? Зачем он делал все это, с какой целью? -
спросила она.
- С какой? Да с целью следы запутать и подозрения от себя отвести, - ответил Колосов
жестко. - Он - мудрый змей, отлично понимает, что вопрос "кому это выгодно?" рано или
поздно придет на ум и нам, и следователю, и тем, кто здесь живет. И ответ у всех будет
одинаковый, потому что есть лишь один человек, кому сейчас при таком раскладе это
выгодно, очень выгодно, - он. А ему ведь такой груз не нужен, ему тут жить, долго жить,
быть хозяином "Славянки", хозяином этой земли. Поэтому надо что-то делать, чтобы
подобные вопросы не возникали хотя бы у местных - следствие-то кончится, а местные не
забудут... А тут как раз очень кстати некая легенда про разную чертовщину. Про месть
мертвеца, про могилы под старой грушей...
Катя увидела, как Трубников при этих словах (вообще-то очень нетипичных словах для
начальника отдела убийств) резко вскинул голову и... Тут же отвернулся к окну. Полез за
сигаретами.
- Вот и рождается гениальная идея - а нельзя ли использовать все эти небылицы,
которые здесь так любят пересказывать, чтобы самому в глазах местных быть вне
подозрений? - продолжал Колосов- Отсюда и эти манипуляции с нарочитым уродованием
тел. Это не гнев, не ярость, Катя, в этом мы с тобой как раз с самого начала ошиблись.
Это точный холодный расчет. Ты со мной не согласна?
По тому, как он выделил это "не", Катя поняла: сейчас он будет парировать любой ее
довод. Будет парировать логично, азартно и успешно. Он многое для себя уже обдумал
применительно к Павловскому. В том числе и это.
- То, что начато им, еще не доведено до конца, - продолжил Никита. - Даже если он
вскоре женится на дочери Чибисова, а я уверен - так оно и будет, "Славянкой" и
спиртзаводом в полном объеме он не завладеет. До тех пор, пока жив Хвощев.
- Значит, следующий кандидат в мертвецы Хвощев? - хрипло спросил Трубников.
- Да, - Колосов убежденно кивнул и обернулся к Кате: - Ты снова хочешь мне
возразить?
- Нет, - ответила Катя. - Вот в этом ты прав. Их осталось только двое из всех. Но
Полина сейчас в безопасности. Кажется, она опять спасена... Умереть очередь Хвощеву.
- Раз он ее ночью в постели не задушил, - сказал Трубников философски, - стало быть,
теперь не задушит. Девчушка нужна живой, она как это... типа ключа, что ли... Ключа ко
всему, что тут...
Колосов, выслушав его, снова обратился к Кате:
- Ты сказала: в этом я прав. Значит, только в том, что следующая жертва Хвощев? А в
остальном, что же?
- Никита, помнишь я спросила тебя про Монте-Кристо?
- Ну? Что Монте-КрИсто? При чем тут какие-то романы?
- Это роман не только о сокровищах. А в первую очередь о мести. О мести как
искусстве, для которой нет ни срока давности, ни преград. Это что-то вроде учебника.
- Ну да, я помню... я ж фильм смотрел. Ну и что? Что ты хочешь сказать?
- Где и когда, по-твоему, произойдет следующее убийство? - спросила Катя тихо.
Знала: в этом он не ошибется.
- В. больнице. Не здесь, а в больнице в Москве. Здесь он для себя поле расчистил.
Последний, кто стоит между ним и всем бизнесом, - Хвощев. И он там. Говорите, у нас
нет против него доказательств? будут. Мы возьмем его при попытке покушения с
поличным.
- И сколько этого ждать? - спросил Трубников. А весь его взволнованный вид говорил -
уж я-то подожду, сколько надо, будьте покойны.
- Наблюдение в больнице мы установим сегодня же. Я поеду в главк, нам потребуются
для этой операции дополнительные силы. Лично мне кажется - он придет к Хвощеву в
день похорон Чибисова.
- Почему ты так думаешь? - спросила Катя.
- Потому что тут, в Славянолужье, будет суета и неразбериха с похоронами,
поминками. Съедется масса народа, как и в день свадьбы. В сумятице легче отчалить
незаметно и незаметно вернуться.
