Жанр: Электронное издание
Step-t11
... поодиночке. Они
говорили, говорили, говорили...
Один только священник говорил не только о деньгах, документах, подписях и делах. Но
и о другом тоже. Говорил тихо, сбивчиво, растерянно. И вот - редкий случай для
проповедника-самоучки - все никак не мог подобрать верные слова: Искал и не находил и
страшно мучился от этого. Бормотал что-то о бесконечном милосердии божьем. Запнулся
и кончил неуклюжим советом "поговорить с милицией начистоту"...
О чем? О том, как страшно умирать под этим жарким летним солнцем?
Антон Анатольевич Хвощев закрыл глаза.
А где же тогда вера, о которой столько говорит этот поп?
Или же о том, что умирать совсем не страшно - ему, человеку-бревну, человеку-колоде,
калеке? Тогда где же все остальное? Все, что еще остается, кроме веры?
Все равно скоро все кончится. Теперь уже недолго, совсем недолго ждать.
Хвощев очень осторожно, очень медленно, с усилием повернул голову, заставляя ее
лежать на подушке правой, небритой щекой. Он обращался с теми частями своего тела,
которые еще подчинялись воле, очень, очень бережно. В детстве именно так - он теперь
часто это вспоминал - мать заставляла его после Нового года укладывать хрупкие елочные
игрушки в вату...
В такую белую, снежную вату.
Вот что странно... После того как не стало Миши Чибисова, само предчувствие конца
совершенно утратило свой прежний ранящий оттенок страха. Отец Феоктист сегодня
чисто профессионально, неосознанно и грубо хотел вернуть его. И не смог. Его безмерно
удивило, как на этот раз он, Хвощев, воспринял последние события там, дома. Как он был
уже бесконечно далек от всего, что происходило там.
Здесь, в больничной палате, асе было по-другому. Белые шторы вздулись от ветра и
бессильно опали. Они мерно колыхались над кроватью. А на кровати лежало ухе почти
совсем неподвижное, окаменевшее, мертвое тело, на которое он, Хвощев Антон
Анатольевич, взирал словно бы со стороны - совершенно безучастно. Вот оно, это теле,
повернуло голову, прижимаясь щекой к белой прохладной ткани. Ткань стала снегом, а
белый тюль вьюгой, так некстати разыгравшейся в поле в последнюю давнюю ночь зимы.
Но тело на больничной кровати уже не чувствовало никакого дискомфорта - ни колких
жалящих льдинок, ни боли в сломанном позвоночнике.
Небритая щека все плотнее вжималась в белый полотняный февральский снег, в
обжигающе-прохладный лед крахмальной наволочки. По щеке ползла слеза. Застыла на
подбородке, капнула...
Все в принципе было не так уж и страшно - медленное угасание, похожее на сон, что
все никак не закрывал свет темнотой. Она должна была наступить, должна была сама
прийти к нему, как всегда после солнечной" дня приходит ночь. И это - он знал - вот-вот
должно было случиться.
Николай Христофорович Трубников приехал в райотдел милиции специально в час,
когда ни Колосова, ни следователя прокуратуры там уже не было.
Повторный допрос Галины Островской начался еще утром, а сейчас уже был обед. В
изоляторе временного содержания, как и везде, обед был делом святым. Сегодня
задержанных кормили здесь, как и всегда, борщом и гречневой кашей.
В райотделе Трубникова знали все, и он тоже знал всех. Знал, что сегодня дежурит по
ИВС капитан Китенко, Трубников позвонил ему из дежурной части. Через комнату для
задержанных прошел в коридор и спустился по крутой лестнице в подвал. Железную
дверь в ИВС ему открыл сам Китенко - как и доложено в обеденный перерыв: ворот
милицейской рубашки расстегнут, в руках бутерброд и стакан с чаем.
Они знали друг друга пятнадцать лет. Китенке раньше работал в ППС, затем сменным
дежурным, а затем перешел в изолятор - сутки "чухлому" задержанную стережешь, трое -
дома. Для деревенского хозяйства режим самый благоприятный.
- Обедал, Коль? - спросил он Трубникова. - Садись, у меня чай свежезаваренный с
вишневым листом. И пожевать есть чего.
