Жанр: Электронное издание
Natan5
...фонную книгу, мог позвонить прямо в дом: один телефон стоял на столе Линди,
другой - в коридоре, третий - наверху (хотя ночью последний отключался).
Один раз инспектор Уэлч поднял трубку телефона, что стоял в коридоре, и
Линдберг набросился на него со словами:
- Какого черта вы тут делаете?
Надо заметить, что Линдберг крайне редко позволял себе крепкие слова.
- Он зазвонил, и я взял трубку, - сказал Уэлч.
С суровым выражением на лице и не менее суровым тоном Линдберг произнес:
- Я хочу, чтобы вы ясно поняли и прямо сейчас, что ни вы, ни любой другой
полицейский ни в коем случае не должны трогать этот телефон. Вы находитесь здесь,
потому что я позволил вам здесь находиться, и я прошу вас не лезть в мои дела.
С другой стороны, Микки Роснер, гордость нью-йоркского преступного мира,
часто поднимал трубку этого телефона и имел к нему свободный доступ.
Диксон, двое полицейских и я сидели за одним из столов, на которых
сортировалась почта; у стены позади нас лежали груды просмотренной
корреспонденции. Легкий деревянный стол был завален монетами в пять, десять и
двадцать пять центов. Большая их часть лежала передо мной. Пришла моя очередь
сдавать карты.
- "Черная Мария", - сказал я, сдавая их.
- Что означает, черт возьми, "Черная Мария"? - спросил Питере, заядлый
курильщик с каштановыми волосами, румяными щеками и постоянно нахмуренным
выражением лица человека, опасающегося, что его в любую минуту могут охмурить
люди более толковые, чем он. Что, впрочем, случалось довольно часто.
- Стад на семь карт, - сказал я. - Крупная пика, выпавшая на нераскрытые
карты, разбивает кон.
- О, - сказал Питерс и затянулся.
Диксон, кажется, умел играть. С деланно безразличным видом он разглядывал свои
карты. Вполне возможно, что одна из нераскрытых у него была пиковым тузом.
Харрисон был самым молодым из игравших; он играл и проигрывал, не делая никаких
комментариев.
Едва я закончил сдавать, как в гараж решительным шагом вошел полковник
Брекинридж. Это олицетворение достоинства был в одном халате, со следами от
носков на голых, белых, волосатых ногах.
- Геллер, - проговорил он с облегчением. - Вы еще здесь?
Обычно к девяти часам я уже выезжал в Принстон в старой колымаге, которую мне
предоставил Линдберг. Однако в тот вечер я задержался, чтобы обставить этих
провинциальных копов.
- Да, - сказал я, глядя на свои две розданные нераскрытыми карты. Дама пик.
Отлично. - Что вам нужно?
- Вы, - сказал он, потом грубо схватил меня за руку и оттащил от стола.
- Эй! - воскликнул я, роняя свои карты.
- Пойдемте, - сказал он, и мне пришлось последовать за ним в дом, оставив и
карты, и деньги в гараже.
- Я выигрывал, - возмущенно проговорил я. - И мог выиграть еще три бакса...
- Успокойтесь, - сказал он. - Я хочу, чтобы вы были полковником Линдбергом.
- Что?!
Брекинридж подвел меня к телефону в коридоре недалеко от кабинета Линдберга.
Трубка была снята с рычага.
- На линии сейчас какой-то пожилой человек по имени доктор Джон Кондон, -
сказал он. - Он утверждает, что получил адресованное ему письмо с приложением для
полковника Линдберга.
- Ну и что? - Подобные звонки раздавались достаточно часто.
- Доктор Кондон говорит, что не уверен в подлинности этого письма. Он
допускает, что его отправил какой-нибудь шутник или чудак. Однако недавно он
написал письмо в выходящую в Бронксе газету "Хоум Ньюз", в котором предлагал
тысячедолларовое вознаграждение тому, кто вернет маленького Чарли домой живым и
невредимым. Письмо напечатали, и он думает, что это может быть ответом на него.
- Что еще за "Хоум Ньюз"? Должно быть, какая-нибудь низкопробная
провинциальная газетенка?
Брекинридж пожал плечами:
- Так оно и есть.
