Жанр: Электронное издание
Step-t08
... как оно все обернется... Потому-то он и бежал тогда
по коридору. Этот твой Мещерский, говорил же нам - мол, слышал, как кто-то несется во весь
опор.
- Да, он это отчетливо слышал.
- Ну! И еще будут мне талдычить о его невменяемости! - Коваленко с досадой хлопнул
ладонью по подоконнику. - Ольгин скрывался с места преступления, это что - неосознанные
действия? Мне наплевать, что он там вспоминал, накачавшись этой своей дури, о чем грезил -
мне важно одно: что он делал. А это у него на лбу теперь выжжено - у-би-вал.
Никита кивнул, словно соглашаясь, и перевернул листки настольного календаря назад.
Даты освежали память. Дело антрополога набирало обороты. И Никита остро это чувствовал:
прокуратура теперь властно забирала все нити в свои цепкие законопослушные руки.
Въедливый и аккуратный следователь посетил музей, институт, базу в Новоспасском, дотошно
допрашивал сотрудников, обращался за консультациями к специалистам и в довершение всего
затребовал полный отчет о деятельности НИИ изучения человека за последние пять лет.
Прокуратура раскручивала дело на свой лад, давая понять уголовному розыску - убийца
схвачен, ваше дело сделано, теперь слово за нами, а там...
Как ни удивительно, но один из самых длинных и толстых гвоздей в гроб Ольгина вбил не
кто иной, как лаборант Суворов. На допросе в прокуратуре он неожиданно дал весьма
любопытные показания, объяснившие Колосову некоторые странности его прежнего
поведения.
Суворов рассказал о том самом вечере двадцать восьмого мая, когда на базе отмечали
день рождения Зои Ивановой.
- Сидели мы допоздна, - вспоминал он. - Я, естественно, на электричку опоздал и
остался. Сидели мы хорошо, дружно, но самой первой из нас ушла именинница. И понятно
почему: к ней Костька Юзбашев из Москвы приехал. А мы после ее ухода остались допивать за
столом в жилом секторе. Так вот. В тот вечер Ольгин был какой-то чудной. Я хоть и выпил
немного, все же заметил. Ну во-первых, он совсем не пил. Скажет тост, пригубит рюмку и
полной поставит. И взгляд у него был какой-то смурной.
Разошлись мы около половины первого. А уж полпятого я на ногах был, не спалось,
холодно на террасе. Посмотрел в окно, Ольгин идет к ветпункту. Тут мне интересно стало,
подумал, это он Юзбашева из постели Зои Петровны вытуривать намылился. Я и пошел за ним.
А он мимо домика да вдруг напролом через кусты в чащу. Там, на поляне, я и увидел, как он
себе в ногу что-то из шприца вколол. А перед этим брюки снял, разулся.
Я уже знал, что они этот стимулятор свой на обезьянах испытывают, у нас все про это на
базе знали, ну меня и осенило - не иначе он и на себе эту штуку решил попробовать. Жуткая
штука. Первыми на нее болевые центры реагируют, так что орешь как резаный, удержаться не
можешь.
- А что потом было с Ольгиным, вы видели? - допытывался следователь.
- Нет, врать не буду. Когда у него судороги начались и потом рвота, я не выдержал,
убежал. У меня нервы слабые на такую физиологию любоваться. Хотел наших на помощь
позвать, а потом раздумал. Не по себе мне как-то от всего этого стало. Ну а после этого случая я
стал за Ольгиным приглядывать. У него порой глаза были просто безумные - зрачки аж по
пятаку, ну я догадывался, отчего это.
А тот день, когда мы за деньгами в институт поехали, он такой с самого утра был.
Поэтому я и решил последить за ним. Только в музее я Ольгина так и не нашел, как ни искал.
Потом, когда я в зале на Балашову мертвую наткнулся, да еще про Калязину все заговорили,
меня как током ударило. Но подозревать я его не подозревал. Даже в мыслях у меня не
укладывалось, что этот вот их препарат может его до таких диких вещей довести.