- До Москвы отсюда далековато, - хмыкнул Трубников.
-Из-за судмедэкспертизы похороны назначены на субботу. А в субботу в больнице
свободное посещение с одиннадцати до семи вечера. Коммерческий корпус, конечно,
охраняется, но такой, как он, пройдет любую охрану. Он умеет это делать. - Колосов
недобро усмехнулся: - Я думаю, он придет, иначе другого удобного случая придется долго
ждать. А дела со "Славянкой" ждать не могут. Если он придет, мы его там встретим.
Другие предложения будут?
- Нет, - сказала Катя, у нее действительно не было других предложений.
Колосов улыбнулся. И улыбка эта совсем не красила его - в ней было слишком много
самоуверенности и жестокости. Катя видела: он словно рад в душе, что придется
помериться, силами с таким грозным противником. Павловский был значимой фигурой, а
это лишь добавляло значимости и делу, и поступкам, и решениям самого начальника
отдела убийств.
Когда-то давно - и об этом можно было даже не говорить - Никита был сильно увлечен
Павловским, как были увлечены им многие его сверстники, ослепленные светом разных
маяков, из которых Александр Павловский, въезжавший на броне танка с
"Калашниковым" в руках в боснийскую или приднестровскую деревню, был, казалось,
самым ярким. Ныне же светоч юности и прежнее зерцало для подражания занималось
разведением канадских "мраморных" бычков на мясо для столичных ресторанов и
подозревалось в совершении зверских убийств из корыстных побуждений. Отсюда,
наверное, и проистекала эта ожесточенность, быть может, и эта упрямая слепота,
нежелание замечать в этом очень непростом деле и кое-что другое.
То, например, что любую самую реальную, самую логически верную ситуацию можно
при желании вывернуть наизнанку, как клеенчатый плащ-дождевик. И то, что люди, леем
бы они там нам ни представлялись, и в нашем юношеском увлечении и в нашем зрелом
тупом разочаровании, все равно всегда совсем не то, что нам в данную минуту кажется.
- Есть одно маленькое замечание, - сказала Катя. - Здесь моя работа закончена,
Никита. А в больницу поедем вместе. И там я еще тебе пригожусь.
Глава 33
ЧЕРНОЕ
С тех пор как в больнице среди бела дня прикончили небезызвестного Клепина по
кличке Вова Сухумский, проходившего главным свидетелем по делу банды братьев
Стручковых, и дело в суде лопнуло как мыльный пузырь, Никита Колосов больницы не
уважал. А для операций по задержанию с поличным больницы вообще были местом
самым неподходящим. Но на этот раз выбирать не приходилось.
К руководству Центральной клинической больницы имени Семашко Колосову
пришлось ездить дважды - раз со следователем прокуратуры и раз с самим начальником
управления уголовного розыска. В результате, как и все в этом суровом мире, добро на
проведение спецоперации в стенах клиники было получено с великим и ужасным
барабанным боем.
Сил для прикрытия третьего коммерческого корпуса, где по-прежнему находился
Хвощей, было пригнано немало. Сутки ушли на то, чтобы все подготовить, всех
расставить по местам. Саму палату ухитрились по-быстрому оборудовать микрофонами,
пока Хвощева возили на очередные реабилитационные процедуры. Проблемы
неожиданно возникли с камерами скрытого наблюдения. В голой стерильной палате, как
оказалось, не так уж и много было мест, где их можно было установить в нужном ракурсе.
Хвощева за эти суматошные сутки Никита мельком видел неоднократно. Фигурант с их
первой встречи сильно изменился в худшую сторону - еще больше похудел, как-то
почернел с лица. Неподвижное тело его все больше становилось похожим на скелет. В
потухшем взгляде сквозило полное безразличие к происходящему.
Следователь прокуратуры все рвался допросить Хвощева. Это было необходимо. Но,
понаблюдав фигуранта; когда его точно мумию везли в душевую на санобработку, он с
тяжелым сердцем отложил допрос на потом. На конец операции.
