Жанр: Электронное издание
Nastya26
...ак ты пирожки пекла, пока я в Штатах
был. Вкусные, говорит, были пирожки-то.
- Когда это ты с ним разговаривал? - встрепенулась Настя.
Душу кольнуло нехорошее подозрение. Неужели сегодня? Ведь просила же его, как
человека просила...
- Сегодня, часа два назад.
- Зачем он звонил?
- Господи, Ася, да что с тобой? - Чистяков посмотрел на нее с укором. - Юрка
твой друг столетней давности. Что особенного в том, что он тебе позвонил?
- Ничего, - она вздохнула. - Если бескорыстно звонил, то ничего. Я его
предупредила, что ты меня к телефону подзывать не будешь, чтобы даже и не
надеялся.
- Ладно, не буду. Видишь, какой я покладистый. И не думай, пожалуйста, что, если
ты будешь сидеть и разговаривать со мной, ужин сам разогреется и подастся на
стол. Чудес не бывает.
- Не бывает? - безнадежно переспросила Настя.
- Не-а, - покачал головой Леша. - Не бывает.
- Ты жестокий, - печально констатировала она, вставая из-за стола.
- Я прожорливый, - возразил он. - И невероятно храбрый, поскольку не боюсь
скончаться от твоих кулинарных потуг.
- Может, не стоит рисковать? - Настя отчаянно хваталась за соломинку в надежде,
что муж передумает.
- Кто не рискует, тот... впрочем, сама знаешь. Давай, любимая, отринь сомнения и
вперед. Начни с малого, приготовь ужин, потом попробуешь сочинить рабочую
программу, а там, глядишь, и до диссертации дело дойдет.
Она поняла, что надеждам сбыться не суждено и придется как-то приспосабливаться
к новым обстоятельствам.
- А из чего салат делать?
- Из силоса, надо полагать. Открой холодильник, обозри содержимое, прояви
здоровую фантазию и прими решение.
Настя открыла холодильник и с тоской принялась оглядывать круглые помидоры,
покрытые пупырышками огурцы, глянцево-красные болгарские перцы и пучки
разнообразной зелени. В принципе, ничего сложного. В миске замаринованные куски
мяса, их надо ухитриться как-то пожарить, чтобы не сжечь, не пересушить и не
получить стейк с кровью. По сравнению с проблемой мяса салат - просто детские
игрушки. У Лешки есть какие-то свои секреты, благодаря использованию которых
отбивные у него получаются сочными и вкусными. Ну что ж, наверное, Чистяков
прав, нельзя много лет функционировать "в одном формате", надо, что-то менять в
жизни, от одних привычек отказываться, другие приобретать, иначе жизнь
превратится в застоявшееся болото.
Она достала овощи и мясо, разложила на столе, повязала фартук.
- Леш, у меня два вопроса, можно?
- Валяй.
- Ты поделишься со мной своими секретами в части приготовления мяса? Или ты
настаиваешь на том, чтобы я всю науку познавала путем проб и ошибок?
- Поделюсь. И в части рыбы тоже. Я даже готов прочесть тебе отдельную лекцию по
технологии тушения овощей. Второй вопрос?
- Лешенька, я покорно принимаю твое решение и буду его безропотно выполнять. Но
почему? И почему именно сейчас?
- А чтобы не скучно было. Это внесет в нашу с тобой размеренную жизнь некоторую
пикантность. И потом, это же всего на два с половиной месяца. Хотя если ты
войдешь во вкус, то я готов продолжить эксперимент, когда ты снова вернешься к
своим трупам.
Настя расхохоталась, сделала страшную физиономию и провещала утробным голосом:
- И я буду готовить тебе еду теми же руками, которыми за час до этого
осматривала мертвое тело! Я принципиально не буду мыть руки, приходя с работы, и
с этих рук ты будешь принимать корм!
