Жанр: Электронное издание
Step-t08
...- удивился Мещерский. - Что тебе неймется?
- Может, Жуковы уже вернулись, - шепнула ему Катя. - Мне ну просто обязательно
надо с этим мальчишкой увидеться.
Павлов сел за руль кравченковской "семерки". Его опередил Чен Э, уже угнездившийся
на заднем сиденье. Он сопел от радости и нетерпения.
- И этот с нами как хвостик. Кататься любит - спасу нет. - Павлов завел мотор. - Эх,
партизан, давно мы с тобой не рулили, правда? Сейчас с ветерком девушку прокатим. Только
пристегнитесь.
Машину он водил первоклассно. Катя заметила и то, что он прекрасно ориентируется в
Каменске. Они заехали в магазин на центральной площади, где Павлов купил "ребрышки",
винограда и бутылку сухого мартини для Кати. Странно, но такие, прежде неслыханные блага
цивилизации, теперь преспокойно пылились на полках этой тесной сельской лавчонки.
- Мартынку мы сейчас в холодильник определим, - сказал он. - Заморозим, и можно
за милую душу употреблять. А я вам еще клубники соберу, там на грядках кое-что осталось.
- Спасибо. А сейчас на Речную улицу, пожалуйста. Это отсюда прямо, потом поворот
направо и...
- Я знаю.
Катя вдруг умолкла.
Павлов петлял по Каменску очень уверенно.
- А что, вы, Виктор, бывали прежде на Речной улице?
- Да, - он встретился с ней взглядом в зеркальце. - Там булочная хорошая.
- Да, там булочная... Вы Каменск здорово знаете, вот не думала я.
- Не думали? А что тут такого?
- Ну, мне казалось, что, когда вы дачу тут снимали, вы вроде бы попали в незнакомую
для себя местность.
- Почему незнакомую? Я тут и прежде бывал. По делам. Городишко славный, тихий, как
могила.
Катя снова поймала в зеркальце его дымчато-рассеянный взгляд. Чен Э тряс
перевернутую бутылку мартини, пытаясь вызвать в ней пузырьки.
- Э-э, партизан, это не про вашу честь. Тебе вон кола. - Павлов, не выпуская руля,
ловко вскрыл жестяную банку и протянул ребенку. - Предложи даме сначала, садовая голова.
А вот и Речная улица. Здесь остановиться?
- Да, если можно.
Катя вошла в сумрачный прохладный подъезд. На миг замерла. Потом вошла в лифт. В
квартире Жуковых снова никто не открыл, и она позвонила соседям. Вышла полная дама в
бигудях и летнем открытом платье.
- Так Марья Николаевна еще вчера в Москву уехала сестру попроведать. Сегодня же у
нас Родительская, сказала, на кладбище сходят. А мальчишки ихние не знаю где носятся,
наверное, как всегда, - пояснила она Кате. - Вы хотите им что-то передать?
- Нет, благодарю вас. Извините за беспокойство. Когда она вернулась к машине, Павлова
за рулем не оказалось. А возле багажника, покачиваясь на нетвердых ногах и заглядывая сквозь
заднее стекло на притихшего Чен Э, маячила какая-то подозрительная личность в опорках и
прожженной в нескольких местах фетровой шляпе. От личности разило перегаром за версту.
- А вот и мамаша пожаловала. Что ж, мамаша, ребенок-то у тебя такой косоглазый? С
какой чуркой прижила? - прохрипел пьяница, упираясь в Катю бессмысленно-мутным
взглядом.
- Убирайтесь вон.
- А ты поговори, поговори еще... Ишь, подстилки, мало вам своих мужиков...
Настоящих русских мужиков... Все за конревтирован... Ой... ты чего?!
Павлов, неожиданно появившийся откуда-то сбоку, нагруженный еще какими-то
пакетами, сгреб пьяницу за грудки и отшвырнул к багажнику.
- Пошел отсюда.
- Но-но, крутой, да? Видели мы таких. Руки распускать!
- Я сказал: пошел отсюда, русский, настоящий, ну! - Часть свертков упала на асфальт, а
следом за ними туда же с силой шлепнулась и личность в шляпе. Павлов, казалось, просто
толкнул его, выпивоха, отлетев этак шагов на пять, заорал, заголосил:
- Ты че, крутой, охренел? Ой-е, ты ж руку мне сломал вконец, ой, ребро сломал, паскуда!
