Жанр: Электронное издание
Nastya21
...ься. Я, Сереженька, человек веселый,
пошутить любила всегда, да и сейчас не отказываюсь. Я Симе говорила, что,
если она не начнет деньги тратить, я на нее бандитов нашлю. В шутку,
конечно, говорила. А она, видно, поверила. Сторониться меня начала, потом
разговаривать со мной перестала. Мы с ней бывало по-соседски каждый день чай
пили то у нее, то у меня, дружили даже, когда помоложе были. А потом как
отрезало.
- Как вы думаете, кроме вас, кто-нибудь еще мог знать, что у Фирсовой
есть деньги?
- Конечно. Она ведь поначалу-то не скрывала, что богатая. Гордилась даже,
говорила, что живет скромно, каждую копеечку бережет, чтобы чисто в зарплату
укладываться, а из наследства ничего не возьмет, все внукам достанется,
чтобы они бабушку Симу добрым словом помянули. Потом постепенно начала
осторожничать, воров бояться. Потом, когда с сыном все случилось, она вообще
в маразм впала. В каждом встречном-поперечном врага видела; с людьми
общаться перестала, в дом никого не приглашала, а если кто приходил, так
дальше прихожей не впускала. Я ей уж сколько раз говорила, дескать, Сима,
перестань ты всех бояться, те, кто знал про твое богатство, давным-давно про
это забыли, ты столько лет нищей прикидываешься, что все вокруг поверили.
- А она что?
- А она глянет так, что тошно делается, губки подожмет и отвечает: "Ты же
не забыла, вот и другие, кому надо, помнят". Это мы с ней так разговаривали,
когда она меня сторониться начала. А ведь подругами были когда-то!
- И последний вопрос, Анна Захаровна: вы сами кому-нибудь говорили о
наследстве Фирсовой?
- Я-то? Ну а как же! Еще тогда, много лет назад, говорила, что Симка у
нас сдвинутая, на деньгах сидит и с картошки на хлеб перебивается. Всем
говорила.
- А в последнее время?
- Никому. В последнее время мне о Симке и поговоритьто не с кем. Дети и
внуки ее не знают, им про мою соседку слушать неинтересно, да и мне, честно
сказать, вспоминать про нее не больно надо. В последнее время мы все больше
новости обсуждаем, кто кому в Думе что сказал, да кто кому по морде надавал,
да почем нынче за доллар дают.
- А в доме, где вы жили с Фирсовой, есть люди, которые знали про
наследство?
- Откуда я знаю? - старуха пожала могучими плечами. - Думается мне, что
никого уже не осталось, все попереезжали кто куда, старики поумирали. Мы в
тот дом в шестьдесят восьмом году въехали, а где-то году примерно в
восемьдесят пятом мы с Симой, помнится, чай пили и пальцы загибали, кто еще
из первых жильцов тут живет. Оказалось, что, кроме нас с ней, еще двое,
остальные все новенькие.
- А кто эти двое - не припомните?
- Помню, ну а как же! Лебедевы и Стороженко.
Зарубин вынул из кармана блокнот и заглянул в список, который взял у
Доценко. Ни Лебедевых, ни Стороженко в нем не было. Значит, и эти переехали.
Ну что ж, стало быть, придется отрабатывать еще и знакомства всех бывших
жильцов дома. Может быть, кто-то еще помнит о богатстве старухи Фирсовой, и
эта информация дошла до Шутника. Поэтому он и денег на похороны не оставил,
знал, что убитая - человек не бедный. Да-а, работенки - мало не покажется.
- Ты все вопросы задал, Сергей Кузьмич? - поинтересовалась Анна
Захаровна.
- Вроде все.
- Тогда давай чай пить. А может, ты покушать хочешь? У меня обед готов,
только разогреть. Ты как?