А будет ли этот конец? У Колосова за эти сутки спрашивали это не раз - и коллегиопера,
и недоверчивое начальство. Что произойдет, если расчет в корне окажется
ошибочен, и тот, кого все они так ждут, не явится убивать свою жертву? Ответы на все эти
неприятные вопросы у Колосова имелись, а вот запасного плана не было - увы.
И вот наступила суббота. Из Славянолужья от Трубникова поступило сообщение:
похороны Чибисова идут своим ЧередомНаблюдался действительно очень большой
наплыв народа - деловые партнеры покойного, представители администраций - районной
и областной, знакомые из Москвы, Тулы, соседи, любопытные зеваки из окрестных
поселков, работники агрофирмы - все они сошлись и съехались отдать Михаилу
Петровичу Чибисову последний долг.
Было море цветов, венков. Из церкви на кладбище гроб Чибисов? вез черный
похоронный лимузин, заказанный в столичном агентстве ритуальвцых услуг. За гробом
шла длинная процессия. Николай Христофорович Трубников, шедший в этой траурной
процессии, докладывал по телефону (который научился-таки включать), что Павловский
все еще в Славянолужье на похоронах.
Но день только начался, и до вечера еще было далеко.
Колосов и трое сотрудников группы захвата - все в легких бронежилетах, при оружии -
с раннего утра дежурили в палате, смежной с палатой Хвощева. Здесь был установлен и
монитор видеокамеры. Час шел за часом, но ничего не происходило.
Хвощев - его было хорошо видно на мониторе - лежал, не шевелясь, на своей кровати.
Неотрывно смотрел в открытое окно.
Никита видел - в палату тихо вошла высокая медсестра. Подошла к Хвощеву, положила
на прикроватную тумбочку пачку чистых бумажных салфеток, поставила стакан с соком.
Спросила Хвощева: "Пить хотите?" Хвощев не ответил. Словно и не заметил ее прихода.
Никита в соседней палате смотрел в монитор: а белый халат, оказывается, Кате шел. А вот
эта смешная голубая шапочка - нет. Скрывала волосы. А он так любил, когда ее волосы
распущены по плечам...
То, что она с такой страстью настаивала на том, чтобы на этот раз участвовать лично в
заключительном этапе операции, было делом необычным. Раньше она этого не делала.
Задержание - сугубо мужская работа. Издержки при этом неизбежны. А Катя не терпела
насилия, даже вполне законного при задержании, но...
Он наблюдал за ней в монитор. Видно, что она напряжена и встревожена. А это
значит, что в расчетах своих он, Колосов, не ошибся. Она тоже ждет развязки. Это видно
по ней. Ждет...
И возможно, ее желание присутствовать при заключительном этапе операции (о, если
он только наступит!) и вызвано тем, кого именно она ждет? Она же криминальный
обозреватель, репортер. Она никогда об этом не забывает. Поэтому просто не может
пропустить зрелища, когда он, Никита Колосов, по филигранному оперативному расчету
возьмет с поличным славянолужского убийцу, которым окажется знаменитый Александр
Павловский.
Никита почувствовал, что ему нестерпимо жарко в душной палате. "Легкий"
бронежилет превратился в панцирь крестоносца, раскаленный солнцем пустыни. Он
снова взглянул в монитор: Катя осторожно и не очень умело поправляла Хвощеву
подушку. В палату, подобно кучевому облаку, вплыла настоящая медсестра, - Катя перед
собой столик с приспособлениями для клизмы.
Очистительную клизму лежачему Хвощеву ставили раз в два дня. Никита смотрел на
них: на этого калеку и суетившихся вокруг него женщин. Кате шел белый халат
медсестры, но работать как медсестра она явно не умела. Это было заметно
невооруженным глазом. Заметно было и кое-что другое. Он видел это, но не хотел себе
признаться. Да, Катя действительно ждала событий. Только вот... у него, Колосова отчегото
не было полной уверенности, что она ждет здесь, в Центральной клинической
больнице имени Семашко, того же человека, что и он. Чего бы он там сам себе ни
говорил. И вообще, при чем здесь Монте-Кристо?!