- Ничего, заживет, потерпи. - Павлов сел в машину. - Я в булочную заскочил, -
сказал он Кате, обернув к ней слегка побледневшее лицо. - Ну, все целы? Сливы в шоколаде
любите?
- Люблю.
- Что... этот придурок, он напугал вас?
- Н-нет, я никого не боюсь. Вообще. А как вы его ловко. Это что, такой прием, а?
Павлов покачал головой и протянул Кате и ребенку по шоколадной сливе.
- Ну, куда теперь? Домой?
- На Канатчики. - Катя уже не стала объяснять дорогу. А он и не спросил. Словно знал.
Через полчаса, никого не застав у старой пристани, они вернулись на дачу.
- Ну, нашла своих байкеров? - спросил Мещерский - потный и перемазанный сажей.
Он елозил на коленях вокруг сложенного кострища, пытаясь раздуть едва тлевший огонь. -
Сырые, что ли? Никак не возьмутся. Мне ж угли нужны!
- Какие там сырые? - Кравченко принес и с грохотом сгрузил еще одну партию дров. -
Ты как костер-то зажигаешь, господин Пржевальский? Кто ж так делает-то? Вот поедешь в
свою Африку, ведь помрешь там с голоду!
- Ну, я не знаю, на, попробуй ты.
У Кравченко костер разгорелся мгновенно. Пламя взметнулось вверх.
- Ну все, амба. Теперь купаться. Наломался я с этим лесоповалом, ополоснуться
трэба, - сказал он, поглаживая широкую грудь. - Ой вы косточки мои разудалые. Все, братва,
кончай труды. Аида к яхт-клубу, там в заливчике вроде почище. Кать-ка, ать-два, одна нога
здесь, другая...
- Мне не хочется купаться, Вадя.
- Ну и фиг с тобой. Капризничает еще, принцесса. За это будешь вечным вестовым при
огне в пещере. Серега, Витька...
- Я бараниной займусь. Угли скоро будут готовы, как раз для ребер подойдут. Так что,
ребята, вы езжайте, купайтесь, только через час чтоб были тут. А то солнце уже высоко, а мы
ни в одном глазу. - Павлов пошевелил носком кроссовки дрова в костре.
- Это за нами не заржавеет, - пообещал Кравченко, и они с Мещерским отбыли на
канал.
Катя побродила по саду, бесцельно трогая шершавые стволы яблонь, срывала листочки,
подносила к губам. Она украдкой то и дело посматривала на костер, сверкавший подобно
аленькому цветку среди буйной зелени. Солнце припекало все сильнее и сильнее. Катя скинула
соломенную шляпку - свою итальянскую обновку, распустила волосы, подставила зною лицо,
зажмурилась. Потом чуть приоткрыла глаза: высоко на ветке, прямо у нее над головой, висело
желто-розовое яблоко. Она встала на носки, потянулась к нему, собираясь сорвать и надкусить:
интересно, кислое оно или уже сладкое? Вдруг она почувствовала чье-то присутствие, но не
обернулась.
Яблоко, уже сорванное, кто-то протягивал ей через плечо. Она не взяла. По спине прошел
странный холодок. Павлов (она снова не слышала, как он подошел к ней сзади) легонько провел
пальцами по ее шее. Затем наклонился, вдыхая аромат ее волос. Ладонь его, точно легкую
паутинку, смахнула с ее обнаженного плеча бретельку сарафана.
Катя слышала его сердце: удар, еще удар, еще...
- Не надо, пожалуйста. Прошу вас. Не надо, не смейте!
Он тут же отстранился. Она оглянулась. Павлов вернулся к костру. Постоял секунду,
глядя на языки пламени.
- Не буду, все, - посмотрел на свои руки, - пальцем больше не коснусь. Это глупость
моя.
Катя прислонилась к стволу. Затылок стягивало все сильнее. Внутри, где-то у самого
желудка, ворочалось что-то тяжелое, неприятное, чему еще, однако, не было точного названия.
- Ничего, - ответила она как можно мягче, стараясь, чтобы голос не фальшивил. - Я
все понимаю, ничего, Витя.