Зарубин взглянул на часы. Надо позвонить Ольшанскому насчет обыска в
квартире Фирсовой, необходимо выяснить, есть ли там тайники с ювелирными
изделиями, или остались только одни тайники, или там вообще ничего нет, в
том числе и тайников, а огромное наследство - не более чем миф, выдуманный
самой Серафимой Антоновной. А есть вообще-то хочется, время к вечеру, а он
за весь день только стакан чаю выпил да бутерброд утром съел.
- У вас телефон есть?
- Там, в комнате, проходи.
- Тогда я, с вашего позволения, позвоню на службу, а потом с
удовольствием с вами пообедаю.
ИРИНА
Была пятница, и Ира с раннего утра, как обычно перед выходными, завелась
с выпечкой. Пироги с двумя видами начинки и обязательный торт входили в
непременную программу субботнего обеда, а к пятничному ужину полагались
маленькие пирожные. Правило это было завелено ею же самой и соблюдалось
неукоснительно.
К середине дня, оглядев уставленный кондитерскими шедеврами стол, Ирочка
решила, что негоже жадничать. Опять пирогов получилось много, за вечер
пятницы и субботу они все не съедят, а к воскресенью тесто станет совсем
невкусным. Но это не беда, когда есть такой замечательный сосед, как Андрей
Тимофеевич, которому и стряпня Ирочкина нравится, и аппетит у него отменный.
Сложив пирожки и пирожные на большое блюдо и накрыв его хрустящим от
чистоты полотенцем, она позвонила в дверь соседней квартиры. Моментально
откликнулся басовитым лаем черный дог Агат, но шагов хозяина, спешащего
открыть дверь, Ира так и не дождалась. В какой-то момент ей показалось, что
она слышит звуки, доносящиеся из квартиры соседа. "Может, спит? - подумала
молодая женщина. - Мой звонок его разбудил, но он не понял, отчего
проснулся". Она еще два раза старательно нажала кнопку звонка, но
безрезультатно.
Уже закрывая свою дверь, Ира услышала, как у соседа зазвонил телефон.
Звонок оборвался на середине второй трели - очевидно, трубку сняли. Или
сработал автоответчик, который Андрей Тимофеевич иногда включал, когда
уходил из дому. Поставив блюдо с угощением в кухне, Ира решительно сняла
телефонную трубку и набрала номер. Сосед ответил сразу же, и голос у него
был совсем не сонный.
- Слушаю вас... Алло! Вас не слышно, перезвоните.
Ира быстро отключилась и заметила, что у нее почему-то дрожат руки. Ей,
было неприятно. Андрей Тимофеевич дома, но дверь не открывает. В чем дело? У
него; дама? Но тогда бы он и к телефону не подходил. Впрочем, что за
глупости? Может быть, у него действительно женщина, и он не открывает дверь,
потому что оба не полностью одеты, но это совершенно не мешает отвечать на
звонки.
Пожав плечами, Ирочка постаралась выбросить все это из головы и занялась
домашними делами, но мысли то и дело возвращались к странному соседу, и чем
дальше - тем больше мысли эти становились тревожными.
Ведь сосед действительно странный. Просто когда ни о чем плохом не
думаешь, то странностей не замечаешь, или замечаешь, но не придаешь им ни
малейшего значения. А когда есть чего бояться, то поневоле становишься и
внимательнее, и осторожнее, и наблюдательнее. Вот, к примеру, квартира
соседа. Сколько бы раз Ирочка туда ни, заходила, видела она только кухню и
одну комнату. Двери других двух комнат всегда плотно закрыты, более того, в
эти двери врезаны замки, Ира сама их видела. Почему? Что Андрей Тимофеевич
там прячет? И, главное, от кого? Ведь живет-то он один.
Поневоле вспоминались и другие странности в поведении соседа. Иногда он
исчезал на два-три дня, забирая с собой собаку, и по возвращении на
встревоженные вопросы отвечал со смехом, что ездил на рыбалку или на охоту.