- А как вы считаете, Званцев замечал, что творилось с Ольгиным? - осведомлялся
следователь. - Ведь они не только коллеги были, но и друзья.
- А это вы у Олега поинтересуйтесь. Думаю, конечно, замечал. Такие глаза не
скроешь, - Суворов вздохнул. - Только он молчал, не препятствовал, в общем. А почему...
Это тоже не ко мне вопросик. Но уж если начистоту... Званцев - парень не промах, это только
с виду он такой благодушный и ленивый, а сам... А может, ему было интересно, что из всего
этого получится? Это ж принципиально новый эксперимент. А он жаден до всего нового.
Званцева по всему происшедшему допрашивали, наверное, больше, чем всех других
свидетелей, вместе взятых. А главной темой его допросов был препарат. Однако к теме этой
подходили издалека.
- Программа, связанная с изучением генетической памяти человека, - одна из основных
в нашей лаборатории, - нехотя рассказывал Званцев. После ареста Ольгина он вдруг утратил
всю свою жизнерадостность, энергию и приветливость. Был раздражительным, угрюмым. На
вопросы отвечал скупо. Информацию из него приходилось вытягивать буквально клещами. -
Этой проблемой Ольгин занимался еще в те времена, когда нашей лабораторией руководил
профессор Горев. У Ольгина есть одна теория на этот счет - теория о нашей наследственной
памяти, о непрерывном потоке накапливаемой информации, ярких впечатлениях, заложенных в
нас с самых первых наших шагов по земле. Ведь наша с вами родословная, родословная любого
человеческого индивида уходит корнями в седую древность. Летописи, история охватывают
ничтожно мало - какие-то сотни, тысячи лет. А наша генетическая память хранит
информацию десятков тысяч, сотен тысяч лет, миллионов поколений, живших до нас. Ольгин
утверждает, что в каждом из нас до сих пор жив дальний-дальний предок - Первая Душа,
давшая начало всей этой бесконечной цепочке жизни. Я примитивно объясняю, но мне хочется,
чтобы вы поняли хотя бы в общих чертах.
Так вот, он жаждал, понимаете ли, жаждал знать самое сокровенное о предках человека
разумного. О том, кем и какими они были. Мечтал найти "потерянное звено". И был убежден,
что искать нас надо в нас же самих - в тайниках нашего подсознания, нашей глубинной
памяти. И когда биохимическая лаборатория нашего института забраковала этот самый
стимулятор Эль-Эйч...
- Об этом подробнее, пожалуйста, - попросил следователь, и сыщики напрягли
внимание, силясь не упустить ни слова из показаний физиолога.
- Этот препарат Эль-Эйч поначалу разрабатывался в нашей биохимической лаборатории
как обычный стимулятор памяти для пожилых людей, - объяснял тот. - Сейчас в мире -
великое множество подобных лекарств. Но Эль-Эйч по своему действию оказался очень
сильным и непредсказуемым, и его после серии неудачных опытов сняли с фармакологической
программы. Этот препарат - не наркотик, я повторяю это в сотый раз. Это экспериментальное
вещество, оказывающее воздействие на нашу генетическую память.
В начале девяностых годов его разработкой занимался наш сотрудник Валерий Резников.
Он и подал Ольгину идею, что действие Эль-Эйч гораздо глубже, серьезнее и эффективнее, чем
считали его создатели. Оно воздействует на наши гены, выкристаллизовывая оттуда
заложенную туда в незапамятные времена информацию, но при этом обладает довольно
сильными побочными действиями.
Опыты с животными начались у нас два года назад. Поначалу было очень тяжело, мы шли
на ощупь в темноте. А потом стало еще хуже: в государстве нашем началось сами знаете что,
из-за нехватки средств биохимическую лабораторию закрыли, программы начали свертываться,
все в нашем институте полетело вверх тормашками.
А тут еще с Резниковым произошла трагедия - он погиб в автокатастрофе. Короче, когда
все это произошло и лаборатория прекратила свое существование, когда профессор Горев уехал
в Штаты и выбил у фонда Мелвилла для нас гранты на продолжение своей программы, мы с
Шуркой решили - будем во что бы то ни стало продолжать опыты с Эль-Эйч. Ольгин тогда же
забрал у фармакологов всю партию забракованного препарата, и мы начали свою собственную
программу.