Павлов ушел в дом. Затем вернулся и начал возиться с мясом, с углями, шампурами и
шашлыком. Катя разыскала Чен Э, делала вид, что поглощена игрой, пыталась с ним
объясниться заученными жестами: "сердце мое", "не прыгай". Когда вернулись Кравченко и
Мещерский, "ребрышки" были уже готовы. Павлов принес из холодильника несколько бутылок
водки, Катино мартини.
- Я дурак, - шепнул он ей и подал горсть крупной клубники. - Не держите зла, что с
кретина-то взять?
Она улыбнулась ему, опять же стараясь, чтобы это получилось не слишком фальшиво.
И шашлык, и баранина удались на славу. Пир вокруг костра шел горой. Катя созерцала
пустые бутылки, торчавшие тут и там из травы: да, вот тебе и пикничок.
А тут вдруг сумерки накатили незаметно и стремительно. На небе все выше поднимался
зеленовато-прозрачный диск, потянуло свежей прохладой, и еще уютнее затрещали в костре
сухие сучья.
Павлов принес с террасы гитару, но сам петь не стал. Ею завладел Мещерский,
меланхолично перебирал струны аккорд за аккордом, тихо покашливая.
- Я вам спою романс, - объявил он томно. Посмотрел на Катю и уже более решительно
добавил: - О любви и соловьях.
- А я на качелях покачаюсь, Сереженька, - объявила она, поднимаясь. - Издали у тебя
лучше резонирует голос.
Качели между двух старых лип мерно двигались: вверх, вниз. Мещерского и его гитару
отсюда было едва слышно - слава богу. Катя следила за луной, как она тоже покачивается на
своих небесах - от мартини, наверное... Где-то в траве квакали лягушки.
Вдруг ночную тишину нарушил резкий звук - треск мотоцикла. Где-то рядом, совсем
близко! Катя вскочила, путаясь в траве, побежала к калитке, выскочила на темную пустынную
улицу - никого. Она постояла, подождала - нет, если кто и ехал, она опоздала. Кто же это
был? Жуков? Помедлив, вернулась в сад.
- ...Ну, купил я эту машину, ну, сморозил глупость. - Павлов лежал в траве и объяснял
что-то красному Мещерскому, облокотившемуся на поставленную торчком гитару. - Ну, не
казни ты меня, сам уж сколько раз себя за это дубасил.
- Тебе б надо было с самого начала не деньгами на иномарки швыряться, а вложить их в
дело да прокрутить годика три. Глядишь бы, Витюша, сейчас и...
- Понял я, понял я все, Сережка. Все правильно ты это говоришь. Вложил бы тогда, не
пришлось бы сейчас с долгами побираться. Но ты и меня пойми тоже. Во-первых, я не торгаш.
Ну не дано, понимаешь? Туп. Ни черта я в этих аферах не соображаю. А во-вторых, эх, да,
может, я о такой тачке всю свою жизнь мечтал! Как сел я тогда за руль, так меня прямо и
вдарило. Ну летал, понимаешь? Не ходил, а летал, словно это женщина у меня, которую я...
- Слушай, Вить, я давно тебя спросить хочу, а чего это с Ленкой у вас произошло
тогда? - подал голос Кравченко, и по голосу его Катя тут же определила, что драгоценный
В.А. был под страшнейшими шарами. - Может, тебе вспоминать неприятно, тогда ай эм
сорри.
- Нормально все. Не получилось у нас просто, вот и развелись.
- Вы сколько вместе-то были?
- Года полтора. Мало?
- Ты с банкротством-то погоди пока, официально-то, - бубнил свое Мещерский, - тут
с юристом надо помозговать, а потом уже о ликвидации заикаться. Фирма это все же твоя
как-никак.
- Да, Виктор, женщины сейчас капризные пошли, - Кравченко едва ворочал языком,
толкуя тоже о своем. - Чуть не туда ветер подует, сразу на попятный. Силу уважают - это да.
Мощь. Я тут фильм старый смотрел про шахтеров. Борис Андреев там - ну просто загляденье.
Вот мужик, а? Силища... Я ведь тоже из шахтеров, между прочим.
- Это из каких же это ты шахтеров? - Катя присела на траву возле него. Неожиданно
ранившее ее слух слово "фирма" билось в ее мозгу настойчивой осенней мухой. Хотелось
ударить себя по голове, прикончить эту проклятую назойливую тварь, но... никак не
получалось. - Это из каких же это шахтеров? - повторила она.
