Жанр: Электронное издание
Natan5
... - Я сказал, какого черта вы здесь делаете?
В одной руке он держал вырезанного из дерева слона.
- Я ищу игрушку или какой-нибудь другой предмет, который ребенок сможет
узнать.
Раздался стук в дверь, и мы оба повернулись: в комнату заглянул Линдберг.
- Я извиняюсь, джентльмены, - сказал он. - Уже восемь часов. Мы приглашаем
вас на завтрак.
- Это для меня большая честь, - сказал Кондон, сжимая игрушку.
Линдберг продолжал стоять в дверях детской; он выглядел буднично и в то же
время опрятно: на нем были старые серые брюки, кожаная летная куртка, темная серая
рубашка и галстук.
Я все еще был в нижнем белье.
- Он хочет забрать этого игрушечного слона. Говорит, что для опознания.
Линдберга, кажется, смутило это.
Кондон поднял деревянного слона.
- Когда мне удастся установить личный контакт с похитителями, я попрошу их
отвести меня туда, где держат ребенка. Я покажу ребенку эту игрушку и посмотрю на
его реакцию.
- Он не может говорить "слон", - тихо сказал Линдберг. - Он говорит "слун".
- Великолепно! Я попрошу ребенка назвать игрушку и буду знать, какой ответ от
него ожидать! В этом случае им не удастся обмануть меня, показав мне другого
ребенка.
Пока он произносил эту блестящую речь, я оделся. Лично я не сомневался, что
этого шута легко будет провести, показав ему куклу из дешевой лавки.
- Конечно, вы можете ее забрать, - сказал Линдберг.
- Я уже позволил себе взять два других предмета, - сказал Кондон. - Мне бы
хотелось, чтобы вы позволили оставить их у себя. Это две английских булавки, ими к
матрасу крепились одеяла, под которыми спал ваш сын.
- Я не понимаю, зачем вам...
- Это просто, - сказал Кондон с самодовольной улыбкой. - И, как я полагаю,
совершенно логично. Я беру эти булавки, чтобы, когда я встречусь с человеком,
который написал мне, показать их и спросить, где он их видел. Если он сможет точно
мне сказать, к чему они были приколоты в ночь похищения, то мы сможем быть
уверены, что имеем дело с человеком, который действительно вошел в эту детскую и
похитил вашего сына.
- Я бы выпил немного кофе, - сказал я.
- Давайте тогда спустимся вниз, - сказал Линдберг и повел нас в кухню.
Загадочно привлекательная Бетти Гау помогала дебелой Элси Уэйтли подавать нам
завтрак. Мы непринужденно принялись поглощать апельсиновый сок, бекон, яйца,
гренки и кофе, сидя за кухонным столом. Кондон беспрерывно рассказывал о Бронксе
и морализировал, рисуясь перед Энн Линдберг и ее матерью, которые завтракали
вместе с нами.
После завтрака Линдберг пригласил Кондона в свой кабинет; мы с Брекинриджем
последовали за ними.
- Я убежден, - сказал Линдберг, садясь за свой стол, - что вы установили
контакт с людьми, которые украли моего сына.
Кондон сел напротив Линдберга на краешек стула; Брекинридж и я стояли.
- Профессор, я дам распоряжение поместить на ваш счет в банке пятьдесят тысяч
долларов, - сказал Линдберг, записывая что-то на листке бумаги. - В связи с тем, что
первоначально требуемая сумма была повышена до семидесяти тысяч, я приложу все
усилия, чтобы в ближайшие день-два достать для вас еще двадцать тысяч.
Он подал Кондону листок бумаги, на котором писал.
Я подошел и прочитал его через плечо Кондона: "Сим уполномочиваю доктора
Джона Ф. Кондона действовать в качестве посредника для моей супруги и для меня".
Внизу стояла подпись: Чарльз А. Линдберг.
- Сегодня во второй половине дня, - сказал Линдберг, - полковник
Брекинридж поместит в нью-йоркскую газету "Америкэн" объявление: "Деньги
приготовлены", как сказано в их письме.
- Последствия будут катастрофическими, если газеты узнают, что вы вошли в
контакт с похитителями, - сказал Брекинридж Кондону. - Нам нужно подобрать для
вас псевдоним, которым вы подпишете это объявление.