Клизму Хвощев перенес апатично, Слабым голосом попросил открыть пошире окно,
проветрить палату. Катя распахнула створки, хотела сдвинуть в сторону легкие белые
шторы, но Хвощев прошептал: "Не надо, пусть так". Она вышла из палаты. От запаха
болезни и нечистот, промытых клизмой, тошнило. Болезнь была все равно сильнее всего -
и этой просторной стерильной палаты на одного, и этого дорогого комфорта, какого не
встретишь в обычных госпиталях.
Всю дорогу из Славянолужья Катя внутренне готовила себя к встрече с Хвощевым. С
последним и, быть может, самым главным свидетелем этого дела. Но вид Хвощева ее все
равно поразил до глубины души. Никогда еще Катя не встречала в своей жизни человека,
который так явно и так непоправимо был уже там и так не желал возвращаться сюда.
Здесь у него уже не было ничего, кроме хрупкой оболочки искалеченного тела, которая
смертельно его тяготила.
А белая крахмальная ткань халата-робы натирает шею... Прежде по наивности Катя
думала, что врачи надевают свои халаты прямо на повседневную одежду. Но летом в жару
это просто невозможно. Оказывается, халат-роба носится Прямо на теле, как футболка
или платье. Из таких вот маленьких открытий и состоит жизнь. Маленькие открытия
лучше больших, глобальных. Меньше разочарований...
В дальнем конце пустого коридора появилась еще одна медсестра с тележкой на
колесиках, рольным развозили обед. Сервировка, льняные салфетки - все было не как в
обычных больницах, а скорее как в хорошем ресторане. Только у лежачих была
специальная посуда - не тарелки, а кувшинчики-поилки для диетических бульонов и
протертых пюре и каш.
Катя покорно выслушала подробные, не слишком любезные инструкции сестры, как
кормить больного из третьей палаты. Сестра, казалось, не понимала, зачем это ее прямые
обязанности будет выполнять кто-то чужой, со стороны, хотя и получила накануне четкий
приказ от главврача во всем оказывать содействие дежурившим сотрудникам милиции.
Катя взяла поднос для Хвощева. И вернулась в палату. Там ничего не изменилось.
Белые шторы все так же пузырились от ветра. Где-то далеко за больничным парком
заворчал гром. Во второй половине дня в июле грозы частое явление...
- Не хочу, уберите, - Хвощев с трудом повернул голову на подушке. - Я не буду.
- Немного бульона, - Катя взяла в руки теплый кувшинчик-поилку, - чтобы силы
восстановить.
- Не хочу.
- Антон Анатольевич, - Катя поднесла бульон к его бескровным губам. Хвощев глотнул,
поперхнулся, снова глотнул и прошептал:
- Нет, лучше воды, в горле сохнет.
Катя дала ему пить. Он пил жадно, словно его давно уже мучила сильная жажда. Гром
за окном зарокотал ближе. Катя поставила поилку на тумбочку. Где-то тут в палате -
камера. Те, кто дежурят, видят ее. Интересно, как, на их взгляд, она справляется с
обязанностями сестры милосердия?
Крупные капли дождя забарабанили по наличникам. Катя решила все же немного
прикрыть окно, чтобы Хвощеву не так сильно дуло. Дождь распугал больных и
посетителей, с самого утра гулявших во дворе и в тенистом больничном парке. Все - и
больные, и здоровые - наперегонки спешили под крышу. . -
Многие из посетителей садились в свои машины, оставленные на стоянке перед
первым корпусом, собираясь уезжать. Катя увидела в окно, как со стоянки отъехал
красный подержанный "Фольксваген", а на его место тут же втиснулся большой черный
внедорожник. Машина только на секунду привлекла Катино внимание - она прикрыла
окно, отвернулась и...
Этот черный внедорожник... Этот джип. Она ездила на нем с Кустанаевой, когда они
искали Чибисова. А однажды она видела его там, в долях за Татарским хутором, - он
вынырнул из темноты, ослепив их с Тумановым фарами... Эти мощные фары издали так
похожи на огни...
Катя снова выглянула в окно. Высунулась под дождь. Черный джип покойного
Чибисова стоял на стоянке во дворе больницы. Она ждала, кто из него выйдет под этот
ливень, смывавший с листвы больничных лип серую пыль. Но стоянка была пуста. Тот,
кто приехал, машину покойника уже покинул. И этот важный момент Катя пропустила!