На охоту с догом! Просто смешно. И ни разу - ни разу! - не угостил соседей
ни рыбой, ни дичью. Даже не похвастался добычей. Настоящие рыбаки и охотники
так себя не ведут. Однажды Ира из окна увидела, как сосед уезжает. В костюме
и с "дипломатом" в руках Андрей Тимофеевич садился в "Волгу", устроив Агата
на заднем сиденье. Вернулся через три дня и объявил: "Рыбачить ездил". Это в
костюме-то и с "дипломатом" вместо удочек?
Ирина в тот раз промолчала, потому что была человеком воспитанным и
деликатным. В конце концов, сосед - мужчина красивый, еще не старый и
вдовый, иными словами - свободный, наверное, он провел эти три дня с
женщиной, и кто сможет упрекнуть его в том, что он не сказал правду? Да, в
тот единственный раз Ира точно знала, что Андрей Тимофеевич солгал, но нашла
для этой лжи вполне приемлемое оправдание. Теперь же, покопавшись в памяти,
она пришла к выводу, что сосед солгал не только в тот единственный раз. Он
врал насчет своих отлучек всегда, никакой он не рыбак и не охотник. Просто у
него есть женщина, и женщина эта появилась давно, наверное, сразу после
смерти жены, скончавшейся два года назад, а может, и раньше была, при жене
еще. Соседу не хочется, чтобы о нем говорили: "Только-только жену похоронил
и уже другую завел", вот он и скрывает. А может быть, эта дама - человек
известный, например, знаменитая актриса, лицо которой всем хорошо знакомо,
поэтому Котофеич не хочет, чтобы о ней знали соседи.
Придя к такому выводу, Ирочка облегченно вздохнула. Ну вот, зря она
человека подозревает, бочку на него катит. Все нормально, все вполне
объяснимо.
Она уже успела погулять с Гришенькой и замариновать мясо для ужина, когда
подозрения вновь зашевелились в ее голове. А комнаты? Почему он их запирает?
Почему ни разу не показал Ире всю квартиру целиком, как это обычно делают
все хозяева? И еще вспомнилось, что несколько раз он выгонял Иру, когда ему
звонили по телефону. Ну, не то чтобы грубо так выгонял, нет. Он снимал
трубку, говорил: "Одну минуту", потом поворачивался к Ирочке и мило улыбался
со словами:
- Я вас провожу, дорогая?
Да-да, именно так, с вопросительной интонацией, которая не оставляла
пространства для маневра. Что можно было ответить на такой вопрос? Только
два варианта. Либо:
- Да-да, конечно, всего доброго, спасибо за чай.
Либо:
- Ну что вы, не затрудняйтесь, я найду дорогу к своей квартире.
Третьего варианта не было. Не отвечать же:
- Да вы разговаривайте, не стесняйтесь, я посижу, послушаю.
Вежливая Ира использовала в таких случаях первый вариант и уходила. Что
за таинственные переговоры вел Котофеич? Впрочем, если все дело
действительно в женщине, тогда понятно. Не станет же он при Ирочке ворковать
со своей возлюбленной, роман с которой так тщательно скрывает.
Под мерный шум пылесоса (исправленного, кстати, рукодельным соседом)
подозрения снова отступили, но остался непроясненным вопрос с запертыми
комнатами. Ах, если бы Ирочке удалось придумать логичное объяснение этим
дверям с замками, ей стало бы в тот же миг легко и радостно. Подозревать
милого пожилого соседа в чем-то дурном не хотелось, он такой славный
человек, всегда готов прийти на помощь. Но объяснение все не находилось, и
от этого настроение у Иры Миловановой немного испортилось.
Глава 15
КАМЕНСКАЯ
Этого никто не ожидал. В самый разгар утренней оперативки, которую
проводил Коротков, дверь открылась и на пороге возник лично полковник
Гордеев. Собственной персоной. Вид его нельзя было назвать цветущим, но уж
болезненным-то он не был, это точно.
- Картина Репина "Не ждали", - шепотом прокомментировал Доценко,
наклонясь к Насте.