Кондон почесал подбородок; он не побрился утром, и лицо его покрылось белой
щетиной.
- Если соединить мои инициалы JFC, - задумчиво проговорил Кондон, - то
получится Джефси, - чем не псевдоним?
Я внимательно посмотрел на Брекинриджа, он ответил мне тем же.
Два дня назад сестра Сара Сивелла, находясь во власти вождя Желтое Перо,
назвала и даже произнесла по буквам это имя: Джефси.
- Отлично, - сказал Линдберг Кондону. - Хороший псевдоним, воспользуйтесь
им. Так ваша личность останется неизвестной для всех, кроме тех людей, что написали
вам... и мне.
- Прежде чем я вернусь в Бронкс, - сказал Кондон, - мне хотелось посмотреть
на фотографию вашего сына, чтобы я смог навсегда запечатлеть в своей памяти его
лицо. У вас найдется фотография сына?
- Конечно.
Я жестом пригласил Брекинриджа выйти в коридор.
- Один из нас должен присмотреть за этим стариком, - сказал я. - Вы слышали,
как он выдумал, или сделал вид, что выдумал, этот псевдоним...
- Джефси, - кивая, сказал Брекинридж. - Мы уже слышали его раньше, не так
ли?
- Конечно, слышали. Но Линди, кажется, склонен объяснять это способностью
Сары Сивеллы проникать в мир духов, экстрасенсорным восприятием и прочей
чепухой.
- Это так, - задумчиво произнес Брекинридж. Вдруг его лицо приняло
решительное выражение. - Позвольте мне позаботиться об этом.
Мы вернулись в кабинет, где Кондон, подобно студенту, повторяющему предмет
перед экзаменом, внимательно рассматривал фотографии ребенка.
Брекинридж дотронулся до его плеча и ласково сказал:
- Профессор, могу ли я побыть гостем в вашем доме, пока не завершатся
переговоры с похитителями? Я сочту это за большую честь.
- Весь мой дом и все, что в нем находится, - торжественным тоном произнес
Кондон, - я отдаю на неограниченный срок в ваше распоряжение.
- Вы чрезвычайно любезны, профессор, - сказал Брекинридж, и мужчины
пожали друг другу руки. - С вашего позволения я приеду прямо сегодня.
Глава 12
Микки Роснер в роскошном черном костюме-тройке в белую полоску и с
кокетливо торчащим из нагрудного кармана белым шелковым носовым платком
устраивал прием. Его смуглое лицо, среднее во всех отношениях, если не считать
большого расплющенного носа, расплывалось в улыбке; этот маленький ублюдок сиял,
как счастливый отец новорожденного, раздающий сигары направо и налево. Он сидел
за столом на четверых в задней части ресторана "Кадиллак" на Восточной 41-й стрит
Манхэттена, где нелегально торговали спиртным. Рядом сидели двое его дружков,
Ирвинг Битз и Сальваторе Спитале, владельцы этого заведения, где, как и положено,
было темно, накурено и тесно. Большинство из присутствующих были репортерами, в
этом не было ничего удивительного, поскольку этот кабак находился непосредственно
за зданием нью-йоркской газеты "Дейли Ньюз".
Спитале было около сорока; смуглый, темноволосый и темноглазый с пухлым,
контрастирующим с его стройной фигурой лицом, он, как и Роснер, был в дорогом
костюме. Его партнер, Битз, был маленькой и толстенькой версией Спитале, только в
более дешевом костюме, с оттопыренными ушами и глупым взглядом глубоко
посаженных глаз.
Эти трое мужчин проводили неофициальную пресс-конференцию; репортеры,
жонглирующие блокнотами и пивными кружками, подбрасывали этим жуликам
вопросы, но не слишком сложные: они напоминали скорее мягкую подачу мяча, чем
бросок по воротам.
- Микки, - сказал один репортер, - вчера ночью вы в Тумсе допрашивали
одного узника для полковника Линдберга. Что вы узнали?
- Я не имею права ответить на этот вопрос, ребята, - сказал Роснер и откусил
кончик толстой гаванской сигары.