И почему она решила, что салат - это просто? Наверное, это просто, когда нож в
руках у Лешки, а она смотрит со стороны и наивно полагает, что все получается
само собой: дольки огурца - тонкие и ровные, помидор несколькими легкими
движениями рассекается на шестнадцать частей, перец сам рассыпается на
одинаковые по толщине кольца, а укроп, зеленый лук, петрушка и кинза от одного
прикосновения ножа превращаются в аппетитно пахнущую сыпучую кучку зелени. Из
огурца у нее получились корявые шайбы, которыми можно было голову пробить,
помидор давился прямо под ножом, превращаясь в заготовку для томатного сока,
перец при первом же нажатии сломался с сочным хрустом, и вместо колечек из-под
ножа выходили какие-то кривые полоски, смутно напоминающие рахитичные ножки. О
зелени и говорить нечего, она все время выскальзывала из пальцев и норовила
упасть на пол.
Ничего, утешала себя Настя, я способная, несколько дней потренируюсь и буду
строгать силос не хуже Чистякова. А может, даже и лучше!
И снова, второй раз за этот день, ее посетила мысль, показавшаяся совершенно
бредовой: если она научится легко и красиво резать салат, то уж с рабочей
программой и всяким там инструментарием тем более справится, а если после
упорных тренировок сможет овладеть искусством жарить мясо так же здорово, как
Лешка, то и с диссертацией совладает.
Вот ведь глупость-то, а? Какая связь? Где поп, а где приход? Болит голова, а
уколы в ягодицу делают. Но Настю в тот момент обуяла какая-то прямо суеверная
убежденность: в том, что связь есть. В конце концов, и научная работа, и
кулинария - новые стороны ее жизни, требующие новых знаний и навыков. Если, она
преуспеет в чем-то одном, это будет означать, что она еще не совсем отупела и
закоснела, что голова работает, память не отказывает, логические связи пока еще
выстраиваются безошибочно. Она еще в "рабочем" возрасте, она в состоянии
воспринимать новые знания и обучаться новым приемам и методам деятельности. Если
получится одно, то получится и другое.
А Лешка... Неужели он тоже об этом подумал? Неужели он знал? И не нужна ему
никакая пикантность в их семейной жизни, он просто хочет ей помочь. И на всем
белом свете он - единственный, который знает, как это сделать. Полгода назад
Настя имела возможность в этом убедиться, когда наступление у нее "кризиса
среднего возраста" Чистяков заметил куда раньше ее самой, и не просто заметил, а
обдумал и нашел смешной и оригинальный способ помочь ей в борьбе со страхом
старости.
Или она ошибается, и Лешка вовсе не думает о том, как ей помочь, а просто ему
надоело из года в год, изо дня в день стоять у плиты и готовить и подавать ей
еду, поскольку как-то так с самого начала было принято, что, дескать, она за
целый день изнемогла в ловле душегубов и имеет право на покой, тишину и горячую
еду. Да, много лет это устраивало Чистякова, а теперь вдруг раз! - и надоело.
Ему хочется что-то изменить в своей жизни, например, просто побыть обыкновенным
мужем, каких тысячи и которые читают за столом газету, а жены подносят им еду. А
что, собственно говоря, в этом неправильного? Испокон веку мужчины добывали
пропитание, то есть зарабатывали деньги, а женщины хозяйничали у очага и кормили
мужчин тем, мясом, которое они добыли в честной охоте. Чистяков зарабатывает
больше Насти, это очевидно. Стало быть, свою функцию добытчика пропитания он
выполняет. А она что же себе думает? Почему не делает того, что ей на роду
написано? Почему не выполняет свою функцию хозяйки и кормилицы?
А вдруг у Чистякова другая женщина? И Настино бытовое безделье стало его
раздражать? Так всегда бывает: пока ты сосредоточен на одном человеке, его
недостатки не режут глаз, но, как только появляется объект, с которым можно
сравнивать, сразу картина меняется. И вдруг начинаешь видеть и седину, и
морщины, и обвисающую кожу, и замечаешь то, чего раньше не замечал, и
раздражаешься от того, что еще вчера казалось милой особенностью или смешной
привычкой.