- Тебе видней, - улыбнулась она, - ты у нас теперь крупный спец по части
живописи.
- Это почему?
- Потому. Не ты один тут сыщик.
Настя даже не заметила, что впервые за все время совместной работы
обратилась к Михаилу на "ты". Он, кажется, тоже этого не заметил, потому что
был полностью поглощен мыслью о том, как это Каменская узнала о его
культпоходе на выставку живописи.
Колобок несколько секунд постоял в дверях, внимательно оглядывая
присутствующих, потом удовлетворенно кивнул.
- Продолжайте. Не буду мешать. После совещания попрошу зайти ко мне
Короткова, Каменскую и Доценко.
Он вышел, но совещание так и не было продолжено. Коротков, оглядев
сотрудников, спросил:
- Кто-нибудь знает, что случилось? Почему Гордеев здесь?
Ответом ему был гул голосов, из которого следовало, что для всех сие
явление оказалось полной неожиданностью.
- Может, его выписали? - предположил кто-то.
- Не может, - отрицательно мотнул головой Юрий, - я только вчера вечером
с ним разговаривал, о выписке и речи не было.
- Он мог просто не предупредить, - сказала Настя. - Знал, что сегодня его
выпишут, но специально промолчал, чтобы застать нас врасплох и посмотреть,
чем мы по утрам занимаемся.
- Ладно, все свободны. Миша, Ася, вперед за орденами.
Втроем они вошли в кабинет Колобка и застыли у двери, вопросительно глядя
на начальника. Все правильно, с хмурой усмешкой подумала Настя, нужно
успевать с самого утра получить выволочку от начальника, чтобы потом весь
день чувствовать себя свободным.
Гордеев, сидя за столом, перебирал бумаги. Кинув быстрый взгляд на
подчиненных, он снова уткнулся в какой-то документ, коротко бросив:
- Рассаживайтесь. Поговорим.
Они молча уселись вокруг длинного приставного стола, не ожидая ничего
хорошего. Ожидания полностью оправдались.
- Я бы хотел услышать подробный и последовательный отчет о работе по
убийствам, связанным с телепередачей, - жестко произнес Гордеев. - Сегодня
утром мне позвонил генерал и вежливо поинтересовался, когда я смогу ему
доложить о результатах. Я надеюсь, вы понимаете, что, когда ставится такой
вопрос, ответ может быть только один: сегодня. Преступлениями интересуется
пресса, дело получило широкую огласку, у Образцовой берут интервью, уже
потоком идут публикации, которых вы, конечно, не читаете, вы же так ужасно
заняты, вы же всех убийц в Москве переловили, пока я болел. Из всего, что вы
мне рассказываете, когда приезжаете в госпиталь, вытекает неутешительный
вывод: докладывать нечего. С этой интересной мыслью я не могу идти к
генералу. А теперь я вас слушаю.
Докладывали по очереди, сначала Коротков, потом Настя, последним - Миша
Доценко. Гордеев почти не перебивал, только изредка задавал уточняющие
вопросы и все время чтото записывал.
- Печально, - подвел итог полковник, - прошло больше месяца, за это время
вы чуть не задержали невиновного, поймали убийцу наркоманов и сделали вывод
о том, что ваш Шутник скорее всего как-то связан с Шуваловым. Говоря
нормальным русским языком, по делу не сделано ничего. Ни-че-го, - раздельно
повторил он. - Как прикажете это понимать? Причина в том, что Коротков не
справляется с руководством отделом? Или в том, что вы его обманываете,
пользуясь многолетней дружбой с ним, и не работаете, а занимаетесь черт
знает чем в рабочее время?
- Виктор Алексеевич, - начала Настя, - вы несправедливы, Коротков хороший
руководитель, и старая дружба здесь ни при чем.
- Тогда в чем дело?
- Дело в преступнике. В Шутнике. Он не так прост, его невозможно быстро
вычислить, его с жертвами не связывают личные отношения...