- А что вы можете сказать о слухах, что вы сейчас проводите секретные
переговоры с одним из главарей преступного мира, который в настоящее время сидит в
тюрьме?
Роснер отрицательно покачал головой, зажег сигару и потушил спичку взмахом
руки.
Другой репортер сказал:
- Да ладно вам. Разве Спитале и Битз несколько дней назад не ездили в Чикаго?
- Да, Сальви, - сказал другой, обращаясь к Спитале. - Что вы скажете об этом?
- Мне нечего сказать по этому поводу, - сказал Спитале и с улыбкой посмотрел
на Роснера и затем на Битза.
- Микки, - сказал третий газетчик, - как, черт возьми, вы умудрились стать
представителем Линди? С вас же еще не снято обвинение в похищении имущества в
крупных размерах за ту аферу с фиктивными векселями, которую вы провернули в
октябре прошлого года.
Улыбка исчезла с лица Роснера, и он помахал в воздухе сигарой.
- Я респектабельный бизнесмен, джентльмены. Вы знаете, что я занимаюсь
недвижимостью.
Раздалось несколько приглушенных смешков, а кое-кто рассмеялся громко и
откровенно.
- Микки! - выкрикнул один из репортеров, которого не было видно за
вьющимся сигаретным дымом. - Для чего мы сюда пришли? Конечно, мы благодарны
вам за дармовое пиво, но вы не сказали еще ничего толкового.
Роснер опять заулыбался.
Послышались ворчание и стоны, преимущественно снисходительные, поскольку
журналистская братия к этому времени была уже в изрядном подпитии.
Еще один репортер попытался задать вопрос - на этот раз Спитале:
- Эй, Сальви, я слышал, копы вздумали обвинять вас в незаконной торговле
спиртными напитками. Линди еще не воспользовался своим влиянием, чтобы снять с
вас это обвинение?
Спитале засмеялся:
- Я не могу дать ответ на такой вопрос.
- Ну, тогда расскажите нам о своей роли в деле Линдберга.
Спитале прижал ладонь к груди.
- Значит так, ребята. Меня попросили использовать свое влияние, чтобы вернуть
ребенка родителям. Если его похитили профессионалы, то они смогут связаться со
мной в течение пяти минут днем и ночью, в дождь и в хорошую погоду. Правильно я
говорю, Ирв?
Битз покорно кивнул. Затем Спитале продолжил:
- Но я не коп, понимаете? Намотайте себе на ус, и не коп, я не сую нос в чужие
дела.
- Создается впечатление, что вы сожалеете, что взялись за это дело.
Он пожал плечами.
- Да, я немного сожалею, что впутался в это дело. Вы, ребята, начали печатать в
газетах фотографии моих детей и моей семьи, и мой принцип - держаться подальше
от газет - с треском провалился. Не могли бы вы, ребята, освещать какие-нибудь
другие события? Шанхайскую войну, например, или еще что-нибудь?
- Вы напали на след ребенка, Сальви?
- Э, если честно, то еще нет. Сказать по правде, я несколько разочарован.
Роснер перебил его:
- У меня для вас есть более веселые новости, ребята.
Репортеры обменялись взглядами; у всех на лице было одинаковое выражение,
которое говорило: давно пора, черт возьми.
- Ребенок жив и здоров, - сказал Роснер, сбивая на пол пепел с сигары. - Даю
вам личную гарантию, что ребенок в ближайшее время вернется к родителям.
Казалось, даже Спитале и Битз удивлены его словами.
Репортеры принялись закидывать Роснера вопросами, среди которых на этот раз
были и трудные, но он поднял руку, чтобы остановить их; на пальцах его засверкали
кольца с бриллиантами.
- То, что я говорю, это не просто мое мнение, - сказал он. - Я говорю то, что на
самом деле знаю.
- Вы ведете переговоры о возвращении ребенка?
- Если бы я вел их, то, сообщив вам об этом поставил бы их под угрозу, верно?
Поэтому давайте сейчас закончим, о'кей? Спасибо, ребята.
Он встал и протиснулся через репортеров, оставив Спитале и Битза отвечать на
сложные вопросы. Роснер направился к мужскому туалету; его никто не стал
преследовать.