Но мы испытывали препарат исключительно на антропоидах. Клянусь вам, я и
представить себе не мог, что Шурка в это же самое время параллельно испытывает этот
стимулятор и на себе. Я знал, что ему этого хотелось, - что греха таить? Но что он уже делает
это - нет. Да если бы я только догадался, я бы никогда ему этого не позволил! Никогда. И он
это знал. Потому и прятался, как вами установлено, по лесам, таился от нас, делая все украдкой.
- Значит, вы, Олег, будь вы в курсе, не позволили бы ему проводить над собой подобные
варварские эксперименты? - уточнил тогда Никита. И надолго запомнил взгляд Званцева. В
нем мелькнула яркая насмешливая молния. И тут же пропала. Однако тон, которым физиолог
ответил: "Что вы, да как же я мог позволить ему терпеть такую боль? Я же друг его!" - был
самый сердечный и искренний. Взгляд говорил одно, тон - другое. Колосов отметил это про
себя и с разрешения следователя начал далее допрашивать Званцева лично: - Какое именно
действие оказывает препарат на подопытных шимпанзе?
- Разное. Каждый раз мы делали сканирование мозга. Но сначала нужного результата не
добивались. Мы начали сразу с больших доз: с шести миллиграммов, и две обезьяны у нас
погибли от болевого шока. Болевой синдром - это основной побочный эффект Эль-Эйч, -
объяснил Званиев. - И с этим ничего поделать нельзя. Нервные центры остро реагируют на
раздражитель, организм защищается. И вот тогда другую серию опытов с Хамфри и Чарли мы
начали с микроскопически малых доз. Однако от Чарли нам вскоре пришлось отказаться. У
него слабое сердце, он не выдерживал нагрузки.
- Это он под действием препарата потерял страх перед змеями? - хмуро осведомился
Никита.
- Совершенно верно. Наступила мгновенная блокировка центра страха. Но с памятью
нам мог помочь только Хамфри - тренированный, выносливый, настоящий цирковой.
- То, что вы с ним делали, как он у вас выл там в клетке - я же слышал, это... это
бесчеловечно, - Колосов покраснел. - Садизм это, вот что. Истязание на языке Уголовного
кодекса.
Званцев тоже покраснел как рак. Какая-то язвительная отповедь уже трепетала на его
языке, но следователь мгновенно погасил зреющую ссору:
- Мы не будем пока вдаваться в моральные оценки происшедшего. Мы должны
разбирать и оценивать только голые факты.
- Факты... - Званцев презрительно сощурился. - С Хамфри мы тоже начинали с малых
доз. Потом Ольгин настоял, чтобы мы их увеличили. В последний раз мы дошли до максимума.
Однако делали инъекции с определенной очередностью, через определенное количество
времени. Так достигался наилучший вариант при сканировании. Видимо... этот же вариант был
повторен Ольгиным и на себе: серия инъекций, строгий временной график, а затем наступал
результат. Какой - не знаю, не спрашивайте. Ведь я и понятия не имел об этом, даю слово!
- Мы верим вам, - успокоил его следователь. - Но что же будет дальше?
- Ничего. А что может быть дальше? На нашей программе теперь поставлен крест. Да и
препарата у нас нет больше. - Званцев снова встретился взглядом с начальником отдела
убийств.
- А как все же действует этот стимулятор на человека? - спросил тот.
- Вы же видели Ольгина тогда. Ах нет, он не успел ввести себе нужную дозу! Вы ему
помешали, Никита Михайлович. Вот что значит не вовремя поторопиться. А мне откуда же это
знать? Я только за своих антропоидов в ответе. А у них реакции были разные. Малые дозы
вызывали сильное возбуждение, иногда агрессию, средние - мощный болевой синдром. А на
последнем эксперименте мы вообще столкнулись с резким понижением кровяного давления,
словно при обмороке, в который обезьяны, к счастью, не падают. А как бы развивалась
дальнейшая картина, гадать не хочу.