- Ну тогда маловероятно, что похитители заметили в ней это письмо.
- Я знаю, но этот человек не шутит. Он профессор Фордхемского университета.
Во всяком случае, он так говорит. Он дал мне некоторые сведения о себе и перечислил
свои звания, что прозвучало довольно правдоподобно.
Я фыркнул.
- Но, - продолжал Брекинридж, - он отказывается сообщить еще что-нибудь,
пока ему не предоставят возможность поговорить с самим полковником Линдбергом,
которого я не собираюсь беспокоить... Чарли впервые за несколько ночей смог заснуть.
- О! Ну ладно. Конечно, я разыграю из себя Линд и.
Брекинридж улыбнулся.
- Спасибо, Геллер. Вы знаете, что полковник хочет, чтобы к каждой версии, к
каждому звонку относились серьезно.
- Разумеется, - сказал я, поднимая трубку. Пропала дама пик. Проклятие!
- Говорит полковник Линдберг. Что случилось?
- Ах, полковник! Я так рад слышать вас! Я только что получил письмо, которое
может иметь для вас большое значение.
У него был мелодичный голос, однако он говорил очень громко.
- Вам всегда приносят почту в полночь, профессор?
- Я пришел домой только в десять - сегодня я вел занятия. Я просмотрел около
двадцати писем, прежде чем наткнулся на это. Вам прочитать его?
- Пожалуйста, профессор.
Все тем же напыщенным тоном он продолжал:
- В нем говорится - мне придется еще учитывать орфографические ошибки и
плохой синтаксис - в нем говорится: "Дорогой сэр, если вы желаете действовать в
качестве посредника в деле Линдберга, то, пожалуйста, строго соблюдайте указания.
Передайте приложенное письмо лично в руки мистеру Линдбергу. В нем он найдет все
разъяснения. Никому не рассказывайте о письме. Как только мы узнаем, что пресса
или полиция уведомлены, все наши условия автоматически аннулируются, и это еще
больше задержит возвращение ребенка домой". Ужасная орфография!
- Там есть еще что-нибудь?
- Да.
- В таком случае вначале, пожалуйста, прочитайте все письмо, профессор.
Оценивать его орфографию будете потом.
- Да, конечно. "После того как вы получите деньги от мистера Линдберга,
поместите в нью-йоркскую газету "Америкэн" два слова: "деньги приготовлены".
Я прикрыл рукой трубку и обратился к Брекинриджу:
- Мне кажется, этот старик просто ищет способ легко заработать.
- "После этого мы дадим вам дальнейшие указания, - продолжал Кондон. - Не
бойтесь, мы не охотимся за вашей тысячей - оставьте ее у себя". Они имеют в виду
тысячу долларов, которую я пообещал за благополучное возвращение ребенка в своем
письме в выходящую в Бронксе газету "Хоум Ньюз". Я конечно предложил бы больше,
но это все, что я смог накопить в надежде, что любящая мать вновь обретет свое дитя.
- Вы очень великодушны, - сказал я, подавив зевок.
- "Только действуйте строго в соответствии с нашими указаниями, - продолжал
он. - Будьте дома каждый вечер с шести до двенадцати часов". Вот это последнее мне
не совсем понятно.
- Как оно подписано?
- Здесь стоит знак мафии.
Правильно.
- Вы уверены, профессор?
- На письме есть штемпель с надписью: "Почтовое отделение Нью-Йорк". Оно
пришло в длинном белом конверте. Внутри находился такой же белый конверт, но
поменьше, на котором написано: "Дорогой сэр! Пожалуйста, передайте вложенное
письмо полковнику Линдбергу. В интересах мистера Линдберга не извещать
полицию". Я не вскрывал этого приложенного письма, сэр.
Надутый осел.
- Что ж, вскройте и прочитайте его мне.
В трубке послышался треск разрываемого конверта, похожий на звуковой эффект
радиопрограммы.
- "Дорогой сэр, - начал читать он, - мистер Кондон может действовать в
качестве посредника. Вы можете дать ему семьдесят тысяч долларов".