Кроме меня.
Я приехал в Манхэттен в середине утра, чтобы сообщить о своем приезде Фрэнку
Уилсону из Налогового управления и встретиться после работы с Брекинриджем. Я
собирался провести вечер с адвокатом и чудаковатым доктором Кондоном в доме
последнего в Бронксе, ожидая ответа на объявление: "Деньги приготовлены. Джефси",
которое сегодня должно было появиться в газете.
В мои планы в Нью-Йорке, кроме всего прочего, входило также знакомство с
кабаком Спитале и Битза: я зашел в ресторан, отведал бесплатной закуски, услышал
разговоры о предстоящей "пресс-конференции" и проторчал там два часа, прихлебывая
пиво и ожидая, когда появится Роснер и компания.
Теперь Микки стоял у писсуара. Помещение, в котором мы находились, было
маленькое; я запер дверь на крючок и ждал, когда он закончит. Он повернулся,
застегивая ширинку, увидел меня и ухмыльнулся:
- Что, черт возьми, вы здесь делаете. Геллер?
- А как вы думаете, Микки? Наблюдаю за вами.
Он попытался пройти мимо меня.
- Дайте мне пройти.
Я взял его за руку.
- Вы не помыли руки, Микки. Задержитесь ненадолго и помойте их.
Он вырвал руку.
- Не приставай ко мне, коп.
Я загородил ему дорогу.
- Скажите мне, Микки, что это за сказки вы рассказываете о том, что ребенок
жив-здоров и может в любую минуту вернуться к родителям?
Он поправил пиджак, пытаясь держаться с достоинством.
- Просто кинул кость этим газетчикам.
- Вы или кто-нибудь из ваших людей ведете переговоры с Капоне?
- Может быть.
Я расстегнул свой пиджак и подбоченился, чтобы он смог увидеть пистолет у меня
под мышкой.
- Это не ответ, Микки.
- Да пошел ты! Ты не знаешь, с кем имеешь дело. Ты можешь однажды не
проснуться, если попытаешься ставить палки мне в колеса.
Я схватил его за лацканы пиджака.
- Полегче на поворотах, ты, грязный гаденыш. Говори, а не то я сейчас пущу тебе
кровь.
- Пустишь кровь?
- А как ты думал?
Роснер облизал губы и сказал:
- Я ни черта не знаю, будь оно все проклято! А теперь оставь меня в покое.
Геллер, иначе я скажу Линдбергу, что ты мне угрожаешь.
Я неохотно отпустил его пиджак.
- Скажи ему, - сказал я. - А я объясню ему, почему я делал это.
Я дал ему уйти. Он так и не помыл руки.
Еще раньше я встретился с Уилсоном; этому сотруднику министерства финансов
тоже почти нечего было сказать мне: никаких новостей о пропавшем человеке Капоне
Бобе Конрое; агент О'Рурке сумел внедриться в спиритическую церковь МаринеллиСивеллы,
но еще ничего путного сообщить не мог.
Я рассказал агенту Уилсону о Кондоне, и он был взбешен тем, что Линдберг не
привлек его к участию в плане, связанном с профессором.
- Может, вам следует понаблюдать за этим профессором, - сказал я. - Не
исключено, что он связан с этими спиритами, если, конечно, вы не думаете, что сестра
Сара на самом деле выудила имя "Джефси" у мира духов.
- Бронкс и Гарлем находятся совсем рядом, - задумчиво проговорил Уилсон. -
Для того чтобы попасть из одного района в другой, не требуется планшетка для
спиритических сеансов.
- Если Линдберг узнает, что я дал вам эти сведения, то я сразу стану персоной нон
грата. Поэтому держите эту информацию при себе.
Кондон проживал в районе Бронкса под названием Бедфорд Парк, что к западу от
Вебстер Авеню, в скромном, обшитом вагонкой белом двухэтажном доме на тихой,
окаймленной деревьями Декатур Авеню. К дому примыкали кустарниковые
насаждения, и тщательно ухоженный газон перед ними был припорошен снегом.