Но Трубников отказался от обеда. Попросил, чтобы Китенко открыл ему пятую камеру,
дал пять минут переговорить с задержанной Островской. Это, конечно, было нарушение.
Но они знали друг друга пятнадцать лет. Китенко бывал в Столбовке не раз. Они парились
в новой трубниковской бане. Видел он и Островскую. И знал, что она - та самая, что
играла в "Дороге на юг", "Верном сердце", "Школьном вальсе" и еще во многих других
фильмах, на которые в дни их с Трубниковым юности по воскресеньям в сельском клубе
набивался полный зал.
- Вот книгу ее привез, - Трубников показал коллеге маленький томик, который
захватил из дома Островской, когда собирал там ее вещи. - Глянь, проверь, пролистай.
Это был Валерий Катулл. Островская читала его, когда не пила.
- И то дело. Тоскливо так-то сидеть. - Китенко мельком глянул и вернул книгу. - Она
женщина интеллигентная. Пусть читает на здоровье. Стихи, что ль?
- Угу. - Трубников не стал заострять интереса Китенко. Сам он к этому потрепанному
томику относился двояко.
Иногда было прямо страшно, аж в пот бросало - и как это женщина читает такое и не
стыдится? Даже порой декламирует вслух. А там почти на каждой странице "хрен" и коечто
похуже хрена. Прямо похабень, хулиганство.
Но она, ОНА говорила, что это древний язык, древний поэт, римлянин. Что вообще это
латынь. И люди тогда жили просто и писали просто - даже самые великие стихи. И
называли все своими Именами. И в этом и была вся соль, правда и сила. Трубникову очень
не нравилась вся эта латинская скабрезность. А потом он сам брал у нее томик этого
древнеримского матерщинника, и глаз словно сам собой цеплялся за катулловскую
строфу: "Долгую трудно любовь покончить внезапным разрывом..."
Словом, и с Катуллом все было в Славянолужье очень, очень непросто.
В пятой камере Островская сидела одна. Остальные камеры в ИВС были "мужскими" и
забитыми задержанными под самую завязку. А пятая стала "женской". И кроме
Островской, сейчас задержанных женщин в районе не было.
Китенко открыл дверь. Островская сидела на нарах: голова и плечи опущены. На
плечах - вязанная теплая кофта внакидку.
- Вот, Галина Юрьевна, я, значит... Ненадолго, на пять минут, - Трубников ощущал, как
медленно и неуклюже рождаются слова, точно и говорить-то разучился.
- Закрою, постучишь потом, - сказал Китенко. Вздохнул, захлопнул дверь и удалился.
Островская подняла голову. Хмель давно уже прошел вместе со сном и лекарством. Ее
худое смуглое лицо было таким измученным.
- Вот книжку вашу привез. - Трубников подошел, нагнулся и положил томик Катулла
на серое тюремное одеяло.
Островская вздрогнула. Взяла его за руку, прижалась лбом к тыльной стороне его
кисти. Замерла. Трубников стоял перед ней. Слышал, как тикают его наручные часы
рядом с ее смуглым виском. Долгую трудно любовь покончить... Даже вот этим.
- Коленька, милый мой... прошу тебя, спаси меня... Я не понимаю, что со мной, зачем я
здесь... Я ничего не сделала...
Он сел рядом с ней на нары. Она не отпускала его руку.
- Помоги мне, спаси... Мне так страшно, так страшно...
- Ничего, не надо, не бойся, слышь? - Он слышал и свой голос, и ее всхлипывания.
Чувствовал, как давит, точно чугунная, на вспотевший лоб милицейская фуражка. - Галя,
Галя, слушай меня... Не бойся ничего, не плачь. Потерпи немножко, скоро выйдешь
отсюда.
- Правда?
- Обещаю тебе. Скоро все кончится. Прости меня за то... За то, что не уберег тебя от
этого всего... Кто б он ни был - мертвый или живой, - я его найду, обещаю тебе. Ты только
потерпи немного, а? Совсем немного. Кормят вас тут как? Ты скажи, чего передать. Я
достану. Если сам не смогу приехать, буду занят - завтра, послезавтра, через охрану
передам.