Я чуть вскинул голову: сумма - семьдесят тысяч - совпала; вначале они
потребовали пятьдесят тысяч, но в последнем письме была та же новая сумма -
семьдесят тысяч.
- "Сделайте для денег один пакет, - читал он. - Его размеры должны быть..."
Здесь есть рисунок коробки, полковник. Указаны ее размеры - 6х7х14 дюймов. Мне
продолжать читать письмо?
Нет, встань на голову и начинай свистеть, тупица.
- Пожалуйста, - сказал я.
- Дальше говорится: "Мы уже уведомили вас, в каких купюрах должны быть
деньги. Не пытайтесь подстроить какую-нибудь ловушку. Если вы или кто-то еще
сообщит в полицию, то этим только отсрочите возвращение ребенка. После того как
мы получим деньги, мы сообщим вам, где искать вашего мальчика. Вы уже можете
подготавливать самолет - это место примерно в ста пятидесяти милях от вас. Но мы
сообщим вам адрес только через восемь часов после получения денег".
- Вот как. - Несмотря на то, что он правильно назвал сумму выкупа, этот
профессор производил впечатление жулика, желающего быстро и хорошо заработать.
- Как я уже сказал вам, подпись на письме напоминает знак сицилийской мафии.
Здесь изображены два пересекающихся круга...
- Круга? - На этот раз я дернул головой значительно сильнее. Брекинридж
заметил это и наклонился вперед. - Пересекающихся?
- Да, если бы меня спросили, я бы назвал их пересекающимися кругами...
- Хорошо, хорошо. Продолжайте описание.
- Еще по горизонтальному диаметру этих пересекающихся кругов проходят три
точки или три отверстия. Круги окрашены синим цветом. Внутри в правом синем кругу
красный кружок поменьше.
Черт.
- Это письмо представляет для вас интерес, полковник? Надеюсь, вы не теряете
со мной ваше драгоценное время, сэр?
- Оно представляет для меня огромный интерес, профессор, - сказал я. - Где вы
находитесь? Мы приедем за вами немедленно.
- Я в Бронксе. Но думаю, я сам приеду к вам, полковник. Вы столько пережили, и
для ваших близких будет лучше, если вы останетесь дома. Я сам приеду к вам в
Хоупуэлл.
- Когда, профессор?
- Я выезжаю немедленно, - аффектированным тоном произнес он и положил
трубку.
Я несколько мгновений смотрел на телефон. Потом взглянул на Брекинриджа,
глаза которого расширились.
- Вам лучше разбудить Слима, - сказал я.
Через час и сорок минут я стоял, засунув руки в карманы пальто и прислонившись
к побеленной каменной стене возле закрытых ворот, где дорога Федербед Лейн
переходила в частную подъездную дорогу Линдбергов. Я прятался от ветра и ждал,
когда появится Кондон. Неподалеку, возле будки подрядчика, держа в руках винтовку,
стоял полицейский: он был похож на тюремного охранника. В это позднее время
вокруг не было газетчиков.
Позади заскрипела мерзлая земля, и моя рука потянулась к пистолету калибра
девять миллиметров, который я носил под мышкой; однако, когда я повернулся, я
увидел приближающегося в пальто и без шапки Брекинриджа.
Он остановился, держа руки в "карманах, и сказал:
- Я разбудил ректора Фордхемского университета, и он подтвердил информацию,
которую дал о себе Кондон. Семьдесят два года, работал учителем в начальной школе,
сейчас на пенсии. Продолжает преподавать на полставки. Очень внимательно следит за
своей физической формой, в прошлом судил футбольные матчи, до сих пор дает уроки
плавания.
- Это в семьдесят-то два года?!
Брекинридж приподнял одну бровь.
- Видимо, он большой оригинал. Воображает себя патриотом. Известен тем, что
на общественных мероприятиях поет "Усеянный звездами флаг" со слезами на глазах.
- Я, наверное, сейчас сам заплачу.
А ночь уже плакала, стонала, словно раненый, загнанный в западню зверь. Я
прислонился к стене, поднял воротник пальто, чтобы прикрыть лицо; даже парень из
Чикаго может умереть от ледяного ветра.
- Я также позвонил в Бронкс редактору и издателю газеты "Хоум Ньюз", -
сказал Брекинридж.