Было почти шесть часов, когда я поднялся на крыльцо дома Кондона и постучался
в дверь со вставкой из цветного стекла. Темнота уже опустилась на Бронкс - самое
прекрасное в мире место! - и ночной воздух был морозным. Я уже собирался
постучаться еще раз, когда дверь открыла приятная темноглазая и темноволосая
женщина лет двадцати пяти; внимательно вглядываясь в меня, она поинтересовалась,
кто я такой.
- Детектив Геллер, - сказал я, намеренно умолчав, к какому полицейскому
управлению я прикреплен. - Меня ждут.
Она устало кивнула и открыла дверь шире.
Стараясь сделать это как можно незаметнее, я разглядывал аккуратные линии ее
тела под коричневым платьем с белым воротником.
- А вы кто будете?
Она насмешливо улыбнулась:
- Во-первых, я замужем. Во-вторых, я дочь доктора Кондона и зовут меня Майра.
И в-третьих, все это дело вызывает у меня отвращение.
- Ну, что касается последнего, то мы с вами сходимся во мнении, - сказал я,
подавая ей шляпу и пальто, которые, как мне показалось, она не особенно была
расположена брать. Мы оказались в передней, откуда лестница вела наверх. Она
равнодушно провела меня через хорошо, но не роскошно обставленную, старомодного
вида общую комнату, устланную коврами. Потом она позвала меня в соседнюю
гостиную, где рояль, словно чья-то бабушка, был покрыт пестрой шалью; на
застеленной парчой кушетке сидели профессор и приятного вида пухлая женщина лет
шестидесяти семи в цветастом ситцевом платье и с озабоченным выражением лица.
Кондон погладил ее по руке и сказал:
- Ну, полно, полно... Майра... тебе нечего беспокоиться.
- Я думал, это вы Майра, - прошептал я своей хозяйке поневоле.
- Это моя мать, - вежливо сказала она. - Меня назвали в ее честь.
- О, - сказал я, так как больше сказать было нечего.
Она села на кушетку возле своих родителей и положила ногу на ногу, поправив
платье так, чтобы я не заметил, какие они у нее красивые.
- Добрый вечер, детектив, - произнес Кондон загробным голосом.
- Добрый вечер, профессор, - сказал я. - Добрый вечер, мэм. Рад с вами
познакомиться.
Кондон, что было для него несвойственно, опустил формальности.
- Миссис Кондон незадолго до вашего прихода ответила на их звонок.
Я пододвинул себе стул; судя по виду, на нем могла сидеть и есть торт еще Мария
Антуанетта.
- Пожалуйста, расскажите мне об этом, - обратился я к миссис Кондон.
- Кто-то позвонил и позвал моего мужа, - проговорила она теплым контральто,
окрашенным беспокойным вибрато. - Это было примерно в полдень.
- Мужчина или женщина? - спросил я.
- Мужчина. Я сказала ему, что мой муж читает лекцию и придет домой между
шестью и семью часами. Он сказал, что позвонит еще раз около семи. - Она взглянула
на профессора, у которого на лице было выражение больной коровы. - Он сказал,
чтобы ты находился дома и ждал звонка, дорогой.
Кондон сделал умное лицо и спросил:
- А как его звали?
- Но дорогой, он не назвал своего имени. Вот черт.
- Ваше объявление "Деньги приготовлены" опубликовано в утреннем выпуске, -
сказал я. - Довольно быстро сработали.
Кондон прищурился, напряженно о чем-то размышляя.
- Значит, вы думаете, - наконец сказал он, - что этот звонок был ответом
похитителей на мое объявление?
Я вздохнул.
- Что вы, профессор. Это только предположение.
Ирония в моем голосе осталась незамеченной доктором и миссис Кондон, зато
Майра-младшая улыбнулась мне невеселой улыбкой.
- Папа, - сказала дочь, наклонившись вперед, - мне не меньше других хочется
видеть, как этот ребенок вернется к своим родителям. Но не думаешь ли ты, что тебе
нужна отказаться от участия в этом и предоставить возможность кому-нибудь другому
занять твое место посредника?
Он приподнял подбородок. Дать бы ему по этому подбородку, подумал я.
- Я поклялся, что доведу это дело до самого конца.
- Но рапа, ты уже немолод. Для тебя опасно...