- Ничего, ничего не надо, Коленька... А ты... осторожнее там, я прошу тебя, умоляю, -
Островская снова взяла его руку в сваи руки. - Осторожнее, себя береги... А насчет еды...
Да не надо мне ничего, потерплю, не умру... Или, может, печенья какого-нибудь... И
сахара к чаю...
Когда капитан Китенко открыл дверь, они простились тихо и немного скованно. Перед
уходом Трубников оставил ей все свои сигареты и коробок спичек.
Сразу после допроса Островский, который, впрочем, ничего нового не дал, Никита
Колосов вместе со следователем прокуратуры поехал в офис агрофирмы "Славянка". С
последнего посещения все здесь изменилось. Проходная была пуста, охрана
отсутствовала. На нижних этажах, занимаемых сотрудниками агрофирмы, мельтешило
бесцельное броуновское движение - из кабинета в кабинет, от телефона к телефону, от
факса к монитору компьютера, словно в прорубь с головой - в Интернет и назад к суровой
безжалостной действительности.
Этот офисный улей все еще по инерции жил по своему прежнему привычному ритму.
Но ритм этот, никем уже не направляемый, то и дело сбивался. Кабинет Чибисова был
закрыт и опечатан еще накануне. И никто из клерков не заглядывал туда, как бывало, с
документами, накладными, счетами и сводками. Большая траурная фотография бывшего
хозяина "Славянки" вся в цветах стояла в приемной на столе Елизаветы Кустанаевой,
кожаное менеджерское кресло которой тоже пустовало.
В офисе все лихорадочно ждали возвращения старшего агронома и старшего бухгалтера
из Москвы от Хвощева. Никита Колосов и следователь прокуратуры подоспели как раз к
развязке этого долгого и напряженного ожидания. Вместе с бухгалтером и агрономом из
Москвы приехали старик Кошкин, Кустанаева и отец Феоктист.
Настроение у них было подавленное. Никита подумал, если кто-то из них и возлагал
какие-то надежды на Хвощева, то после посещения госпиталя они, видимо, окончательно
угасли.
Следователь прокуратуры сразу же удалился вместе с главным бухгалтером в финчасть,
его интересовала отчетная документация; Колосов же подошел к отцу Феоктисту.
Присутствие священника здесь, в столь суетном и нервозном месте, как на глазах
разваливающаяся фирма, само по себе было делом необычным.
- Ну, какие новости, святой отец? - спросил он.
- А, какие у нас новости, - отец Феоктист горько махнул рукой. - Были у Антона
Анатольевича. Очень плох он, очень... Такие удары судьбы и здоровый не выдержит, а
калека-то... Я пытался поговорить с ним, я ведь обещал вам. Но он полностью как-то от
всего отрешен. Словно и не слышит нас.
- Что же теперь будет со "Славянкой"?
- Не знаю, ума не приложу. Право подписи некоторых документов теперь, со смертью
Чибисова, согласно их прежним партнерским отношениям, только у самого Хвощева. Он
же очень далек от всего этого. А тут дело, люди, производство, проблемы, которые надо
решать ежечасно. Тут хлеб, урожай... Видели, какие поля стоят золотые? Благодать божья.
Скоро уборочная. Страда, как раньше в деревне говорили. А тут все сейчас брошено на
самотек. Й если этот хаос продлится еще несколько дней, все здесь будет в полном
упадке.
- Вы не говорили об этом Полине? Она же теперь вроде как...
- Ой, да при чем тут эта девочка? - Отец Феоктист поморщился, - Что она может
изменить? Что вообще смыслит этот несчастный ребенок? Тут нужен человек, умеющий и
знающий, организатор, хозяин. Человек, который заставит людей работать добросовестно;
как раньше, который запустит заново весь этот сложный механизм.
- Вы очень близко к сердцу принимаете здешние проблемы.
- А как же иначе? - Отец Феоктист всплеснул руками, отчего широкие рукава его
коричневой рясы стали похожи на крылья. - От существования "Славянки" напрямую
зависим мы все. Это настоящее и будущее моих прихожан. Это работа, заработок, это
электричество, уголь, газ, дрова на зиму.