- Ты мне ликбез не устраивай! - взорвался Гордеев. - Я сам знаю, что
просто, а что сложно! Я не спрашиваю, почему Шутник до сих пор не пойман. Я
спрашиваю, почему так мало сделано и чем мне через час отчитываться перед
генералом. Полмесяца вы разрабатывали Горшкова и оказались не правы. Еще
полмесяца вы угробили на Шувалова, и снова интуиция вас подвела. Я что,
должен генералу про вашу интуицию никуда не годную рассказывать?
- Но, Виктор Алексеевич, с Шуваловым мы еще не закончили, я уверена, что
у него есть сообщник...
- Все свободны, кроме Каменской, - оборвал ее Колобок. - Идите.
Работайте, черт вас возьми, если вы еще не разучились это делать.
Коротков и Миша Доценко мгновенно испарились из кабинета. Гордеев снял
очки, швырнул их на стол и начал расхаживать у Насти за спиной. Она
терпеливо ждала продолжения, понимая, что ничего приятного не дождется.
Наконец полковник остановился и сел за стол для совещаний напротив нее.
- Что происходит, Стасенька? - негромко спросил он. - Неужели ты так
сильно испугалась?
Она молча кивнула, чувствуя, как слезы закипают в уголках глаз. Только бы
не расплакаться, этого еще не хватало!
- Вам всем словно глаза кто-то закрыл, - продолжал Гордеев, - вы изо всех
сил стремитесь подтянуть любую информацию к версии о том, что преступления
Шутника направлены против Образцовой. Ну хорошо, я готов это понять, если бы
речь шла только о тебе. Если главная цель Шутника не Татьяна, значит, это
ты. Тебе эта мысль неприятна, она тебя пугает, и ты стараешься от нее
избавиться. Это неправильно, но хотя бы понятно. Но Коротков-то куда
смотрит? А Селуянов? А Доценко? А мальчик этот из округа. Зарубин? У них-то
взгляд должен быть более трезвым, сторонним, почему же они ничего не видят?
Настя постаралась улыбнуться, хотя ей было вовсе не до улыбок.
- Наверное, меня жалеют, - сказала она.
- Жалостливые нашлись! А тех, кого Шутник за это время угробил, они не
пожалели, а? Ты тоже хороша, сколько времени прошло с тех пор, как мы с
тобой в госпитале разговаривали, я тебе русским языком велел не кивать на
Татьяну, а искать собственного врага. А ты? Обрадовалась, что подвернулся
Шувалов, который может иметь зуб на Татьяну, и все внимание переключила на
него. Я понимаю, тебе страшно, я понимаю, тебе не хочется думать, что все
это против тебя, но кого, моя девочка, в этой жизни интересует, отчего тебе
страшно и чего тебе хочется? Никого. Никого! Даже меня это не интересует. Я
- начальник, в том числе и твой, и меня интересует, чтобы работа, которой
занимается мой отдел, выполнялась добросовестно и результативно. А эмоции -
это там, - он махнул рукой в сторону окна, - это дома, сколько угодно.
Хочешь, я расскажу тебе, что произошло? Или сама знаешь?
- Не знаю. Расскажите.
Она была уверена, что сейчас Колобок поведает ей всю историю преступлений
Шутника, как она выстроилась у него в мозгу после их доклада, и история эта
будет выглядеть совсем иначе, нежели в ее глазах. Гордеев всегда умел
нестандартно посмотреть на ситуацию.