А в это время в самый разгар поминального банкета, заказанного менеджментом
агрофирмы "Славянка" в загородном ресторане-клубе "Поле Куликово", что на полпути
между Славянолужьем и Тулой, глава районной администрации господин Хохряков, в
прошлом весьма и весьма недолюбливавший Чибисова, оглашал собравшимся
трогательный, спич, принося "глубокие искренние соболезнования от лица всего
руководства района семье и близким покойного".
В ресторане, как и до этого в церкви и на кладбище, сводный самодеятельный хор
районного Дома культуры исполнял "Со святыми упокой". Отец Феоктист, уже успевший
сменить торжественное золотое облачение, в котором он служил панихиду, на свою
скромную рясу, сидел за парадно сервированным столом рядом с Хохряковым. Закончив
речь, глава администрации сел на место и после четвертой рюмки обратился к
священнику с риторически-скорбным вопросом:
- Ну отчего, почему, владыко, все так, а не иначе? Почему мы так любим все
разрушать? Что у нас за натура такая? Ведь жили, владыко, а? Бюджет выправили, с
долгами почти рассчитались. Школу вон отремонтировали, больницу. И все благодаря
стараниям покойного. Финансирование-то нецелевое напрямую из "Славянки" шло, -
перечислял глава администрации, наливая себе еще коньячка под балычок. - Чибисов вот
так все держал, при нем
порядок был, работали - водку не жрали. Вслед за ним и мы потихоньку поднялись. Так
нет - убили ведь, а? Помешал кому-то... А какой человек был Михаила Петрович? Золотое
сердце... Так нет, взяли и убили. Ну почему, отчего мы так любим все рушить, даже если
нам самим от этого только хуже?
Отец Феоктист кивал скорбно, сочувственно: да, да, и не говорите, просто беда. А
потом, понизив голос, сообщил главе приватно, что "со "Славянкой", слава богу,
ситуация вскоре нормализуется и потери для района в этом плане будут минимальны.
Хохряков покивал в ответ - он, мол, что-то уже слышал на эту тему от главного
технолога спиртзавода, и, наверное, такой вариант самый, самый приемлемый. Для всех.
Потом после очередной рюмки он снисходительно похвалил парадный портрет Чибисова,
писанный маслом, выставленный здесь же, в зале ресторана, и символизировавший тонко
и глубокомысленно незримое присутствие хозяина "Славянки" на этом последнем
банкете, где о нем говорили, говорили без конца.
Отец Феоктист сказал, что портрет - это весьма ценный и весьма неожиданный
подарок семье покойного известного художника Саввы Бранковича.
- Знаю; что он виллу себе построил в ваших местах, - сразу оживился глава
администрации. - Такой человек. Вроде иностранец, да? Или не совсем? А, понятно...
Гей, славяне... Говорят, в столице огромной популярностью пользуется, прямо нарасхват.
А вы с ним знакомы, владыко? Может, и меня познакомите?
Отец Феоктист сказал: "Без проблем". Обозрел длинный стол, как некогда обозревал
из капитанской рубки свинцовые волны Северного моря, но Савву Бранковича не увидел.
Его не было в зале ресторана, хотя в самом начале банкета он был - представлял всему
обществу переданный в дар портрет в дорогой черной раме.
- Жаль, ну в другой раз, - смирился с неизбежным Хохряков. - О, Александр Андреевич
Павловский слово берет. Он еще не выступал сегодня... Да, владыко, такой вариант со
"Славянкой" самый удачный из всех возможных. По крайней мере он тут у нас уже не
чужой... Я слышал, он в самых дружеских отношениях с дочкой Михаила Петровича?
Даже, так сказать, больше... Ну, это было бы и совсем замечательно.
А в это самое время, когда за поминальным столом вспоминали усопшего, Савва
Бранкович остановил свой мотоцикл у края поля под старой грушей.
Из ресторана он уехал почти сразу же, как закончилась тягостная церемония вручения
портрета, писанного наспех по фотографии, и под доморощенные басы и дисканты "Со
святыми упокой" сводного хора звучали первые очень грустные и очень светлые речи.