- Святой отец, вы меня, конечно, извините, но вопрос этот я вам задать обязан - у вас
самого в агрофирме есть имущественные интересы?
- У меня был только один интерес. Твердое обещание Чибисова пожертвовать деньги
из доходов нынешнего урожая на дальнейший ремонт и благоустройство храма.
- Только это?
- Да. А что вы хотите сказать этим своим вопросом, а?
Колосов не успел ответить. Дверь приемной распахнулась, и вошел Александр
Павловский. Он кинул взгляд на траурное фото в цветах. Поздоровался за руку с отцом
Феоктистом и Колосовым. Он держал себя очень спокойно и уверенно. И о цели своего
прихода не говорил. Вроде бы цель эта и так была понятна - дань уважения и
соболезнования. Соседский долг.
- Видел вашу коллегу, - очень вежливо сообщил он Колосову, - утром она была у нас на
ферме. Она сказала, вы задержитесь здесь до похорон?
- Да, задержусь, - ответил Никита. - Может, и дольше пробуду, смотря по
обстоятельствам.
Павловский сочувственно кивнул: ну, ну, конечно, конечно. В приемную заглянул
главный агроном. Увидел Павловского и тут же увел его к себе в кабинет. Колосов видел,
как в коридоре Павловский быстро прошел мимо Кустанаевой. Она стояла у окна, курила
в полном одиночестве. И в приемную, которая в недалеком прошлом была отделана,
меблирована и декорирована сообразно ее собственному вкусу, даже не заходила. Как
чужая.
Глава 32
ВЕЧЕРНИЕ НОВОСТИ
Встретились в опорном пункте - и Катя вновь заметила в Колосове перемену. К
счастью, перемена эта была к лучшему. Никита весьма деятельно совещался с
Трубниковым по поводу агрофирмы и затем отослал его понаблюдать за домом
Чибисовых. Катя чувствовала: его крайне взбудоражил неожиданный визит Павловского в
офис "Славянки". Она прикинула - получалось, что Павловский поехал в Большое
Рогатово сразу же, как закончилась погрузка скота на ферме, как только они расстались,
хотя до этого, судя по его вялым репликам Туманову, ехать никуда вроде и не собирался.
Однако ее занимал сейчас не этот факт, а кое-что другое.
- Никита, ты серьезно считаешь, что наблюдение за домом даст что-то новое?.-
спросила она осторожно.
- Не знаю - новое, старое. Я просто хочу знать, что там происходит сегодня, завтра,
послезавтра. Кто приедет к наследнице всего хозяйства, с какими делами... И послушай, -
Колосов круто обернулся к ней, - что ты сегодня с самого утра все вопросы мне какие-то с
подколами задаешь?
- С подколами? С какими подколами? - Катя сделала вид, что даже обиделась. - Ты
нервный какой-то сегодня, что с тобой?
- Я двадцать раз тебе сказал - ничего.
- А у меня такое чувство, словно все, что ты сейчас нам тут с Николаем
Христофоровичем говорил, - для тебя неважно. Просто всем этим ты стараешься
отгородиться от...
- От чего я стараюсь отгородиться? Что за ерунда! Катя смотрела на него - злится. Ох,
злится, как всегда, когда знает, что не прав.
- Ты мне ничего не хочешь рассказать? - спросила она. - Так, между строк, по секрету?
Колосов взглянул на нее и...
Нет. То, что произошло ночью, он хотел вычеркнуть из памяти. Он никогда никому
этого не сказал бы, потому что сейчас, при свете дня, после самой обычной, согревающей
душу своей реальностью и маразмом милицейской рутины - всех этих допросов в
сумрачных сельских ИВС, пререканий со следователем как всегда считающим себя умнее
и круче, он совершенно не был уверен, что вчера вообще что-то было. Что он видел нечто,
испытав при этом чувство, очень похожее на страх.
Он подумал и о том, что не зря, видно, в списке врачей ежегодной диспансеризации,
обязательной для каждого сотрудника милиции, числится психиатр. Коллег, проходивших
диспансеризацию перед очередным отпуском, каждый раз эта и раздражало, и забавляло.