- Полковник, как коп вы на голову выше Шварцкопфа.
Он замолчал, видимо, оценивал мой комплимент. Потом сказал:
- Редактор, некий мистер О'Флэхерти, сказал, что является "старым добрым
другом" Кондона и что сей ученый муж уже многие годы публикует в их газете стихи,
очерки и письма на различные актуальные темы... Подписывая их среди прочих
странных псевдонимов как П. А. Трайот и Д. У. Стайс.
Я хрипло рассмеялся.
- Мне он показался чудаком и назойливым человеком. Почему, черт возьми,
похитители выбрали этого кретина? Свои услуги в качестве посредников предлагали
различные крупные общественные деятели.
- Я не могу ответить на этот вопрос. Не смог на него ответить и редактор
О'Флэхерти, который сказал, что тираж газеты "Хоум Ньюз" меньше ста тысяч
экземпляров.
В этот момент темноту дороги прорезал свет фар автомобиля. Машина
остановилась, и из нее вылез пожилой, с усами, как у моржа, человек, весьма
подвижный для своего возраста и массы: рост у него был больше шести футов, а вес,
вероятно, двести с лишним фунтов. Пальто на нем не было; он был в аккуратном
темном старомодном костюме-тройке с золотой цепочкой для часов, в крапчатом
галстуке и шляпе-котелке, которую он уже вежливо снимал; он был похож на человека,
отправившегося на вечеринку в1912 году и опоздавшего на несколько десятилетий.
- Это дом Линдберга? - спросил он голосом, который я слышал два часа назад
по телефону.
Через закрытые ворота Брекинридж сказал:
Да, это дом Линдберга. Вы доктор Кондон?
Старик поклонился, взмахнув шляпой-котелком:
- Я доктор Джон Ф. Кондон.
В машине сидело еще два человека. Я расстегнул пальто, чтобы облегчить себе
доступ к пистолету.
- У вас письмо для полковника? - спросил Брекинридж.
- Да, сэр. Я предпочел бы передать ему его лично.
Стоя чуть позади Брекинриджа, я крикнул:
- Кто это с вами?
Кондон прищурился; у него были розовые щеки и глупые глаза.
- Полковник Линдберг?
- Нет, - сказал я. - Я коп, и я вооружен. Кто это сидит в машине, черт возьми?
Кондон приподнял подбородок, глаза и ноздри его расширились.
- В такого рода выражениях нет необходимости, сэр.
- Кто сидит в этой чертовой машине?
- Геллер! - резко прошептал Брекинридж. - Прошу вас!
Кондон робко шагнул вперед, держа шляпу в руке.
- Со мной приехали двое моих друзей, один из которых великодушно согласился
привезти меня сюда. Я звонил сюда из ресторана Макса Розенхайна, и Макс поехал со
мной; с нами также наш общий друг, Милтон Гаглио, торговец тканями. Он вел
машину.
- Скажите им, чтобы они вышли из машины и подняли руки, - сказал я.
- Право, - чопорно проговорил Кондон с высоко поднятой головой, - это очень
неблагородно с вашей стороны.
- Будет хуже, если ваши друзья не вылезут из машины.
Они вылезли из машины: маленький, смуглый человек лет тридцати и второй,
покрупнее, которому было лет под шестьдесят. Оба были в пальто и шляпах.
Тот, что поменьше и помоложе, сказал:
- Меня зовут Милтон Гаглио. Извините, что мы так задержались. Мы заблудились
и останавливались у закусочной "Балтимор", чтобы спросить дорогу.
Эта закусочная стояла на перекрестке недалеко от Хоупуэлла.
- Меня зовут Макс Розенхайн, - сказал мужчина постарше с беспокойной
улыбкой на лице. - Мы вроде как комиссия - итальянец, еврей и ирландец.
Никто не засмеялся.
- Поднимите ваши руки, джентльмены, - сказал я.
Они посмотрели друг на друга скорее удивленно, чем испуганно; оскорбленным
выглядел только Кондон.
- Мне понятна ваша озабоченность вопросами безопасности... - начал он.
- В таком случае заткнитесь, - сказал я, - и делайте то, что вам говорят.