Настя осторожно повернула голову и посмотрела на мужа, склонившегося над
пасьянсом. "Господи, - с каким-то отчаянием подумала она, - как я его люблю! Я
люблю его так сильно и так давно, что уже забыла о том, что люблю. Просто
привыкла к этому состоянию, как рыба привыкает к воде и не замечает ее, а
лишившись воды, задыхается и умирает. Я задохнусь и умру, если он от меня уйдет.
Надо сказать ему об этом, сейчас же сказать, немедленно!"
- Лешик...
Телефон не дал ей договорить, запиликав маловразумительную мелодию. Алексей
протянул руку к трубке, не отрывая глаз от разложенных на столе карт.
- О, привет! Рад тебя слышать! Да, дома. Сейчас.
Он протянул трубку Насте.
- Не бойся, это не Коротков, - шепотом сообщил он. - Это Лилька Стасова.
Настя облегченно перевела дыхание. Дочка Владика Стасова училась в одном из
многочисленных юридических вузов и регулярно обращалась то к отцу и его жене, то
к Насте в поисках старых учебников и монографий, которых не было в институтской
библиотеке. В те времена, когда Настя училась в университете, в библиотеке
юрфака можно было найти практически все, что было написано и издано по
юридическим наукам чуть ли не с двадцатых годов прошлого века. Но сколько тогда
в Москве было юридических вузов? Раз-два - и обчелся. Сегодня же институтов,
дающих юридическое образование, развелось столько, что упомнить их невозможно,
потому как юристы, в особенности цивилисты, специалисты по договорам,
недвижимости и финансам, стали жуть как востребованы. Институты возникали то на
базе каких-то других вузов, а то и вовсе на пустом месте, и о том, чтобы в их
библиотеках нашлась литература, изданная чуть раньше, чем в последние десять
лет, даже мечтать было глупо. А Лилька Стасова - девочка вдумчивая, старающаяся
в каждом вопросе докопаться до истоков и корней, поэтому она частенько
обращалась то к Насте, то к жене отца Татьяне за старыми учебниками и
монографиями, оставшимися еще со времен их учебы в университете.
- Тетя Настя, вы в маньяках разбираетесь?
Настя озадаченно почесала ухо и плюхнулась на стул, чтобы удобнее было
разговаривать.
- Ну... постольку-поскольку. А в чем дело?
- Вы мне скажите, маньяки могут заниматься устранением свидетелей, или им все
равно?
- Хороший вопрос, - усмехнулась она. - А почему ты его тете Тане не задала? Она
все-таки столько лет следователем проработала, тоже должна разбираться.
- Я задала, а она меня к вам переадресовала, потому что она всякими делами
занималась, а вы - только убийствами, то есть у вас опыта больше. Понимаете, я
подумала, что если маньяк действительно настоящий, то он убивает, когда ему уже
просто невозможно не убить, или ему мерещится там что-нибудь, например, что
женщина, которая едет с ним в электричке, - посланник дьявола и ее нужно
непременно устранить, иначе наступит мировая катастрофа. Разве такой преступник
будет потом думать о том, чтобы устранить свидетелей?
- Такой - не будет, - согласилась Настя. - Но такие встречаются очень редко. Под
словом "маньяк" мы обычно понимаем серийного убийцу, человека, одержимого
манией, навязчивой идеей или навязчивым желанием, например, убивать женщин
определенного типа внешности, потому что когда-то женщина с такой внешностью
отвергла его. И он вполне сознательно выискивает свои жертвы, выслеживает их,
продумывает план убийства, а если что-то идет не так, принимает меры, в том
числе и устраняет свидетелей. Настоящий сумасшедший маньяк - это человек
невменяемый, то есть, он либо не отдает себе отчет в том, что делает, либо отчет
отдает, понимает, что убивает, но действиями своими руководить уже не может, то
есть не может взять себя в руки и остановиться. Вот такие свидетелей не убирают.
А все остальные - очень даже запросто. И этих остальных намного больше, чем
настоящих невменяемых. Я удовлетворила твое любопытство?
- Да, спасибо.
В голосе Лили Настя уловила не то разочарование, не то сомнение.
