Жанр: Электронное издание
Nastya10
...щикам
работалось с ним легко. В этом смысле Гмыря был полной противоположностью
старшему следователю прокуратуры Ольшанскому, с которым больше
всего нравилось работать Насте. У Ольшанского характер был невыносимым,
оперативники и эксперты боялись его и тихо ненавидели, хотя и признавали
его высокий профессионализм. Но зато Ольшанский был человеком, во-первых,
умным, во-вторых, мужественным. Хотя эти качества достаточно успешно
скрывались за его внешностью неухоженного растяпы. Эх, был бы сейчас
на месте Гмыри Ольшанский, подумал Коротков, он бы мертвой хваткой вцепился
в Аськину идею о том, что у такого замкнутого и одинокого человека,
как Алина Вазнис, обязательно должна была быть какая-то отдушина,
будь то дневник или тщательно скрываемая приятельница. Или не менее тщательно
скрываемый любовник. Но то - Ольшанский, а то - Гмыря. Гмыря не
верит в психологические построения, ему нужны факты: свидетельские показания,
вещи, документы, следы. То, что можно увидеть и услышать, пощупать
и зафиксировать. А вовсе не что-то эфемерное и бездоказательное.
- У нас еще один фигурант появился, Борис Витальевич, - сказала Настя,
натягивая куртку и засовывая в огромную спортивную сумку добрый десяток
видеокассет. - Если вы не очень торопитесь, то...
- Очень тороплюсь. - Гмыря посмотрел на часы. - У меня на десять
тридцать люди вызваны. А ты чего хотела-то?
- Думала, вы с нами подъедете к нему, если, конечно, он не в бегах.
- И не проси, времени в обрез. Давайте-ка сами, я потом подключусь,
если нужно будет.
- Тогда подождите еще две минутки, я позвоню.
Она сняла трубку висевшего на стене телефона.
- Коля? Это я. Что с Шалиско?.. Давай, я запомню... Так... Так... Это
где? На Сретенке?.. Далеко от метро?.. Ага, ладно, спасибо. Тебе Коротков
не нужен случайно? А то он здесь рядом стоит... Даю.
Она протянула трубку Короткову.
- На, просись на ночлег, пока Коля себе ничего романтического не запланировал
на вечер.
Юра хмыкнул и подмигнул Насте:
- Дуэнья ты моя! Что бы я без тебя делал.
Все вместе они спустились вниз, Гмыря, размахивая кейсом, помчался к
метро, а Настя и Коротков уселись в машину.
- Наш Шалиско живет в Чертанове, а работает в редакции журнала "Кино",
это где-то на Сретенке. По домашнему телефону никто не отвечает, на
службе сказали, что непременно должен вот-вот появиться. Поехали?
- Поехали, - вздохнул Коротков. - Только поесть бы, а? А то я из дому
в седьмом часу выскочил, пустой кофе в себя залил - и все.
- Ладно, - согласилась Настя. - Смотри по сторонам, увидишь что-нибудь
подходящее - поедим.
Они остановились возле какого-то киоска, взяли по куску горячей пиццы
и снова спрятались от дождя в машину.
- Слушай, - внезапно сказала Настя, - а давай позвоним Смулову, спросим
про этого Шалиско. Вдруг он скажет что-нибудь интересное?
Коротков с тоской посмотрел в окно.
Дождь стал сильнее и уже не моросил, а вовсю прыгал по тротуарам. Ну
что за собачья работа, подумал он привычно и беззлобно, никого не интересует,
когда ты последний раз поел, сколько часов ты спал за последний
месяц и помогают ли тебе таблетки от головной боли. И если у тебя язва,
а от постоянного напряжения и недосыпа все время болит голова и не помогают
уже никакие из имеющихся в аптеках лекарства, то это проблемы твои
и только твои. Как и дорожающий бензин, и вечно протекающие ботинки, и
пропахшая мочой и болезнью конура, которую выспренно именуют "двухкомнатной
квартирой в панельном доме", с совмещенным санузлом и без лифта.
Это твои проблемы, и никто - ни государство, ни твое собственное начальство
- их решать не собирается.
Видно, выражение лица у Юры было очень уж красноречивым, потому что
Настя добавила:
- Ты посиди здесь, я сама позвоню. Вон автомат рядышком, жетончик у
меня есть.
Юра благодарно улыбнулся. Настя пошла звонить и, по-видимому, сумела
застать Смулова, потому что разговаривала долго. Коротков даже успел
задремать в тепле, откинувшись на высокую спинку сиденья. Очнулся он
только тогда, когда Настя хлопнула дверцей.
- Забавно получается, Юрик. Смулов знает этого Шалиско. Он, оказывается,
когда-то работал в "Сириусе" помощником осветителя и учился во
ВГИКе на вечернем. Был безответно влюблен в Алину. Одно время она его
даже привечала, а потом, когда появился Смулов, дала отставку. А бедный
Шалиско никак в толк взять не мог, что его отвергли, цветы ей носил, записки
писал, подарки какие-то делал. Проходу не давал. Звонил постоянно,
даже когда она выезжала из Москвы. А иногда и приезжал следом за ней.
Смулов знает, что Алина всегда подавала в службу безопасности записку с
фамилией Шалиско, чтобы ему не давали номер ее телефона. Называла его
назойливым поклонником. Смулов, во всяком случае, серьезно его не воспринимал,
и о ревности тут и речи быть не может. Кстати, этот безнадежно
влюбленный уже года три как ушел работать в редакцию журнала "Кино", но
от Алины не отступился. Вот ведь любовь, а?