Мещерский подошел и заботливо подал персик и бокал, наполненный чем-то, пахнущим
весьма крепко.
- Из каких, говоришь? Да из донецких. Крав-чен-ко. Самая наша шахтерская фамилия.
Прадед мой из забоя не вылазил. А маладо-о-го-о коново-о-да... - пропел -; вдруг
Кравченко, - несут с разбитой голо-вой.
- Сегодня мы уже потомки шахтеров. Только вчера о Запорожской Сечи толковали. -
Катя взглянула на Павлова и неожиданно для самой себя хлопнула стакан единым махом и...
едва не задохнулась. В стакане был чистый коньяк! Что они, с ума посходили? Напоить ее
решили, в самом-то деле?
- Эх ты... барышня... упрекаешь еще тоже... Гудки тревожно загуде-ели-и, команда
двинулась в забой... Да ты хоть знаешь, что такое коновод-то, а? Видишь, Вить, морщится.
Ничего родного, исконного не знает. А разбуди среди ночи, спроси фамилию какого-нибудь
наполеоновского маршала занюханного, с ходу отбарабанит. Ну, скажи ты мне, что есть... их
бин... коновод, а?
- Отстань ты от меня.
- Это в старину на шахтах лошади возили вагонетки с углем. А погонщик звался
коноводом. - Павлов подбросил в костер сучьев. Пламя осветило его лицо.
- Эх ты, Катька-Екатерина, ничегошеньки-то ты не знаешь. Жизни не знаешь, одни
фантазии у тебя, - Кравченко потянулся было к ней.
- Ты в огонь сейчас свалишься. Ты уже и на ногах-то не стоишь, - она отодвинулась.
- Кто это не стоит? Я? Ты посмела усомниться?
- Вадь, ладно, давай лучше выпьем, а? - Павлов тронул приятеля за руку. Но Кравченко
только упрямо мотнул головой.
- Во мне сомневаются. Эй ты, девчонка! Ну-ка, дай сюда руку!
- На лучше мою, - предложил Павлов.
- Твою? А-а, ладно. Ну, давай свою. Молодость вспомним, Витюша. - Кравченко
медленно поднялся. - Армрестлинг, значит. Ну, пусть будет так. Нэхай его. Серега нас
рассудит.
Он и Павлов тут же уселись за ветхий дачный стол, сцепили руки, пробуя кто кого. Катя
только щурилась на огонь: Павлов против верзилы Кравченко явно не тянул. Что он вдруг так?
- Ну и лапища у вас, Вадим Андреевич.
- Ти-хо. Разговорчики в строю. Ну, князь, считай. Начали.
Катя встала и, слегка пошатываясь, направилась к дому. Если они это так перед ней
выкаблучиваются, она найдет способ огорчить их невниманием. На террасе в полном
одиночестве тихо посапывал раскинувшийся на диване, застеленном чистым бельем, Чен Э.
Возле его изголовья горел ночник. На клетчатом одеяле Катя заметила свой подарок -
гоночную машинку. Малыш так и не расстался с ней. Она взяла машинку, отодвинула с окна
занавеску, собираясь положить ее на подоконник. Там что-то белело. Коробочка с лекарством.
Катя поднесла его к глазам, прочла название на этикетке: "Берлидорм". Сильнодействующее
успокоительное снотворное... Она слыхала, что такие вот коробочки частенько изымают вместе
с другими "седативными" снадобьями у торговцев синтетическим наркотиком. Берлидорм
нельзя приобрести без рецепта врача, а те приобретают...
Знакомым холодом стянуло затылок. Катя провела по лицу ладонью, словно пытаясь
смести с него нечто, мучившее ее вот уже целый день. Оглянулась на спящего китайчонка,
погасила ночник и выскользнула в сад.
- Вся сила не в плече, а в кисти. Вот здесь, - донесся от костра уверенный голос
Павлова.
- Вот зараза, как это я... действительно ведь до риз напился, - это Кравченко бормочет,
запинаясь.
- Да, Вадя, красиво он тебя уложил, ничего тут не попишешь, - резюме Мещерского. -
А ты наперед не хвастай.
Катя прислушалась: Кравченко, выходит, продул свой армрестлинг или как там его.
Павлов победил, он...
- Катя, вы что тут в одиночестве? - Он стоял перед ней, преграждая путь. Слегка
потирал левой рукой правое запястье и смотрел в упор, не отводя взора.