- Я побывал в вашем музее, все осмотрел там. - Следователь помолчал, глядя в окно. -
Ну, учитывая предмет, которым Ольгин обычно убивал свои жертвы, - это ископаемое
рубило, обстановку, сам способ совершения преступления - разбитые черепа, извлечение
мозга... А нельзя ли предположить, что он под воздействием этого самого наркотика воображал
себя ну, скажем... кем-то из той сферы, которой он занимался как специалист. Ведь предметом
его исследований был древний человек. Вот на этой самой почве у него и развился
причудливый психоз подражания, заставлявший его действовать именно таким образом, каким
действовали наши дикие предки. - Он смущенно покашлял и вопросительно взглянул на
Званцева, словно ища поддержки и одобрения.
- Ну, по этому поводу я ничего сообщить не могу, - сухо отрезал тот. - Но вы снова
впадаете в ошибку. Эль-Эйч - не наркотик. Это стимулятор генетической...
- Ясно, ясно, мы поняли, - заспешил следователь. - Но при проведении Ольгину
судебно-психиатрической экспертизы неминуемо встанет вопрос о его вменяемости в момент
совершения им убийств под действием этого самого стимулятора.
- Это вопрос не по моему адресу. - Званцев пожал плечами и снова, в который уж раз,
покосился на начальника отдела убийств. И тот отметил этот острый, преисполненный
загадочного смысла взгляд физиолога.
Подробности этих вот долгих и тягостных допросов прошлых недель и обсуждались
теперь сыщиками в их прокуренном тесном кабинете дождливым летним вечером.
- Доказательств его вины вполне достаточно, - вещал Коваленко. - В прокуратуре мне
так и сказали - и куратор, и зампрокурора, что санкцию на его арест давал. Все, вместе взятое,
дает весьма убедительную картину происшедшего. Плюс его задержание с поличным. Твое
задержание. Плюс показания Суворова и Мещерского: ведь мы теперь знаем наверняка -
непосредственно перед убийствами художницы в Брянцеве и Балашовой в институте Ольгин
принимал дозу этой хреновины. А как с Калязиной было - тоже несложно теперь догадаться.
Алиби у него на тот день нет. Говорит, что уезжал накануне в Москву, в институт, работал
вместе с Балашовой. Так она теперь свидетельствовать с того света не придет. А вот вахтерша
его отчего-то в тот день в институте не заметила. Он объясняет это тем, что всегда заходил в
здание с черного хода. Так кто же ему поверит, а? Только не я. Да даже то, что он отказывается
назвать нам точные даты приема препарата, - это тоже против него играет! Конечно, что он,
дурак, что ли, такие козыри нам в руки давать - даты! "Помню - не помню" гораздо удобнее
тактика.
Но мы-то, Никит, ведь однозначно из всей этой разношерстной мозаики теперь можем
сложить вполне ясную картинку: ЭТО ОН, И НИКТО ДРУГОЙ. Он соединил в себе ВСЕ
штрихи в этом поганом запутанном деле. Все.
Колосов достал из пачки сигарету, потянулся за зажигалкой. Кивнул вроде одобрительно
- и по воздуху поплыли кольца фиолетового дыма.
- Я хочу с ним побеседовать по душам, Слава, - сказал он, затягиваясь. - Как ни
странно, но за последние годы это практически единственный человек, разговор с которым
нужен мне как воздух.
- А все уже сказано. И потом, от него без адвоката слова теперь не добьешься. Знаешь,
кого он себе адвокатом нанял?
- Знаю. Это очень интересное дело, Слава. - Колосов легко поднялся. - У него было
необычное начало. Странное. И... или я ничего не смыслю в нашей работе, или... у этого очень
странного дела будет очень странный конец. Потому мне и хочется сесть напротив этого типа,
вот так, как я сидел напротив тебя, и...
- И что? Что ты с ним будешь делать?
- Что буду делать - не знаю. Но первый мой ему вопрос будет: ради чего он вообще все
это затеял? Ради чего терпел адскую боль? Что хотел вспомнить ценой таких мук? И что
вообще вспомнилось ему такого из этого его подсознания, что вдруг его потянуло убивать
старух?