- Давай не будем об этом думать, - сказал он. - Когда наступит такое время,
что уважаемый человек не сможет выходить из своего собственного дома только
потому, что пытается помочь одному из величайших героев всех времен, тогда... тогда
я не захочу жить ни дня больше.
Он что, пытается меня развеселить?
- С вами все в порядке, миссис Кондон? - спросил я.
- Да. Спасибо. Я не расслышала вашего имени, молодой человек.
- Меня зовут Натан Геллер. Я полицейский из Чикаго. Я благодарен вам за
гостеприимство.
- Честно говоря, - сказала она, прижав руку к изрядной груди, - я была
несколько шокирована. К счастью, Майра осталась у нас и приготовила замечательный
ужин. Его хватит на всех.
Я повернулся к Майре:
- Вы здесь не живете?
- Нет, - сказала она с натянутой улыбкой на лице, с той улыбкой, которая
отрицает саму себя.
- Это похоже на маленькую Майру, - сказал Кондон. - Хотя она категорически
против того, чтобы я принимал участие в этом деле, она тем не менее приехала ко мне
сюда в Бронкс, чтобы взять на себя часть моих повседневных дел.
- Например, каких? - спросил я ее.
- Сегодня отец получил несколько сот писем, - сказала она, - в ответ на свое
письмо редактору "Хоум Ньюз". И так каждый день с тех пор, как это письмо
опубликовали.
- Вам следует сохранить эти письма и передать их копам, - сказал я.
- Вы имеете в виду полковника Шварцкопфа? - спросил Кондон.
- Это было бы лучше, чем ничего. Но здесь Нью-Йорк. В этом штате, как вы
знаете, тоже есть копы.
В дверь постучали: дочь Кондона неторопливо поднялась, чтобы открыть ее, и
через минуту вернулась в гостиную в сопровождении полковника Брекинриджа.
Я коротко рассказал ему о телефонном звонке, на который ответила мисс Кондон.
- Уже почти полседьмого, - сказал Брекинридж. - Еще никто не звонил?
- Еще нет, - сказал я. - Почему бы нам не поесть?
- Сэр! - воскликнул Кондон, выпрямившись на кушетке. - Как можете вы
думать о еде, когда на волоске висит жизнь ребенка?
- Э, я не думаю, что этот волосок порвется, если мы пообедаем, - сказал я. -
Иначе мы все разнервничаемся, как кошки во время грозы.
Мы поели. Столовая находилась позади гостиной, и Майра - плохая хозяйка, но
чудесная кухарка - подала нам тушеное мясо с жареной картошкой, морковью и
луком.
- Полковник, - сказал Кондон, который, позабыв про висящего на волоске
ребенка, уплетал вторую порцию, - вы, возможно, помните, я говорил, что особенная
подпись похитителей, изображающая красный и синие круги, напоминает мне знак
сицилийской мафии.
- Да, - неуверенно сказал Брекинридж. Он только ковырял свою еду.
- Я сделал копию этого знака и сегодня показал его в Фордхеме.
- Что-что? - спросил я.
Он сделал глоток своего любимого напитка - полезного для здоровья молока - и
слово в слово повторил то, что уже сказал.
Я только покачал головой. Его дочь, Майра, посмотрела на меня свирепым
взглядом.
Довольный собой, подняв в воздух вилку с куском мяса, Кондон сказал:
- Обратите внимание, я никому ничего не сказал о своей поездке в Хоупуэлл
вчера ночью. Но я был решительно настроен узнать, если возможно, значение этого
таинственного знака.
- Профессор, - сказал Брекинридж, лицо которого стало белым, как напиток
Кондона. - Возможно, это было не очень благоразумно с вашей стороны.
Казалось, Кондон не расслышал его; его остекленевшие глаза и застывшая улыбка
были направлены внутрь него самого.
- Я изобразил этот знак на листке бумаги и последние два дня носил с собой.
Показывал его всем, с кем встречался, спрашивал о нем.
- Отличная идея, - заметил я.
- Ив конце концов, - сказал он, многозначительно подняв палец, - сегодня
днем я встретил человека, который узнал его. Этот человек - мой сицилийский друг.