- Мальчик уснул. Не шумите, пожалуйста.
- Да его из пушки не разбудишь.
- Я забыла. Верно.
- Винограда хотите?
- Вы меня все время, Виктор, пытаетесь чем-то угостить.
- Это разве плохо?
- Нет, просто я сыта. Спасибо. Нам пора.
- Вы что, ехать хотите?
- Да.
Павлов чуть усмехнулся.
- Сейчас? Ну, я бы сейчас не пустил за руль ни того ни другого. Небезопасно это. И сам
не сел бы.
Катя оглянулась на своих приятелей: да уж. В этом ты, несомненно, прав.
- Поздно уже, - она терялась под его упорным взглядом. - Который час?
Он закинул голову, посмотрел на звезды, горохом высыпавшие на непроглядном небе.
- Час, половина второго. Какая разница? Ночь.
- Ночь... Но нам возвращаться надо. И потом, есть еще кое-что важное, мы совсем
забыли, зачем сюда приехали.
- Это важное на Речной улице?
- Да.
- Вы по-прежнему занимаетесь тем делом?
- Каким делом?
- Здешним страхолюдом-детоубийцей?
- По-прежнему. Мы его скоро поймаем.
- Скоро?
- Да.
Павлов все смотрел вверх, на звезды.
- У ребят хмель пройдет. Утречком окунутся, вообще как рукой снимет. Но сейчас им с
колесами не справиться, - сказал он тихо. - Вы, Катюша, пойдите лучше отдохните. Там в
комнате есть еще один диван, там все приготовлено - и плед, и подушка. Проводить вас?
- Нет, нет, спасибо.
Он смотрел на нее все так же настойчиво, насмешливо и печально.
- Не надо волноваться. Я же сказал - пальцем не коснусь. Мое слово твердо.
Катя вернулась в дом. Скинула босоножки. Забралась с ногами на диван, свернулась
калачиком, напряженно вглядываясь в тьму за окном. Исступленно стрекотали цикады. На
станции прошел поезд, загудел в ночи. "Я все равно тут не усну. Не могу, не должна. Потому
что мне надо... надо..." Голова ее клонилась все ниже, ниже, ткнулась в теплую подушку. И не
было уже сил оторвать ее от этих мягких, пахнущих мылом глубин.
Через минуту Катя уже спала, ровно дыша. Ей снились грядки, усеянные клубникой.
Ало-зеленые грядки до самого горизонта.
Пробудилась она от того, что кто-то тихонько потряс ее за плечо. В сонно-перламутровом
мареве перед ней плыло лицо склонившегося над диваном Кравченко.
- Эй, соня, вставай. Смотри, какая благодать. Поехали купаться.
- Сколько сейчас времени? - прошептала Катя.
- Начало шестого. Утро - загляденье. Птички поют. Вода как парное молоко сейчас.
Поехали, ну!
- Ты с ума сошел... Все развлекаешься... Говорил, наведем тут порядок... арбайтн, а
сам... а я, я сплю... - и она снова провалилась в теплую ласковую дрему.
Однако сколько продолжалась эта самая нирвана, она так и не узнала - двадцать минут,
полчаса. Неоспоримо было только то, что Кравченко и Мещерский действительно уехали
освежаться на канал, время близилось к шести, а потом раздался тот самый звук, от которого
она окончательно проснулась. Открыла глаза и приподнялась на локте. Это было нечто
необычное, испугавшее ее еще там, во сне, - сдавленный вопль, тонкий вой, плач.
Катя спустила ноги с дивана.
- Эй, кто-нибудь! Где вы все?
Тишина. Она кое-как застегнула босоножки, оправила смявшийся сарафан. Вышла на
террасу и увидела, что постель Чен Э пуста.
- Эй, Виктор, где вы все?
И снова ей никто не отозвался. Катя спустилась в сад. На траве, на листьях деревьев
дрожали капельки росы.
Утро было пепельным, туманным, но очень теплым. Сквозь туман на востоке пробивались
первые лучи солнца. В глубине сада заливисто радовалась жизни какая-то птаха. Под яблоней
бегала серенькая трясогузка.