- А вот что. У Короткова медленно умирает теща, и он постоянно мыслями
возвращается ко всяким проблемам, связанным с ее смертью. Например, он
думает о том, у кого занять денег на похороны и поминки, как купить место и
на каком кладбище, хоронить ее или кремировать. Я даже допускаю, что по
этому поводу по вечерам ведутся длительные дискуссии с женой, которые
заканчиваются очередным скандалом. Селуянов занимается серией убийств
наркоманов, он к твоему Шутнику никакого отношения не имел до тех пор, пока
случайно не срослось. Мишка Доценко влюбился в родственницу Образцовой и
бегает к ней на свидания. Такова диспозиция. А ты, девочка моя, позволила
себе роскошь испугаться, дала себе поблажку и решила, что мысль -
вещественна. То есть ты решила, что если очень чего-то захотеть, то так оно
и будет. Ты очень сильно захотела, чтобы Шутник противостоял Образцовой, а
не тебе, что это ей, а не тебе он с самого начала предлагал угадать, где
состоится встреча со смертью, это к ней он приближается с каждым новым
трупом, а не к тебе. Ты так сильно этого захотела, что перестала быть
сыщиком и превратилась в обыкновенного начетчика, подтасовывающего факты в
угоду желаемому результату. А мальчики наши послушно пошли у тебя на поводу,
во-первых, потому, что ты старшая по званию, во-вторых, потому, что ты
всегда была для них генератором идей, и они к этому привыкли, а в-третьих,
по уже изложенным выше причинам. У каждого из них своя головная боль, и они
воспользовались тем, что ты за них якобы думаешь, а они просто выполняют,
думая при этом о своем. Они просто пошли у тебя на поводу, относясь к твоим
идеям без критики, а ты и рада. Ну что, я прав?
Ей было стыдно и не хотелось признаваться в том, что начальник прав, но и
не признаться было невозможно. Она и сама давно уже понимала, что позволяет
слабости и страху управлять собой, но не могла найти в себе душевных сил
исправить положение. Быть слабой так удобно...
- Да, - она набрала в легкие побольше воздуха и медленно выдохнула, - да,
Виктор Алексеевич, вы правы.
- Значит, так и договоримся.
Он встал и пересел на свое привычное место, туда, где стояло
начальственное кресло с высокой спинкой и где под рукой были телефонные
аппараты.
- Иди и начинай нормально работать. Сделай наконец то, что я тебе давно
уже велел: перебери всех своих клиентов, подумай, подбери наиболее
подходящие кандидатуры на роль Шутника. Составь план их отработки. Созвонись
с психологами, передай им все материалы, пусть подумают над психологическим
портретом преступника. Не понимаю, почему до сих пор это не сделано! Бардак,
ей-богу!
Настя вышла из кабинета Гордеева и внезапно почувствовала, что голова
болит так сильно, что еще немного - и она начнет задыхаться. Ей не хватало
воздуха, и, преодолевая дурноту, она спустилась по лестнице по внутренний
двор. Сырой холодный воздух облепил ее, как мокрая тряпка, ее зазнобило, но
стало немного легче. Постояв на пронизывающем ветру, она вернулась к себе.
Гордеев прав, она непростительно распустилась. Если бы она не поддалась
страху, если бы сразу, с самого начала, всерьез допустила мысль о том, что
Шутник играет против нее, как знать, быть может, она бы уже успела что-то
придумать, что-то такое, что остановило бы его. Неужели из четырех его жертв
хотя бы одна - на ее, Настиной, совести? Эта мысль невыносима, но нельзя
больше гнать ее от себя и делать вид, что все происходящее ее не касается.
Касается. И не кого-то, а именно ее.
Ей удалось, хоть и не без труда, настроиться на работу. К вечеру перед
ней лежал список из четырех человек, от каждого из которых можно было бы
ожидать столь неординарных действий.
УБИЙЦА
- Если бы одни из нас умирали, а другие нет, умирать было бы крайне
досадно, - усмехнулась бабушка.