Брекинридж, который, кажется, был несколько ошеломлен моей полицейской
тактикой, открыл ворота; я вышел и обыскал троих мужчин. Приятели Кондона
перенесли обыск стоически, один лишь профессор возмущенно пыхтел.
- Давайте посмотрим на письмо, профессор, - сказал я.
- Я бы предпочел показать его полковнику Линдбергу.
- Покажите мне одну подпись.
Тяжело дыша через нос, он подумал над моей просьбой, потом вытащил из кармана
пальто белый конверт, достал из него другой конверт, поменьше, и показал мне
письмо. На нем действительно были красный и синие круги и отверстия.
- Отойдите в сторону, - сказал я ему и кивнул двум другим, чтобы они сделали
то же самое. Я заглянул в машину, черный "шевроле", посмотрел под сиденьями,
проверил вещевой ящик. Попросил Гаглио открыть багажник, и он выполнил мою
просьбу, однако, кроме запасной покрышки и домкрата, в нем ничего не было.
- О'кей, ребята, - сказал я, сделав величественный жест. - Садитесь обратно в
свою машину.
Кондон неохотно кивнул, с глупой тщательностью сложил письма обратно в
конверты и с подчеркнутым достоинством пошел обратно к черному "шевроле", другие
двое двигались быстро, словно подметки у них были горячими.
Я вызвал полицейского из будки подрядчика и велел ему вместе с винтовкой
проехать с ним к дому на подножке автомобиля. Потом я сказал сидящему за рулем
Гаглио:
- Езжайте вокруг дома, остановите около гаража и ждите нас.
Машина отъехала. Брекинридж закрыл ворота и запер их на замок. Красные огни
задних фонарей медленно приближались к почти неосвещенному дому - светились
лишь несколько прямоугольников окон первого этажа; полицейский ехал на подножке,
словно пилот-трюкач на крыле самолета.
- Не очень-то вежливо вы с ними обошлись, - сказал Брекинридж.
- Этот профессор либо жулик, либо дурак, - сказал я. - А я не переношу ни тех,
ни других.
Брекинридж ничего не сказал на это; мы пошли к дому, кивнув на ходу двум
полицейским, с жалким видом стоявшим у угасающего костра.
Полицейский, который ехал на подножке, поставил всех троих у двери, что вела в
дом через комнату для слуг. Брекинридж отправил полицейского обратно на его пост и
открыл дверь для гостей. Мы собрались в кухне, освещенной лишь маленькой лампой
над печкой. Из гостиной примчался непременный Вэхгуш.
- Меня зовут Брекинридж, - громко сказал полковник, пытаясь перекричать
непрестанный лай собаки. - Это детектив Геллер из чикагской полиции.
- Чикаго? - спросил Гаглио. - Что вы делаете здесь?
- Это вас не касается, - вежливо ответил я, лягнув пса. - А вот вы сами что
здесь делаете, мне это совершенно непонятно.
- Вы чрезвычайно неучтивый молодой человек, детектив Геллер, - сказал
Кондон.
- Я всегда такой, когда гости приезжают в два часа утра.
Брекинридж сказал:
- Если вы готовы, полковник Линдберг ожидает встречи с вами.
- Я всегда готов, - с улыбкой сказал Кондон.
Мы прошли через гостиную, от нас не отставал совершенно обезумевший от лая
Вэхгуш; если кто и спал в этом доме, то теперь обязательно проснулся. Брекинридж
посадил Гаглио и Розенхайна на софу, и пес сразу принялся рычать на них; сложив
руки на коленях, они взирали на него испуганными глазами, словно девушки без
кавалеров во время кадрили.
Линдберг не сел с ними; он мерил свой кабинет шагами и выглядел изможденнее,
чем обычно. Он даже не причесался, его моложавое лицо потемнело от щетины; он
был в коричневых брюках и накинутой поверх майки кожаной летной куртке.
- Добрый вечер, полковник Линдберг, - сказал Кондон, с важным видом
выступая вперед и протягивая руку, как если бы жаловал медаль. - Я бы узнал вас
везде, сэр.
Тем самым Кондон попадал в компанию избранных, включающую все население
Соединенных Штатов в возрасте от трех лет и выше.