Катя осторожно обогнула дом - опять никого. И вдруг позади нее сильно хлопнула
калитка. Она обернулась, миновала кусты смородины. По дороге от калитки несся Чен Э - в
спальной пижамке, в тапочках на босу ногу. Внезапно он повернул назад и заметался вдоль
забора. Лицо китайчонка утратило смуглоту, теперь оно было белым с желтизной, испуганным,
по щекам текли слезы, но он молчал. Он то беспомощно взмахивал руками, то прижимал
кулачки к груди, а то вдруг принимался колотить по забору. И тут, глядя на ребенка, Катя
внезапно вспомнила, ее осенило: "Крюгер, ведь про него говорил тот мальчишка, Кешка
говорил нам с Ирой, вот кто!"
Увидев Катю, Чен Э издал короткий горловой звук, бросился к ней, схватился за сарафан,
потянул куда-то, отчаянно жестикулируя.
- Чен, что стряслось, что такое?
Его ручки мелькали. Катя наклонилась, напряженно следя за этой беззвучной речью. Так:
вот это "побежали", это непонятно, дальше вроде "мальчик", снова непонятно. Он тянет ее к
калитке. Но ничего не понятно! А вот это "сердце мое". Катя подняла руку ладонью вниз. Так
делал Павлов, призывая Чен Э к тишине.
- Помедленнее, ради бога, я никак не могу за тобой уследить.
Он снова повторил: среди незнакомых жестов опять были: "мальчик", "побежали",
"сердце мое". Катя стиснула его ручонки.
- Сердце мое - это папа, да ? Павлов! Что случилось? Какой мальчик?! За ним
побежали, да?! Кто? Он? Сердце...
Она почувствовала дурноту, словно кто-то ударил ее в живот так, что дыхание
перехватило. В глазах потемнело, и ноги налились свинцом. Нет, нет! Мало ли что она там
вчера напридумала и с этой фирмой, и с тем путем на Речную улицу, и с тем лекарством,
употребляемым как синтетический наркотик кем-то там, в другой жизни. Нет!! А вокруг
клубился страх, тот самый, который она пережила только раз в жизни, когда еще работала
следователем, животный, леденящий душу ужас смерти. Он пригибал ее к земле и сейчас,
парализуя волю, отнимая силы.
Но надо было идти. А помощи ждать не стоило, ибо она осталась одна в этом
благоухающем утренней свежестью саду.
Они выбежали за калитку. Чен Э тащил ее по дороге, проскользнул между двумя
участками в узкую щель меж заборов, нырнул в кусты боярышника. Здесь, оказывается,
начинался спуск в неглубокий овражек, на дне которого журчал тощий ручеек. Овражек скорее
всего образовался из старого окопа, оставшегося еще с тех времен, когда во время войны на
подступах к Москве рыли оборонительные укрепления.
Катя спрыгнула в овраг, подвернула ногу и едва не упала в обморок: ей вдруг почудилось,
что это тот сон ее продолжается, про клубничные грядки: алое на зеленом. Но это был не сон,
алое было прямо перед ней на листьях низкого кустарника. Катя коснулась их, еще не веря -
кровь, свежая кровь на глянце листвы. Откуда-то сбоку донесся сдавленный, исполненный
муки стон, а следом уже издалека шум, треск ломаемых кустов, еще что-то жуткое. Катя
застыла на месте, не в силах двинуться вперед. "Ну же, давай, дура, трусиха несчастная, давай
же!" - подгоняла она себя. Но слова падали в пустоту, потому что ноги ее не слушались
команды. Ребенок судорожно схватил ее за руку, потянул вперед, и только от этого живого
прикосновения в ней словно что-то оттаяло. Катя двинулась, сначала медленно, потом быстрее,
еще быстрее. На склоне оврага в кустах лежало что-то черное, большое. Вдруг вверх
взметнулась перемазанная красным рука, вцепилась в ветки. И Катя увидела Жукова-старшего.
Он скорчился, приник к земле, а из-под него по бурой глине расползлась алая густая лужа.
Лицо юноши было серым, открытые глаза лихорадочно блестели.
- Рома, Ромочка, господи, что такое?! - прошептала Катя.
Он попытался приподняться.
- Он убил меня... - Воздух свистел в его груди. - Я сам хотел с ним посчитаться... а
он убил... Он там... Кешку спасите... И этому, другому, помогите, а то он и его... У него
нож... Он бьет снизу...
Катя, как ей тогда показалось, поняла все.