А вот оказалось, что псих-доктор-то и нужен в некоторых случаях даже начальнику отдела
убийств, когда после двух граненых стаканчиков водки ему вдруг привидится в ночи
этакий глюк на палочке. Но одно он знал твердо: об этом ни при каких обстоятельствах
он не расскажет никому и никогда.
- Ладно, не хочешь - как хочешь, - сказала Катя, - вернемся к нашим баранам. Так что
же мы будем делать дальше?
- Пока ждать, - ответил он; чувствуя невыразимое облегчение от того, что разговор их
снова вошел в обычное русло.
- Опять ничего другого не остается, надоедать начинает. - Катя задумчиво смотрела в
зарешеченное окно опорного пункта, за которым по шоссе проносились редкие машины. -
Как тебе сегодня показалась Островская?
- Ничего, вроде в норму пришла. Повторила свои вчерашние показания полностью.
Результаты экспертизы готовы. Шее одежде кровь второй группы, как у Чибисова. Пробы
из-под ногтей аналогичные. Как ни крути, а это реальная улика.
- Да, улика, - сказала Катя, - но все-таки, когда вы ее отпустите?
Он усмехнулся:
- Опять подкол. И что ты все сегодня в меня булавки втыкаешь? Ты вот ко мне
пристаешь, а, между прочим, я тоже заметил - ты с фермы какая-то такая вернулась.
Загадочная. Вещь в себе.
- Там сегодня телят увозили на бойню, - сказала Катя. - Знаешь, они там все такие
деловые на этой ферме. И он тоже такой деловой... такой скотопромышленник... Все же я
никогда не думала, что он после всего станет мясником.
- Павловский?
Катя смотрела в окно.
- В Интернете про него до сих пор черт знает что болтают, - Колосов вздохнул. - А он в
жизни совсем не такой, как в телевизоре. Но тоже строит из себя. Все еще строит... А я
все его репортажи военные смотрел взахлеб. Порой даже завидовал - вот, думал, мужик
живет так, как хочет, и плевать ему на все. Смелый он был, яркий. Или это я тогда
молодой был, глупый? Этот второй, компаньон его Туманов... Мы на него установку
делали, я потом повторно запрашивал сведения. Нет ни фига по нему. Чистый, зараза!
- Он был женат? - спросила Катя.
- В паспортном столе сведений нет. Как они с Павловским-то, а?
- Они друзья, Никита. Туманов мне сам говорил, что Павловский спас его, раненного в
Югославии. Знаешь, что я хотела тебя спросить... Ты читал "Графа Монте-Кристо"?
- Фильм смотрел, - Колосов усмехнулся. - Дюма я только "Трех мушкетеров" читал еще
в школе. А что?
- Да так... Мне просто хотелось узнать - вот такой человек, как ты, может
заинтересоваться узником замка Иф?
- Кем? А, графом-то... Тоже жук был хороший. Из тюрьмы слинял, потом сокровища
нашёл, разбогател. Эх, Катя-Катюша, где бы мне это сокровище найти... Сколько уже
времени у нас натикало? Ого, три! В главк позвоню, шефа порадую, что я тут пока завис
плотно... А там у нас что, за скворечник - шиномонтаж? Чудненько. Пока сидим, у моря
погоды ждем, я попрошу баллоны подкачать. Тебе для твоего лимузина ничего купить не
надо - масла, жидкости тормозной в запас?
- Ой, я не знаю. - Катя пожала плечами.
- Не знаю, - передразнил он. - Эх ты, шофер... Ладно, что с тобой делать? Вечером
погляжу сам, что там у тебя в багажнике и под капотом, - он улыбнулся, - так до сих пор
меня, между прочим, и не прокатила по здешним ухабам. Все только обещаешь.
Трубников уехал и словно в воду канул. Солнце садилось, близился вечер, а от
участкового все не было известий.
- В случае чего, как он должен с тобой связываться? - спросила Катя.
- Я ему свой телефон отдал, у него же нет, не разжился. Дал твой номер. Он позвонит,
если ситуация там в доме как-то изменится. Но видишь - не звонит. Значит, там нет
ничего.