- Позвольте мне сказать, что все патриоты-американцы благодарны вам за ваши
мужество и отвагу... и мы с вами в эти тяжелые для вас минуты.
Линдберг с усилием изобразил на лице улыбку и сказал:
- Доктор Кондон, мне хотелось бы посмотреть на письма, которые вы получили.
- Конечно, сэр. С превеликим удовольствием.
Еще бы не удовольствие - передать письма о выкупе терзаемому мукой отцу.
Линдберг внимательно просмотрел письма и положил их на стол.
- Нейт, - сказал он. - Генри.
Мы подошли к столу и тоже посмотрели на них. Их содержание отражало то, что я
уже слышал по телефону, однако орфография, вид и подписи были такими же, как в
ранее полученных писем.
- Они аутентичны, - сказал Линдберг.
Мы не стали спорить.
Потом он искренне улыбнулся Кондону и сказал:
- Доктор, это очень любезно с вашей стороны, что вы приехали сюда. Надеюсь,
мы не причинили вам слишком много беспокойства.
Кондон искоса внимательно посмотрел на меня, однако сразу улыбнулся
Линдбергу.
- Никакого беспокойства, полковник. Я хочу, чтобы вы знали, что главная моя
цель - это служить вам. Можете мной распоряжаться, как хотите.
Линдберг взглянул на меня, я завращал глазами.
- Расскажите о себе, доктор, - сказал Линдберг.
- Я являюсь профессором педагогики в Фордхеме и директором средней школы
номер двенадцать в Бронксе.
- Вы давно преподаете?
- Пятьдесят лет, - гордо проговорил он. - И за это время я пропустил лишь
девятнадцать часов. Ну и ну...
- Великолепное достижение. А где вы родились?
Он приподнял голову, словно по стойке смирно.
- В самом красивом месте мира - Бронксе! Я прожил там всю свою жизнь.
Я сел. Интересно, думал я, поделили они мои три бакса в гараже, или, может быть,
Диксон приберег их для меня?
- У вас есть семья? - спросил его Линдберг.
- Жена и трое замечательных детей.
Линдберг посмотрел на меня. Я покачал головой. Он посмотрел на Брекинриджа,
который пожал плечами.
- Профессор, - сказал Линдберг, - мы будем очень рады, если вы поможете нам
передать похитителям выкуп, который они требуют за возвращение моего сына.
О Господи!
- Это для меня большая честь, сэр... Но я для вас посторонний человек. Я
предпочел бы, чтобы вы вначале проверили мой статус.
- Мы так и сделаем, - сказал я.
- Вы останетесь у нас на ночь? - спросил Линдберг. - Уже поздно, и завтра мне
хочется о многом с вами поговорить.
- Конечно. Я с радостью останусь, если можно будет сделать так, чтобы завтра к
четырем часам пополудни я попал в Фордхем. У меня там лекция.
- В четыре вы будете там.
- В гостиной меня ждут два хороших друга, полковник...
- Боюсь, для них у меня не найдется места. Мне очень жаль.
- Они бы с радостью встретились с вами перед отъездом.
- Хорошо, - сказал Линдберг, и мы все прошли в гостиную, где он вежливо
пожал всем руки под аккомпанемент гавканья Вэхгуша. Линдберг выразил свою
благодарность, и Гаглио и Розенхайн заверили всех нас, что они никому не расскажут
о событиях этой ночи. Когда они уходили, я вежливо сказал им, что они поступят
очень благоразумно, если будут держать язык за зубами.
Линди, Кондон и Брекинридж негромко беседовали в гостиной, когда в комнату,
словно видение, вошла женщина в розовом шелковом халате.
Энн Линдберг с лицом белым, как мел, и блестящими глазами спросила:
- Есть какие-нибудь новости?
Линдберг подошел к ней, нежно взял за руку и подвел к доктору Кондону. Он
объяснил, что профессор получил записку от похитителей в ответ на письмо,
опубликованное им в газете, в котором он предлагал себя в качестве посредника.
- Доктор Кондон, - сказал Линдберг, - собирается передать выкуп, и мы
сможем снова увидеть Чарли.