Она прижала к себе ребенка. Страх при виде лужи крови вдруг прошел. Она словно
перепрыгнула через какой-то барьер. Все длилось считанные секунды - бег по оврагу, Жуков,
его булькающий бессвязный шепот - ей уже почудилось, что прошли годы, столетия,
вечности. Она набрала в легкие побольше воздуха и двинулась на треск ломаемых кустов
стремительно и неудержимо, как бык на арене мчится на красную тряпку. Она уже была готова
к тому, что, как ей казалось, предстоит сейчас увидеть. Она вот только не знала, что делать, что
именно предпринять. Как ей справиться с НИМ одной! С этим Крюгером. С тем, кто всего
несколько часов назад угощал ее сливой в шоколаде, клубникой?! "Пусть. Все равно теперь уж.
Все равно".
На бегу она чуть было не споткнулась о Кешку. Мальчишка лежал в воде, со стянутыми
брючным ремнем руками, исцарапанный, грязный, но живой, живой! Он верещал, как
поросенок, от ужаса и боли:
- Зараза, зараза, зараза! Он и того, и того сейчас кон-чит! - Увидев Катю, он даже не
удивился, видимо, и не соображал ничего, всхлипнул, подавился слезами и завопил: -
Помогите! Тетенька, помогите! Он убил Зеленого, мы ему в глаза это сказали! Мы нашли его, а
у него нож! Крюгер - зараза, я все равно не стану... не стану это тебе давать!!
Развязывать его не было времени, Катя просто переступила через него. Кешка визжал за
ее спиной. В глаза ее бросились два мотоцикла, лежавших метрах в ста выше по ручью, там, где
овраг упирался в проезжую дачную дорогу. Они словно вонзились друг в друга - точно один
съехал с дороги в кювет, а другой, преследовавший его, врезался рулем в его заднее колесо.
Преследовавший мотоцикл был тот черно-красный, шикарный жуковский, а вот другой... Но и
это не было времени разглядывать.
Катя даже не сообразила и того, что если вот мальчик лежит целый и невредимый и орет
благим матом, то где же тот, кто за ним побежал! Где он, там за кустами? Она бешено
продралась сквозь эти заросли и... и перед ней открылась узенькая ложбинка, вся в крапиве и
дикой колючей малине. И там... там, как она и предполагала, был ПАВЛОВ, но... НО(!) от
неожиданности и от какого-то странного чувства (не облегчения, нет, во сто раз более
сильного) она снова замерла на месте, ИБО ТАМ С ПАВЛОВЫМ БЫЛ И КТО-ТО ДРУГОЙ!
Совершенно незнакомый Кате человек или... почти незнакомый. Этот кто-то, облаченный в
камуфляжную защитную форму, чернявый, смуглый, быстрый, сжимал в руках нож и пытался
достать им Павлова. А тот не только защищался - Катя это тут же поняла, - но пытался его
задержать.
Силы их были примерно равны, и нож страшен. И вся эта фантасмагория схватки - серия
ударов, хриплых выдохов и вдохов, криков боли, когда терзалось живое, теплое, мягкое
человеческое тело. Господи! Катя вдруг с тайным ужасом осознала, что это она, она и никто
другой дико и пронзительно кричит: "Господи, да помогите же кто-нибудь! Он же его тоже
убьет! Вадим, Вадечка, помоги же!!"
Ничего более жалкого, беспомощного, такого чисто бабьего она не совершала никогда в
жизни - и потом бесконечно терзалась этим своим заячьим воплем, но... тогда это помогло.
Чудо - а если это было не чудо, так что? - свершилось. ЕЕ УСЛЫШАЛИ. Кравченко
услышал. Как оказалось впоследствии, они с Мещерским так и не добрались до канала и
повернули назад, потому что перебравшего князя начало бурно тошнить в машине. На дороге
их и застиг Катин отчаянный крик о помощи. Кравченко примчался первым, точно буйвол,
ломая кусты и молодые деревца. Мещерский появился чуть позже.
Павлов тем временем вышиб у нападавшего нож, сбил его с ног. Тот ахнул, заскрежетал
зубами. Левая его рука повисла точно парализованная - Павлов сломал ее. Но нападавший все
еще пытался обороняться - лягался, бил ногами по воздуху, выплескивал из себя какие-то
нечленораздельные крики, ругательства. То, что делал с ним далее Павлов-победитель, Катя
...Закладка в соц.сетях