- Да как он за домом наблюдает, из кустов, что ли?
- Ну, тактике наблюдения Христофорыча учить не надо, - хмыкнул Никита. -. Там, где
пехота не пройдет, не пролетит стальная птица... Давай я что ли, съезжу туда, проверю,
уснул он там, что ли?
- Я с тобой. - Катя решила не отрываться от сплоченного коллектива.
Ехали дорогой через поля. Катя отметила, что Колосов как-то вдруг сбавил скорость,
свернув на тот самый проселок, петляющий в высокой ржи.
- Что-то не так? - спросила она тихо.
- Нет. Большое поле... Конца-края не видно...
- Странное место, - сказала Катя. - Я здесь каждый раз почему-то чувствую себя не в
своей тарелке...
- Ерунда. Просто ты все время помнишь, что это место убийства.
- Убийств, - поправила Катя, - Говорят, их было немало в этих местах.
Дальше ехали по берегу реки.
- Смотри-ка, - Никита кивнул: в кустах на обочине стоял мотоцикл Трубникова. До
дома Чибисовых было совсем близко.
- Тут он где-то рядом. Прячется, - шепотом сообщил он, словно речь шла о
расшалившемся мальчишке, а не об участковом, награжденном медалью за двадцать лет
безупречной службы по охране правопорядка.
- Николай Христофорович, - тихонько позвала Катя. Они оставили машину и пошли до
берегу Славянки по направлению к дому. Когда до забора оставалось метров двести, сбоку
из густых кустов (Катя оказалась права) кто-то тихонько свистнул. Они свернули -
Николай Христофорович Трубников вел скрытое наблюдение за домом, взгромоздившись
точно Соловей-разбойник на хрупкие ветви молодого дуба. Он тяжело спрыгнул на
землю. На груди его болтался на ремне полевой бинокль.
- Христофорыч, ты чего не звонишь? Мы уж волноваться стали, может, тебя съели туг, -
сердито шепнул Никита.
- Я это... забыл, как этого дьявола включать, - Трубников достал из кармана сотовый. -
Чего улыбаешься-то? Это вы там городские, молодые, продвинутые. А мы деревняматушка...
А отъехать проинформировать - момент неподходящий. Самое любопытное
пропустить можно.
- Что, есть новости? - тревожно спросила Катя. Трубников многозначительно кивнул.
- Кто там сейчас в доме? - быстро спросил Колосов.
- Все.
- Все?
- Все приехали один за другим. Точно развод караула. Первым владыка наш явился
сразу после вечерни.
- Отец Феоктист? - Колосов нахмурился.
- Угу. И Бранкович там. Вдруг ни с того ни с сего принесло на мотоцикле.
- А Павловский?
- И он приехал только, что перед вами, - Трубников вытер платком вспотевший лоб. В
густом кустарнике вблизи реки царило, как в, бане. - Я ж говорю - отлучиться, вас
проинформировать не мог, потому как самое интересное пропустить боялся. А еще до
этого сцена была тоже красноречивая: Туманов на машине Лизку повез в Москву.
- Кустанаева все-таки уехала? - спросила Катя.
- Да. Я сюда как раз из опорного следовал. А они, значит, на машине Павловского
навстречу. Туманов за рулем. Она сзади, и сумки дорожные на сиденье рядом с ней. Ну, я,
конечно, остановил их. Константин говорит: "Вот везу Елизавету Максимовну в Москву.
Домой, значит". Я ей: "Как же так, мы ж вас просили остаться до выяснения?" Она
только головой замотала, посмотрела на меня странно так, печально... Я ей: "Что ж, и на
похороны Михаила Петровича даже не останетесь?" А она в слезы. Вот она как жизнь-то
поворачивается, эхма, - Трубников вздохнул. - Какая она мадам-то была деловая, хваткая.
Все здесь вроде в своих ручках наманикюренных держала - и дом, и Чибисова, и
предприятие. А вот не стало любовника, и она зраз скисла. Не думал я, что она так перед
Полиной спасует. Впечатление-то она сильной бабы производила, волевой, а оказалось,
просто баба, курица... Но сдается мне, - Трубников снова вздохнул, - не в Полинке тут
вовсе и дело. Он ей от ворот поворот дал, вот что. Бросил ее. Окончательно бросил.