- А почему ты спросила? Зачем тебе это?
- Да я курсовую по криминологии пишу... А в учебниках про это совсем мало сказано...
- Ну, я рада, что оказалась тебе полезной, - Настя снова усмехнулась и жестом
попросила мужа, чтобы проверил мясо на сковороде: не пора ли переворачивать. - А
я, в свою очередь, могу обратиться к тебе с просьбой?
- Конечно, тетя Настя, - с готовностью отозвалась Лиля.
- Ты уже взрослая, и если ты мне врешь, то, вероятно, у тебя есть на это веские
причины, и вполне возможно, причины даже уважительные, поэтому я не в претензии.
Но, пожалуйста, в следующий раз, когда соберешься меня обманывать, делай это
как-нибудь... половчее, что ли, поизящнее. А то, когда меня пытаются провести на
такой дешевой мякине, я начинаю думать, что ты считаешь меня полной идиоткой,
которую можно обмануть за три копейки. Согласись, это не очень приятно.
- Я не обманываю, тетя Настя... - залепетала девушка. - Мне правда для курсовой...
Настя не стала слушать эти глупости и мягко оборвала ее:
- Лиля, я могу считать, что мы договорились? Ты мне врешь, и я это отлично
понимаю. Просто имей в виду на будущее, что вранье надо заранее обдумывать и
выстраивать, чтобы не оказаться в глупом положении, особенно когда имеешь дело с
людьми старше себя. Bсe, дорогая, целую страстно, папе и тете Тане передавай
привет.
Она бросила трубку на стол и вернулась к изнурительному труду по изготовлению
салата. Чистяков, оторвавшись от пасьянса, с любопытством прислушивался к ее
разговору с Лилей.
- Аська, а почему ты решила, что она врет? - спросил он. - Может, ты зря на
ребенка наехала?
- Ну прямо-таки! - фыркнула Настя и тут же чуть не порезалась. - Вот черт, кусок
ногтя отстригла. Леш, дай свои очки на минутку, надо эту расчлененку из салата
извлечь, а у меня уже глазки слабенькие.
Он протянул ей очки. Настя наценила их на нос и осторожно вытащила из кучки
нарезанной зелени кусочек ногтя.
- И вдаль не вижу, и вблизи не вижу, - пожаловалась она, возвращая Леше очки. -
Это что получается, близорукость вместе с дальнозоркостью, что ли?
- Именно так и получается, - кивнул он. - Типичное возрастное явление.
- Если ты еще раз напомнишь мне о моем возрасте, - угрожающим тоном начала она.
- То ты меня убьешь, - тут же подхватил Чистяков, - и тогда тебе придется до
самой смерти готовить себе еду самой, а так тебе предстоит промучиться всего два
с половиной месяца. Никогда не поверю, чтобы ты с твоим аналитическим мышлением
не понимала, что выгодней. Кстати, ты мне насчет Лильки не ответила. Почему ты
уверена, что она тебя обманывала?
- Потому что всего месяц назад она брала у меня книги по теории государства и
права. И ей неизвестно одно из основных понятий уголовного права - понятие
невменяемости.
- И что? - не понял он.
- Леш, я, конечно, по твоим представлениям, глубокая старуха, о чем ты не
забываешь мне регулярно напоминать, и в университете я училась в прошлом веке,
но все-таки это было не сто пятьдесят лет назад, и кое-что я еще помню. Нет и не
может быть такого учебного плана в нормальном вузе, по которому теория права
преподается одновременно с криминологией. Сейчас она изучает теорию и прочие
основополагающие дисциплины вроде истории государства и права, философии,
истории политических учений, потом пойдут конкретные отрасли права, причем
сначала конституционное, государственное, а уж потом уголовное, которого она
явно еще и не нюхала, а только потом настанет очередь криминологии. А Лилька мне
на голубом глазу заявляет, что пишет курсовик именно по криминологии. Да она его
писать сможет не раньше, чем через два года. И по-твоему, я должна это скушать?
- Не должна, - согласился муж. - А почему же она врёт?