Коваленко устало прикрыл глаза. Ему было все ясно. Но спорить он не хотел. Он тоже
заметил, что с шефом "убойного" очень трудно разговаривать с некоторых пор. Колосов словно
глух стал к самым, казалось бы, очевидным и им же самим доказанным фактам.
Глава 44
РАДИ ЧЕГО?
"Ради чего вы это затеяли?" - этот вопрос стал и вправду самым первым в той памятной
беседе, имевшей такие непредсказуемые последствия.
Они находились в стенах изолятора временного содержания. В следственном кабинете -
голом, пустом, холодном.
Ольгин сидел очень прямо. Крупные руки его с широкими запястьями и сеткой набухших
вен покоились на коленях. Он мало походил на обычного арестованного - был гладко выбрит,
причесан, одет в мягкий пуховый свитер и спортивные брюки. Однако лицо его подергивалось
словно в нервном тике, а глаза были упрямо устремлены в одну точку.
"Ломка у него вчера была капитальная, - шепнул Колосову перед допросом начальник
изолятора. - По всей форме мучился. Хотели даже "Скорую" ему вызвать, но он не велел.
Наркоман он девяносто шестой пробы. Мы тут этой публики уже насмотрелись и без
экспертизы вашей определяем".
Задавать свой вопрос Никите было непросто. После той жуткой сцены, разыгравшейся на
базе, после ярости погони и всей этой отвратительной возни с обмякшим телом наркомана при
задержании он чувствовал стыд и боль за самого себя: не сдержался, вел себя как настоящий
неврастеник, как пацан слабонервный. Но...
- Ради чего вы все ЭТО затеяли? - повторил он, чувствуя, что слова, сказанные вслух,
обретают силу.
- Что это - все? - Ольгин медленно поднял голову. Тень от густых ресниц упала на его
скулы - серые, покрытые сеткой мелких морщин. - О чем вы?
- Для какой цели вы экспериментировали над собой подобным образом? - отчеканил
Никита.
- А, это... Вам ЭТОГО не понять, молодой человек. Колосов поднялся, обошел стол,
встал перед Ольгиным.
- Отчего же мне этого не понять? Объясните дураку.
- Настроения нет, - антрополог отвечал без тени иронии. - Я вообще не любитель
вдаваться в объяснения. Мне вот обвинение предъявили в совершении четырех убийств, якобы
совершенных мною под действием Эль-Эйч. Я кое-что пытался объяснить следователю, однако
мне вежливенько заткнули рот набором неопровержимых доказательств: каким-то моим
следом, очной ставкой с нашим лаборантом, изъятыми на базе пустыми ампулами стимулятора,
вашими вот показаниями об обстоятельствах моего задержания. Ладно, я все выслушал и
замолчал. Потом сказал, что я не помню, что делал, когда принимал препарат. Как ни странно
- это всех удовлетворило.
- А вы действительно ничего не помните?
- Действительно, - Ольгин нехорошо усмехнулся.
- Вы лжете.
- Я редко лгу, молодой человек. Не люблю, знаете ли. Когда не желаю говорить, просто
молчу. Сил меньше расходуется.
- Но я ведь правда хочу вас понять, Александр Николаевич. Хочу и... не могу. Ну зачем
вам это понадобилось? Это чертово снадобье! Я слышал, как орала эта несчастная обезьяна там,
в клетке, во время опыта. Зачем вы такое делали с ней? Это же... это же грех. Вы же человек.
На кой дьявол вам эта память предков, эта ваша Первая Душа? Какая от нее польза?
Ольгин удивленно поднял брови.
- О, я вижу, Олегу в вашей конторе развязали язык. Похвально. Впрочем, это, наверное,
не было сложно, он с трудом хранит секреты. Ну что ж, Званцев, наверное, вам все и объяснил,
хотя бы в общих чертах. Объяснил, а?
- Но я ваше мнение хочу слышать. Зачем сейчас в наше время, когда... когда... черт!...