Брекинридж приложил салфетку к губам и отодвинул тарелку с почти нетронутой
пищей.
- Ив результате, - продолжал Кондон, - я теперь уверен, что наши похитители
родом из Италии. Мой сицилийский друг подтвердил мои подозрения и объяснил, что
этот знак одной из преступных организаций Старого Света, носящей название
"тригамба", или "три ноги".
- Три ноги? - повторил Брекинридж.
- Мой сицилийский друг объяснил, что две ноги - это хорошо, но "когда идет
третья нога, берегись".
- Позвольте, я запишу это, - сказал я.
- Его символическое значение, - продолжал Кондон, - состоит в том, что если
посторонний вступит на территорию тайного общества, мафии, то этот незваный гость
должен ждать удара кинжалом в сердце.
Его дочь Майра, нарезавшая себе мясо, со стуком уронила нож.
- Папа, - сказала она, - прошу тебя, не делай этого. Прошу тебя, откажись от
этой глупой и опасной затеи.
Полковник Брекинридж посмотрел на молодую женщину печальными глазами:
- Пожалуйста, не просите его об этом, миссис. Возможно, ваш отец единственный
честный человек на земле, вошедший в контакт с похитителями.
- Извините меня, - холодно проговорила Майра, - я, наверное, не буду сегодня
есть десерт. - Она швырнула салфетку на стол, встала и вышла из столовой; стук ее
ножек о лестницу, находившуюся через несколько комнат, свидетельствовал о том, что
она сильно раздражена.
После того как мы управились с яблочным пирогом, Брекинридж вышел на
крыльцо покурить - профессор не переносил запаха табачного дыма в своем доме, -
оставив мистера и миссис Кондон дежурить у телефона, который стоял на столике в
коридоре возле гостиной. Я последовал за ним.
- Разве можно доверять этому человеку? - со злобой проговорил Брекинридж,
жадно затянувшись сигаретным дымом. - Показывал эту подпись всему Бронксу!
Какому-то "сицилийскому, другу"!
- Он, конечно, болван, - сказал я, - если только не слишком умный.
- Умный?
Я кивнул, постучав по виску пальцем.
- Пока он болтал сейчас о знаке мафии, в эту вешалку для шляп, которую я
называю головой, пришла одна мысль. Когда я в Хоупуэлле первый раз разговаривал с
ним по телефону, Кондон сказал, что письмо, адресованное ему, подписано знаком
мафии.
- Да. Я помню. Ну и что?
- Он всячески меня заверял, что не открывал конверта, предназначенного для
Слима.
- Верно.
- Я даже слышал в трубке, как он разорвал его.
- Да, я припоминаю.
- Дело в том, что письмо Слиму действительно было подписано знаком мафии, но
записка Кондону была совсем без подписи.
Брекинридж подумал над моими словами.
- Но откуда профессор мог знать об этой подписи до того, как открыл письмо?..
- Вот именно. Разумеется, он мог вскрыть письмо, что лежало внутри, раньше, а
потом просто разорвать листок бумаги, чтобы усладить мой слух. Но в любом случае...
- Да. Однако это нам ничего не дает, Геллер. Абсолютно ничего не дает. У меня
тоже есть, что вам рассказать.
- Так рассказывайте, черт возьми.
Брекинридж затянулся дымом сигареты и выпустил кольцо дыма.
- Вчера вечером Кондон, как обычно, много пустозвонил. Рассказывал о своей
дочери Майре, о том, что до замужества она работала учительницей. Затем он
принялся разглагольствовать о том, как "сильна в их семье любовь к преподаванию",
что его супруга "сама была замечательной школьной учительницей", что они с ней
познакомились, когда работали в одной средней школе.
- Да. Ну и что из этого?
- Геллер, они преподавали в средней школе номер тридцать восемь в Гарлеме.
Меня как обухом по голове ударило.
- В Гарлеме? Где живут Сара Сивелла и Мартин Маринелли?
- Именно. - Он бросил сигарету в небольшой сугроб на газоне. - Ну что, пошли
обратно?
Но не успели мы войти в дом, как в дверях появилась взволнованная миссис
Кондон и сказала:
-
...Поділитися у соцмережах