- Да бог ее знает, - Настя махнула рукой, при этом с широкого лезвия ножа
соскользнула долька помидора и шмякнулась на пол. - В этом возрасте все врут. У
них какая-то искаженная картина мира в голове, и им кажется, что нам,
заплесневелой ветоши, правду говорить ну никак нельзя, потому что мы, ветошь
плесневелая, все равно ничего в жизни не понимаем, а уж в их жизни - в
особенности.
С тяжким вздохом, держась за поясницу и изображая непереносимые мучения, она
наклонилась, чтобы поднять прыткий овощ, не желающий оказаться съеденным, и
выбросить в мусорное ведро.
- Ты видишь, Чистяков, от меня в хозяйстве одни убытки, я половину продуктов
роняю на пол, и их приходится выбрасывать, а в другую половину настригаю части
своего нежного организма. Может, переменишь решение, а?
- Ни за что, - отрезал Алексей. - Настоящие мужчины от своих решений не
отступают.
С салатом Настя худо-бедно справилась, присмотреть за мясом Чистяков
снисходительно помог, давая попутно разъяснения и советы, которые она старалась
запомнить с первого раза, и в целом ужин получился очень даже славным.
Если бы не Коротков...
Он все-таки позвонил, причем именно в тот момент, когда Настя, пребывая в
эйфории от вкусной и почти собственноручно приготовленной еды, утратила
бдительность и сама взяла трубку, услышав звонок.
- Ну, ты как? - осторожно начал он.
- Нормально, - бодренько ответила она.
- Чего делала в первый день отпуска? Валялась с книжкой?
- Ездила на кафедру, общалась с научным руководителем. Наслушалась всяких
кошмаров и страшилок.
- Слышь, Ася, а у нас, похоже, серия намечается...
- Ничего не знаю! - отрезала она.
Но хитрый Коротков сделал вид, что не услышал, и неторопливо продолжал:
- Помнишь, в середине марта был труп в Печатниках? Я сегодня сводку смотрел,
появился еще один, очень похожий.
- Юра, мы же договорились, - умоляюще произнесла она. - Ну будь ты человеком,
пожалуйста.
- Ну давай я тебе хоть расскажу, - не отставал Коротков.
- Я ничего не хочу слушать. Я в отпуске. В длинном. Сначала в очередном, потом в
учебном. На два с половиной месяца. Мне нужно позаботиться о своем будущем,
потому что ни ты, ни кто-либо другой за меня этого не сделает. Ты в состоянии
это понять?
- В состоянии, - угрюмо пробормотал Коротков. - Значит, нет?
- Нет.
- Твердо? Окончательно?
- Твердо и окончательно.
- Аська, а ведь я твой друг. Неужели не поможешь? Что, двадцать лет дружбы - псу
под хвост?
- Юра, я тоже твой друг. Неужели ты не можешь войти в мое положение и мне
помочь? И насчет пса с хвостом я могу сказать тебе в точности то же самое.
- Ну ладно, мать, извини, что побеспокоил, Но просто так звонить можно?
- Просто так - можно, - разрешила она.
Ужин, конечно, получился вкусным, но после разговора с Коротковым Насте отчегото
показалось, что еда горчит. И вообще было как-то... неприятно, что ли. Тяжело
на душе. Одним словом, остался противный такой осадок, испортивший остаток
вечера.
- Куда ты собираешься?
А голос-то, голос! Ну прямо надзирательница или какая-нибудь классная дама из
пансиона для благородных девиц. И праведное негодование в этом голосе, и
презрение, и уверенность в том, что не ответить Аля не посмеет, и одновременно
уверенность в том, что тетка наверняка скажет неправду.
- А ты считаешь возможным задавать мне такие вопросы? - спросила она, чуть
улыбнувшись и продолжая натягивать шелковистые колготки. - Более того, ты
считаешь возможным входить ко мне, когда я одеваюсь?
- Судя по тому, как ты одеваешься, ты опять собралась на свою позорную случку! -
фыркнула Дина. - Как ты можешь? Нет, я не понимаю, как ты можешь! Он моложе
тебя, он тебе в сыновья годится. Неужели тебе не стыдно?