все ломается, все летит куда-то и в стране, и в нас самих полная смута, вы обращаетесь к
ТАКОЙ теме? Да о каких там неандертальцах, ископаемых пращурах может вообще сейчас
идти речь?! Кому это нужно? Вся эта ваша каменная лабуда - кому?!
Ольгин откинулся на спинку стула.
- Мне, - молвил он тихо. - Вам это не нужно. Ну, бог с вами. А мне нужно. Это - мое
дело, профессия моя, жизнь моя, мечта. Я хочу ЗНАТЬ, понимаете? Не гадать, не
философствовать, не брести во Тьме, а знать - осязать, видеть, чувствовать.
- До что видеть-то?! - крикнул Никита.
- Начало времен. Зарождение жизни. То, как мы пришли в этот мир. Какими мы были.
Кем... Животными или все-таки... Самую главную вещь. Истину. Самый большой секрет. Нет,
вам я этого все равно не объясню. Я антрополог - и это мое призвание. Но мой предмет стал
тесен для меня с некоторых пор. А Эль-Эйч открывал новые горизонты или... давал иллюзию,
что открывает. Но я все равно шел на это. Даже на иллюзию шел, лишь бы... - Ольгин осекся,
словно что-то сжало ему горло. - А почему я делал это таким образом, на своей шкуре? А как
же мне было это делать иначе? Как? Лаборатории нет, средств нет, наука - нищая побирушка
и я - Александр Ольгин - никто. Никто, понимаете?! Полный ноль. Но я ученый, мне сорок
пять лет. И это жизнь моя проходит мимо. Утекает сквозь пальцы. То, что я не сделаю сейчас, я
уже не сделаю никогда. Понимаешь ты это, парень?! И мне некогда ждать, когда ОНИ
разберутся со всеми своими революциями, реформами, войнами, разборками и вспомнят,
наконец-то вспомнят о самом главном - о Жизни, о себе, о нас, о смысле всего этого бытия, о
самом Основном вспомнят! Я устал ждать, понимаешь ли ты это? А потом... и ждать вроде
нечего: дело всей моей жизни, моя наука никому не нужны. Это всего лишь "ископаемая
лабуда". А я... я сдохнуть готов ради этого! Сдохнуть! Ты вон обезьяной меня попрекаешь
замученной, а я сам готов костьми лечь, только бы понять... понять... ВСПОМНИТЬ ВСЕ...
Все. - Он, только что почти кричавший в лицо Никите, вдруг закрыл лицо руками, затих.
Плечи его вздрагивали.
- И убить ради этого готов, значит, тоже? - спросил тот. - В целях эксперимента? Как
первый хищный предок: камнем по башке, мозги наружу. А куда ты, кстати, мозги употреблял?
Пробовал, что ли? На вкус, как неандерталец?
Ольгин застыл. Отнял руки от мокрого лица. Глаза его снова окутала тьма. И в них стало
страшно смотреть, точно в бездонный колодец.
- Я вообще-то решил сказать это только на суде, - молвил он, отделяя слова, как
отделяют плевелы от зерен или бусины четок - белые от черных. - Впрочем, ЭТО все равно
нельзя доказать, вернее, я бы мог доказать, если бы мне позволили снова... - Он запнулся. -
Ну, я хотел заявить об этом на суде, чтобы не думали обо мне как о скоте и подонке. Хотел
сказать напоследок вам всем, вам, ради которых я и делал все это, пытался узнать больше о
вас... о нас...
- Что ты хотел заявить? Что конкретно?
- Я НЕ МОГ НИКОГО УБИТЬ. Ни Балашову, ни Серафиму Павловну Калязину, ни двух
других старух, о которых я вообще ничего не знаю и о которых меня почему-то все время
спрашивают. НЕ МОГ, ПОТОМУ ЧТО...
Охранники, сидевшие в коридоре ИВС, обернулись на грохот - дверь следственного
кабинета влипла в стену. На пороге стоял начальник отдела убийств. Лицо его было белым как
мел.
- Уведите подследственного в камеру, - приказал он. А спустя минуту он уже звонил из
кабинета начальника изолятора в экспертно-криминалистический отдел, где вот уже неделю
проводилась экспертиза препарата Эль-Эйч.