Бранкович торопился домой, в мастерскую,- его ждала работа. Острое желание писать
терзало его неотвязно с самого утра, а тут, как назло надо было ехать на кладбище ив
ресторан на поминки, отдавая издохшему соседу самый последний и самый глупый
истинно славянский долг- до одури есть, пить и болтать о покойнике только хорошее.
Но, несмотря на творческий зуд, в такой день Бранкович просто не мог проехать мимо
этого места. И не проехал, остановился. В поле, правда, не пошел. Стоял на краю, отчегото
воображая себя над бездной, смотрел, как колышется рожь под ветром. Сильно парило
с самого утра, далеко на западе бродили стадами тучи.
Бранкович вспомнил, как однажды вот так тоже ехал мимо - не здесь, чуть дальше, у
Борщовки, - и что-то там, во ржи, вдруг привлекло его внимание. Что-то такое... И он
остановился. И пошел туда, раздвигая колосья руками.
Лучше бы, наверное не ходил. Хотя как знать?
С поминального стола он без зазрения совести свистнул бутылку хорошего дорогого
коньяка. И она была при нем. Он достал ее. Откупорил, отпил немного и затем подошел
вплотную к желтой стене ржи и, так и не решаясь снова, как прежде, погрузиться в их
сухую, шуршащую, душную, вдохновенную гущу, поднял бутылку высоко над собой и
вылил ее содержимое на землю.
Если что-то здесь, в этом странном месте, и напоминало тот, навеки утраченный
Элевсин, он властно требовал жертвы.
На этот раз бескровной. Коньячной.
Через мгновение мотоцикл взвыл и скрылся за поворотом. Над ржаным полем
воцарилась тишина.
В двухстах километрах от этого поля в палате Центральной клинической больницы
имени Семашко Антон Анатольевич Хвощев, как и все последние месяцы, лежал бревно
бревном на своей кровати у окна. Смотрел на этот раз не на мир за окном, а на новую
медсестру-сиделку, приступившую к работе только сегодня утром.
Она была очень молода. И от этого в такой день - день похорон - Хвощеву было просто
невыносимо ее видеть. Он смотрел на медсестру, а видел своего сына Артема. Они были
почти ровесники. Может, эта глупенькая медсестра была чуть постарше, но для людей
возраста Хвощева эта разница почти неразличима.
Медсестра высунулась в окно под дождь. Потом подошла к двери, открыла ее,
выглянула в коридор. И снова вернулась в палату.
Она не уходила. Это было не по правилам. Можно было прикрикнуть на нее: "Уходите,
оставьте меня", но... В принципе медсестра ему не мешала. Хвощеву уже ничего не
мешало здесь. Телу, потерявшему вес и чувствительность, утратившему саму сущность
жизни - движение, было уже все равно.
Хвощев подумал: а вот и не прав отец Феоктист; проповедовавший красноречиво, что в
конце всего приходит осознание и раскаяние. Он ошибался - осознание, раскаяние, боль,
угрызения совести были в самом начале, когда он, Хвощев, еще верил, заставлял себя
верить, что все поправимо, что он встанет с больничной койки и все будет как прежде -
дом, завод, сын, дело, доходы, поездки, женщины, связи, друг Мишка Чибисов, Москва...
Ох, Москва...
Когда он понял, что врачи в его случае не помогут, он решил, что помогут не врачи.
Отец Феоктист горячо поддерживал в нем эту веру, убеждая, что надо молиться об
исцелении, освободив свое сердце от грехов, за которые и послано в наказание это
страшное испытание - авиакатастрофа, паралич. Хвощев цеплялся за эти его слова как за
соломинку. Он вспомнил и рассказал отцу Феоктисту все, даже то, что все эти годы
старался не вспоминать, потому что священник требовал вспомнить и раскаяться во всем
- большом и малом, вольном и невольном, по его словам равным по своей сути.
Но разве могло быть таким страшным, таким неискупаемым грехом это глупое,
досадное, пьяное происшествие, этот нелепый несчастный случай?
...Закладка в соц.сетях