Аля оглядела себя в зеркале, провела ладонями по узким бедрам, открыла шкаф,
достала облегающую трикотажную юбку средней длины, таких юбок у нее было по
меньшей мере пять или шесть, в них ей было удобно водить машину. Длинные узкие
юбки стесняли движения, а юбки покороче, но другой конфигурации, не такие, как
выражается племянница, "в вызывающую облипочку", Элеонора не любила еще с
юности, и всё эти клеши, плиссе и гофре прошли мимо нее. Она всю жизнь носила
только прямое и узкое, благо фигура позволяла.
Дина стояла в дверном проеме, облаченная в обычный свой балахон, на сей раз
оранжевый с коричневыми пятнами и разводами, но, слава богу, без свечи. И
говорила она с теткой нормальным голосом, без подвываний и специфических
модуляций, призванных нагонять таинственность.
Аля невольно вспомнила недавний свой страх перед девушкой, которая показалась ей
тогда самой настоящей сумасшедшей. Нет, сегодня она была обычной, никаких
признаков безумия в ней не наблюдалось. Да, она хамит, она неподобающим образом
разговаривает с сестрой отца, которая чуть ли не в три раза старше ее самой, да
и с отцом тоже, она сует нос не в свое дело, но это - всего лишь особенность
характера и дефекты воспитания, а отнюдь не признаки безумия.
- Диночка, я не собираюсь обсуждать с тобой свою личную жизнь, - спокойно
произнесла Аля. - Я говорила тебе об этом неоднократно. Ты не производишь
впечатления тупой девицы, которой надо все повторять по десять раз. Так в чем же
дело?
- Это не личная жизнь, а сексуальная. Половая, если хочешь. Это неприлично.
О господи, как она устала от всего этого! Три года, как с ними нет Веры, и за
эти три года Дина выжала из своей тетки все соки, выпила из нее весь запас
долготерпения и сострадания. Осталось только понимание. И еще любовь. Аля любила
племянницу, и Ярослава, Славика, младшего брата Дины, она любила, и их отца,
своего брата Андрея, она тоже любила. Но если с Андрюшей и Славиком проблем не
было никогда и никаких, то Дина - это что-то! Аля давно уже поставила бы
девчонку на место раз и навсегда, но удерживало понимание. Да, она не только
любила Дину, но и понимала, почему она так себя ведет. Конечно, для Элеоноры
Николаевны Лозинцевой понимание вовсе не означало прощения, но помогало
сдерживаться и не реагировать на выходки Дины слишком уж бурно. Вместо
повышенного тона и резких требований "заткнуться и не лезть", она прибегала к
аргументам, рассуждениям и всему прочему арсеналу, позволяющему снизить накал
конфликта.
- Кто тебе сказал, что половая жизнь - это неприлично? - осведомилась Аля,
открывая по очереди тюбики губной помады и прикидывая, какой цвет наилучшим
образом будет сочетаться с бежевым шерстяным джемпером. - И кто тебе сказал, что
термин "половая жизнь" более неприличен, чем "сексуальная"? Они обозначают одно
и то же. И оба относятся к нормативной лексике.
Она остановила наконец свой выбор на цвете, обозначенном на тюбике, как "ранняя
осень", накрасила губы, нанесла тонкий слой пудры, провела щеткой по волосам.
Все. Она готова.
- И чтобы ты могла спокойно уснуть, довожу до твоего сведения, что я еду не к
любовнику, а к бабушке, - сообщила она с улыбкой, отодвигая Дину и выходя из
своей комнаты в прихожую.
- К бабушке? В десять вечера? - недоверчиво протянула девушка.
- У бабушки бессонница, она раньше трех часов ночи не засыпает, и тебе прекрасно
это известно.
- А если я через полчаса позвоню бабушке и проверю?
- Твоя воля, - пожала плечами Элеонора и направилась на кухню, выполняющую в их
квартире функцию общей гостиной.