- Спасибо, доктор, - сказала она, внимательно глядя на него влажными глазами.
- Вы очень добры.
- Дорогая моя, - сказал он, робко приближаясь к ней, - вы не должны плакать.
Если хоть одна слеза капнет из ваших глаз, то я немедленно перестану заниматься этим
делом.
Она улыбнулась - как мне показалось, абсурдности его слов - однако он
воспринял это как приглашение обнять ее за плечо.
- Дитя мое, - сказал он, - я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть вам
вашего мальчика. - Он поднял указательный палец свободной руки, словно политик,
делающий важное заявление. - Вы разговариваете с человеком, который однажды
выиграл премию в двадцать долларов за то, что представил в газету "Хоум Ньюз"
новогодний зарок следующего содержания: "Я буду по мере своих сил и во все времена
помогать всем, кто находится в беде".
- Вот как, - сказала Энн.
- Клянусь, это правда, - торжественным тоном произнес он.
Линдберг деликатно освободил Энн из объятий Кондона, и профессор весело
сказал:
- Вы только посмотрите на полковника! Мне кажется, он ревнует супругу к
такому старику, как я!
Энн рассмеялась нервным смехом.
- Доброй ночи, доктор, - сказала она. - Доброй ночи, Генри, Нейт.
Линдберг проводил ее к лестнице. Вернувшись, он сказал:
- Благодарю, профессор. Моя жена не смеялась с той ночи, как украли Чарли.
Кондон снова поклонился; он стоял прямо передо мной, и я с трудом удержался от
того, чтобы не дать ему пинком под зад.
- Боюсь, я не смогу даже предложить вам удобной кровати, - сказал Линдберг.
- Все спальни в доме заняты.
- Я понимаю.
- Не знаю, устроит ли вас раскладушка...
- Разумеется.
- Генри, - сказал Линдберг, - отведите, пожалуйста, доктора наверх в детскую.
Раскладушка, на которой спал Нейт, по-прежнему стоит там.
Брекинридж кивнул и повел профессора наверх.
- Нейт, - тихо проговорил Линдберг, взяв меня за руку, - вы не против того,
чтобы остаться здесь на ночь?
- Нет. Ведь уже несколько часов, как наступило утро.
- Если я соберу для вас несколько одеял, вы переночуете в детской?
- Вы хотите, чтобы я присмотрел за этим напыщенным старым дураком?
- Считайте, что так. Мне кажется, он искренен.
- К тому же он ужасная зануда.
- Таких людей немало. Вы готовы разделить с ним комнату хотя бы сегодня
ночью?
- Конечно.
Когда я вошел в темную детскую, свет из коридора упал на Кондона, и я увидел,
что он стоит на полу на коленях в теплых кальсонах, обхватив руками перекладины
детской кроватки. Его густой голос огласил детскую.
- О великий Иегова, яви милость Свою и да освятит она имя Твое и Твоего
бессмертного сына. Я клянусь, что приложу все усилия, а если будет нужно, то
посвящу всю свою оставшуюся жизнь тому, чтобы помочь этим несчастным
родителям.
Он заметил меня, но продолжал:
- Позволь мне увенчать жизнь свою этим великим достижением. Позволь мне
успешно завершить свою миссию на земле во славу Твоего святого имени и имени
Твоего божественного сына. Аминь!
Он встал. Повернулся ко мне:
- Детектив Геллер? Я вас не заметил.
- Понятно. - В руках у меня была куча одеял и подушка, которые я бросил в
середине комнаты.
- Постелите себе постель, дедуля. На раскладушке буду спать я.
Он расстелил одеяла и заснул раньше меня; даже его храп показался мне
напыщенным.
Когда я проснулся, он был уже одет и рылся в сундуке с игрушками у окна.
- Что, черт возьми, вы там делаете? - рявкнул я.
Это напугало старого болвана; он вздрогнул, повернулся и сказал:
- Я нахожу вашу манеру общения крайне оскорбительной для себя, и если вы не
будете воздерживаться от таких слов, то мне придется пустить в ход кулаки.
Я подошел к нему и посмотрел прямо в его водянистые голубые глаза.
...Поділитися у соцмережах