Я с грустью смотрел на ее морщинистое усталое от беспрерывной боли лицо,
с которого даже тяжелая болезнь не смогла стереть породистости, и впервые в
жизни подумал о том, что мне будет ее не хватать. Всего два человека
остались в моей жизни - отец и бабушка, жена не в счет, она слишком молода и
глупа, чтобы значить хоть что-нибудь для моей души. А отец и эта старая
сильная женщина составляли два главных стержня, на которых я держался. Отец
был для меня примером служения Родине и настоящим Мужчиной, на которого я
должен был равняться. Бабушка же являла собой образец стойкости,
несгибаемости и бесстрашия. Она поистине ничего не боялась. Даже, как
оказалось, смерти. Ей оставались считанные дни, она прекрасно знала об этом
и все-таки умудрялась шутить.
- Сколько нужно прожить на свете, чтобы прийти к такому выводу? - спросил
я, стараясь не показывать, как мне горько.
- Не знаю, дорогой. Одному мудрому человеку удалось додуматься до этого к
сорока годам, а я только повторяю за ним следом. Но повторяю, надо
признаться, с чувством абсолютного согласия.
- И кто сей мудрец?
- Лабрюйер. Жан де Лабрюйер. Он жил во времена Людовика XIV и был
воспитателем внука принца Конде. А тебе, потомку рода Данилевичей-Лисовских,
стыдно этого не знать. Сейчас укол подействует, и я усну, а ты возьми томик
Лабрюйера и прочти, тебе это будет полезно. Он стоит на той полке, где
французские философы.
Я не знал тогда, вернее, не почувствовал, что это наш последний разговор.
Укол подействовал, бабушка уснула и больше не проснулась. Она спала и
умирала, а я сидел рядом в глубоком кожаном кресле и читал: "Жизнь отделена
от смерти длительным промежутком болезни для того, по-видимому, чтобы смерть
казалась избавлением и тем, кто умирает, и тем, кто остается". От этой фразы
я вздрогнул, она показалась мне беспредельно циничной и жестокой. Но уже в
следующий момент я собрался с силами, заглянул внутрь себя и понял, что это
- при всей своей циничности - правда. Я не хотел, чтобы бабушка умирала. Но
и не хотел просиживать возле ее постели все свое свободное время. Я хотел,
чтобы бабушка была здоровой и полной сил, а беспомощная и умирающая, она
стала для меня обузой. Мне нужно было заканчивать докторскую диссертацию и
проводить множество экспериментов в лабораториях.
Мучивший меня после убийства мамы вопрос о соответствии жизни и смерти
окрасился отныне новыми оттенками.
Смерть неизбежна, и с этим надо смириться. На этот счет у Лабрюйера тоже
нашлось высказывание: "Неизбежность смерти отчасти смягчается тем, что мы не
знаем, когда она настигнет нас; в этой неопределенности есть нечто от
бесконечности и того, что мы называем вечностью". Но вот тут я с французским
философом согласен не был. Просто категорически не был согласен. Ему, в его
семнадцатом веке, казалось, вероятно, что вечность и бесконечность - понятия
божественные и потому разумом неохватываемые, а коль так, то надо принять
сие как благодать небесную и радоваться, что не знаешь, когда умрешь. Мне
же, выросшему в двадцатом веке и получившему высшее техническое образование,
понятия вечности и бесконечности были понятны и близки, я имел с ними дело
ежедневно на протяжении многих лет и ничего данного "свыше", "от бога", в
них не видел. Мы не знаем, когда смерть настигнет нас? Верно. Но это-то и
плохо. Мама не знала, и что вышло? Какую смерть она заслужила? Чудовищную,
грязную, не - пристойную. Смерть, недостойную ее самой и той жизни, которую
мама прожила. И ничто, никакие представления о вечном и бесконечном, не
могут меня с этим примирить, как обещает личный гувернер маленького
наследника - принца Конде.
Говорят, человек является хозяином своей судьбы. Для меня это означало,
что я являюсь хозяином не только своей жизни, но и своей смерти. Ибо смерть
- это тоже судьба, часть ее, конечный пункт, завершающий акт, точно так же,
как знак препинания "точка" является неотъемлемой частью предложения. И если
уж я стараюсь жить так, ч
...Закладка в соц.сетях