Они живут вчетвером - Андрей, девятнадцатилетняя Дина, шестнадцатилетний Славик
и она, Аля, у каждого своя комната, а всего комнат четыре. Да и зачем им общая
гостиная? Все равно в этой семье не принято собираться всем вместе, и едят все в
разное время, и в каждой комнате есть отдельный телевизор. И вообще жизнь у
каждого своя. А Аля в этой семье выполняет функцию домработницы, если уж
называть вещи своими именами.
Андрей на кухне пил чай и читал какой-то бизнес-журнал.
- Андрюша, я еду к маме. Ты, кажется, хотел ей что-то передать?
Брат встрепенулся, отложил журнал, потянулся к стоящему под столом кожаному
портфелю. Всю жизнь Аля умилялась этой его смешной привычке: не оставлять
портфель в прихожей, не уносить сразу к себе в комнату, а ставить под ноги в
кухне. Так было и со школьным ранцем, и с модными студенческими сумками,
набитыми книгами и конспектами, и с "дипломатами", и с дорогими кожаными
изделиями, пришедшими несколько лет назад на смену ширпотребу. Надо же, ее брат
из долговязого Андрюшки, к которому в детстве благодаря баскетбольному росту
прилипло прозвище Дядя Степа, превратился в начальника отдела крупного банка
Андрея Николаевича Лозинцева, а привычка так и осталась...
Он вытащил из портфеля и протянул сестре две видеокассеты.
- Вот, возьми, мама хотела посмотреть ремейк фильма "Лев зимой", который сделал
Кончаловский, и сравнить с первой версией, где играла Кэтрин Хепберн. Я достал
ей оба варианта.
Аля взяла кассеты, сложила в пакет - в сумочку они не поместятся.
Протянула руку, запустила пальцы в густую шевелюру Андрея, слегка потянула - это
тоже из их детства: жест, которым они выражали нежность друг к другу. Правда,
пока Андрей был совсем маленьким, он мог только тихонько дергать старшую сестру
за пряди, а когда подрос, жесты у обоих стали совершенно одинаковыми, тем более
что был он мальчишкой на редкость высоким, а Аля, наоборот, росточком не вышла,
и несмотря на разницу в двенадцать лет, он уже к десяти годам мог свободно
класть руку ей, двадцатидвухлетней, на голову.
- Устаешь ты с нами, Элечка? - виновато не то спросил, не то констатировал
Андрей. - Свалились мы на твою голову... Никакой жизни у тебя с нами нет.
- Да глупости, Андрюшик, - ласково ответила она, - у меня все в порядке, и жизнь
у меня нормальная. И даже в некотором смысле личная, - не удержалась Аля от
усмешки.
- Достает тебя Динка, - вздохнул он. - Я же все слышу. Спасибо тебе, что не
срываешься, терпишь. Ей ведь тяжелее всех приходится.
- Я понимаю. Славик придет с тренировки, разогрей ему жаркое, оно в кастрюле на
плите. Ну, я пошла?
- Будь осторожна, ладно?
И это тоже было традицией, появившейся много лет назад. Высоченный Андрей с того
самого момента, как перерос сестру на первые пять сантиметров, стал воспринимать
ее как крошку-малышку, которую любой может обидеть. И уже лет с двенадцати
просил ее быть осторожной каждый раз, когда та выходила из дома. Но что самое
удивительное, Элеоноре никогда не приходило в голову, что это смешно. Просто
братишка любит ее и таким способом проявляет свою любовь, что же в этом может
быть смешного?
- Ладно, - абсолютно серьезно ответила она, - я буду осторожна.
- И позвони, как только доедешь до мамы.
- Хорошо, позвоню.
- И когда будешь выезжать от нее, тоже позвони.
- Андрюша, ты в это время уже будешь спать. Я поеду уже за полночь, дороги будут
свободными, ну что со мной может случиться? Я езжу очень аккуратно, ты же
знаешь.
- Вот как раз за полночь по дорогам гоняют пьяные, - упрямился брат. - Элечка,
ну когда ты ездишь поздно вечером по личным делам, это я могу понять. Но неужел
...Закладка в соц.сетях