- Павловский? - спросила Катя.
- Ага. И приказал Туманову, дружку своему, увезти ее - с глаз долой - из сердца вон.
Нет, не думал я, что все у нас так тут повернется.
- Надо было помешать ей уехать, - сказал Колосов. - Чего ты, растерялся, что ли?
- Да не растерялся я... А как помешать, когда баба от расстройства себя не помнит. Не
стволом же ей грозить, женщина все ж... Карточку она мне свою дала визитную, -
Трубников достал из бездонного кармана милицейского кителя глянцевый кусочек
картона. - Телефон тут ее. Потом, у нас ведь ее паспортные данные. Ничего, понадобится
- найдем.
- Давно они там в доме? - Колосов раздвинул ветви, расширяя себе обзор.
- Часа полтора уж. Приехали вроде как соседи с соболезнованиями, - Трубников
поманил их за собой, - да вот что-то задерживаются. Вон свет во всем доме горит, во всех
комнатах.
- Может, пойдем и мы туда? Посмотрим, что там и как, о чем они с Полиной говорят? -
предложила Катя.
Но Колосов покачал головой - нет, ни в коем случае.
Время в секрете тянулось убийственно медленно. Стало совсем темно. Катя
прислонилась спиной к тонкому стволу. Впереди в сгущающихся сумерках желто
светились окна большого дома.
- Ничего не видно становится, надо подойти поближе, - проворчал Никита, и они очень
осторожно переместились почти к самой ограде.
Только в половине одиннадцатого в доме "пошло движение". Из калитки появилась с
большой туго набитой хозяйственной сумкой полная пожилая женщина. Трубников
сказал, что это медсестра Полины. Она неспешно поплелась по пустынной дороге в
сторону Большого Рогатова.
Прошло еще полчаса, и из ворот на новехонькой сияющей "Ямахе" вырулил Бранкович.
Как раз в этот момент включилась автоматическая подсветка на, ограде, и стало светло
как днем. Бранкович, как показалось Кате, был либо сильно навеселе, либо снова под
кайфом. С сиденья мотоцикла он клонился то вправо, то влево. Неуклюже обернулся в
сторону дома, махнул кому-то на прощанье, а затем погрозил пальцем. Жест был
шутливый и пьяный. Мотоцикл взревел и рванул с места. Треск его долго еще будил
девственное эхо на тихих берегах Славянки.
Колосов, Катя и Трубников ждали, что же случится дальше. Кто уйдет, а кто останется
в этом доме, хозяин которого был убит. Прошло еще полчаса, и с открытой веранды
донеслись приглушенные мужские голоса.
Двое медленно шли по двору к воротам. Двое выищи, на улицу - отец Феоктист и
Александр Павловский. Катя посмотрела на окна второго этажа. Сейчас все они уже были
темны, кроме одного, светившегося как раз над застекленной террасой зимнего сада. Это
было окно Полины. На фоне освещенных штор виднелся темный силуэт.
Павловский и отец Феоктист стояли у ворот. Священник, как всегда, был в своей
темной рясе, подпоясанной широким кожаным ремнем. Павловский в черных брюках и
белой рубашке с короткими рукавами. В желтом облаке фонарей белый цвет казался
каким-то неживым.
- Ну, я пошел, Саша, - тихо сказал отец Феоктист, - поздно уже. Я хотел тебе сказать...
Ладно, это когда-нибудь потом...
- Завтра увидимся, и скажешь. Может, на машине тебя подбросить?
- Нет, ни к чему, я пешком дойду. Ночь сегодня лунная какая. - Отец Феоктист как-то
неловко отвернулся и торопливо зашагал по дороге.
Павловский какое-то время стоял неподвижно. Потом повернулся и пошел к дому.
Ворота закрылись за ним, точно сезам. Но это была только видимость - он сам закрыл их
и запер.
А в доме было очень тихо. Не работа
...Закладка в соц.сетях