- А знаешь, Никита Михайлович, ничем, брат, пока не могу порадовать, - сообщил ему
начальник химической лаборатории. - Этот препарат изготовлен на основе
диметилприптамина. Это мы установили. И это действительно не наркотик в настоящем смысле
слова, а препарат, используемый в дсихофармакологии, имеющий свойства сильного
галлюциногена. Производится он из растительных экстрактов, экспортируемых из Индии и
Пакистана. Тот, кто его применяет, действительно не способен в определенные промежутки
времени отвечать за свои действия, но... Это диметилприптамин, а Эль-Эйч - гораздо
сложнее. Чтобы описать его воздействие на человеческий организм, нужны фундаментальные
исследования.
- Сколько вам потребуется на это времени? Две недели, три?. - Никита дышал словно
запаленная лошадь.
Эксперт помолчал.
- Ты, видимо, не понял меня, Никита Михайлович. Я повторю: нужны фундаментальные
лабораторные исследования... Сколько они продлятся - не мне судить: год, два, три. И не нам
их делать. Тут надо обращаться в Институт биохимии. Нужны специальная лаборатория,
оборудование, подопытные животные. Это совершенно особый препарат: новое поколение,
двадцать первый век. В лабораторных условиях эксперименты с ним могут длиться годами.
Неудивительно, что этот бедняга так возжаждал ускорить результат, добровольно став
подопытным кроликом. И знаешь, я его понимаю.
- Я тоже, - хрипло выдавил Никита. - ТЕПЕРЬ И Я ТОЖЕ.
ПУТЬ ПОЗНАНИЯ
На следующий день после означенных событий Катя на своем рабочем месте
трудолюбиво корпела над очерком о сельских участковых Подмосковья. Время близилось к
шести вечера. А ей еще мечталось успеть заскочить в книжный магазин на Полянке, куда, по
слухам, поступили мемуары биографа генерала Бонапарта.
Под стук машинки она даже не услыхала, как в кабинет кто-то вошел. Подняла голову -
и надо же! - Колосов собственной персоной.
- Ой, Никита, привет.
Он сел на краешек стола. Взял ее руку. Вид его был необычным: потерянным и каким-то
мальчишески-отчаянным, словно начальник отдела убийств решался на некий важный и
трудный поступок.
- Кать, ты свободна сегодня вечером? - спросил он. Она хлопала глазами: что это с
ним? Предложение сделает, что ли?
- Д-да. А что?
- А ты можешь позвонить своему другу детства, ну Мещерскому? Прямо сейчас?
- М-могу. Он дома. А зачем?
- Мне позарез нужна помощь в одном деле. Могли бы мы прямо сейчас все вместе к тебе
поехать?
- Могли бы. И к Мещерскому тоже. К нему ближе. Но зачем, Никита?
- Ты ему позвони, пожалуйста, а? Я подожду. Катя, убежденная даже не словами его, а
странным видом, быстро набрала номер князя. Тот сначала даже растерялся.
- Конечно, мы поможем, только... В общем, приезжайте. Жду. А что случилось-то?
- Ой, не знаю, Сережа.
Не объяснил ничего Колосов и в машине, послушно направляя ее путем, указанным
Катей. У дома Мещерского на Яузской набережной он немного помедлил, словно никак не мог
заставить себя войти в темный подъезд. А Катя лихорадочно размышляла: надо ли звонить
Вадьке? Было бы нечестно не поставить его в известность, однако...
- Я прошу прощения, что навязался вот так бесцеремонно, - Колосов крепко пожал
руку Мещерскому, широко распахнувшему входную дверь. - Но мне срочно надо проверить
один факт. Версию. И мне нужны свидетели - хорошие, порядочные люди, которым поверят.
- Да вы проходите в комнату, - пригласил озадаченный Мещерский.
- Нет, нам лучше на кухне побыть. Там пол - линолеум? В случае чего, отмыть можно.
Катя и князь тревожно переглянулись.
- Глупости это с пол
...Закладка в соц.сетях