- Наверное, этот Шалиско - такой смешной очкарик, - отозвался Коротков,
выруливая на Садовое кольцо. - Знаешь, типичный неудачливый влюбленный,
худенький, сутулый, некрасивый интеллектуал. Глупо подозревать
его в убийстве, ты не находишь?
- Не нахожу, - резко ответила Настя. - Во-первых, не забывай, Алина
его поначалу привечала, то есть дала надежду, и вполне обоснованную. Он
не неудачливый влюбленный, а отвергнутый возлюбленный, а это уже совсем
иной поворот. А во-вторых, именно такие худенькие очкастенькие интеллектуалы
очень часто оказываются самыми изощренными преступниками. Поворот
не пропусти. На Сретенке движение одностороннее, свернуть надо у светофора,
а дальше переулками проедем.
- Это тебя Селуянов проинструктировал? - усмехнулся Юра, притормаживая
у светофора.
Редакцию они нашли легко, Коля Селуянов действительно объяснил все
очень толково и дал точные ориентиры. Внизу сидела бабуська - божий одуванчик,
которая пропустила их, не задав ни одного вопроса и не спросив
документов. На втором этаже они быстро нашли комнату 203, в которой, по
сведениям того же Селуянова, было рабочее место Павла Шалиско. В комнате
было полно народу, стоял гвалт и висел плотный сигаретный туман. Настя
тронула за локоть девушку, стоявшую ближе всех к двери.
- Извините, нам нужен Шалиско, - тихо сказала она.
- Паша! - вдруг крикнула девица так громко, что Настя вздрогнула. -
Павлик! К тебе пришли!
Из тумана вынырнул человек и подошел к ним.
- Вы ко мне?
Коротков поежился от недоброго предчувствия. Похоже, все разворачивается
совсем не так, как они с Настей ожидали. Шалиско оказался широкоплечим
красавцем с мужественной челюстью и смеющимися глазами. Никакой
худобы. Никакой сутулости. Никаких очков. Если это и есть отвергнутый
влюбленный, то он вполне мог задушить Алину. Но почему? У таких красавцев
редко бывает, чтобы свет сходился клином на одной женщине, они с
легкостью находят замену и утешаются с другой.
- Где бы нам поговорить в спокойной обстановке? - сухо произнес Коротков,
представившись.
- Если вы готовы подождать минут десять, то можно будет поговорить
здесь. У нас только что закончилась "летучка", сейчас все покурят и разойдутся
по заданиям, здесь никого не останется.
Ни малейших признаков волнения, испуга, напряжения. Все это Короткову
не нравилось. Но Шалиско не обманул, через несколько минут народ из комнаты
стал рассасываться, и вскоре они остались втроем. Павел тут же открыл
настежь оба окна.
- Проветрю немножко, а то глаза щиплет, до того накурено, - пояснил
он. - Так я вас слушаю. Вы по поводу Алины?
Коротков присел за чей-то стол рядом с креслом, в котором устроился
Павел. Настя осталась где-то у него за спиной. Он понял, что Селуянов,
по-видимому, сумел узнать даже такую деталь, как то, какой из восьми
письменных столов принадлежит Шалиско, и Настя держится к этому столу
поближе. Небось глазами шарит, подумал Юра.
- Вы давно видели Алину Вазнис в последний раз?
- Давно.
- А точнее?
- Очень давно. С полгода, наверное.
- А по телефону с ней в последнее время разговаривали?
- Сейчас скажу точно. - Шалиско задумался. - Она уезжала на натуру в
середине июля, дня за два до отъезда позвонила мне, сообщила, где и в
какой гостинице будет жить.
- Зачем?
- Что - зачем? - не понял Шалиско.
- Зачем она вам это сообщала?
- Чтобы я туда позвонил.
- Зачем вы должны были звонить ей в гостиницу?
- Ах это! - Шалиско усмехнулся. - Да это же все розыгрыш, создание
имиджа. Неужели вы сами не поняли?
- Представьте себе, не понял, - холодно ответил Коротков. - Я жду ваших
разъяснении, желательно правдивых.
Глаза Шалиско мгновенно превратились в льдинки, лицо окаменело.
- У вас нет оснований ни в чем меня подозревать. И по-моему, я вас
еще ни разу не обманул. Во всяком случае, на лжи вы меня пока не поймали.
Так что выбирайте выражения, будьте любезны.
Коротков понял, что непростительно расслабился, выбрал неправильный
тон и отпугнул собеседника. Или насторожил? Но он так устал, и так болит
голова...
- Прошу извинить, - примирительно произнес он. - Но разъяснения ваши
все равно нужны.
- Ладно, - Шалиско смягчился. - У нас с Алиной был роман, но очень
давно, она еще в музыкальной студии снималась. Роман такой, знаете ли...
Одним словом, не очень страстный. Алина была холодновата для страстей.
Расстались мы друзьями. И вот однажды Алина мне говорит: "Паша, а я,
оказывается, много потеряла, перестав встречаться с тобой". Выяснилось,
что ей кто-то сказал, дескать, у настоящей звезды должны быть постоянные
поклонники, которые домогаются ее внимания и осыпают цветами. А у начинающей
звезды, так сказать восходящей, должен быть хотя бы один. Понимаете,
я очень красиво за ней ухаживал, цветы там, подарки всякие, встречания-поджидания
и все такое. Ну, мы с ней посмеялись, конечно, и я
предложил в память о наших нежных отношениях помочь ей с имиджем звезды.
Периодически приходил на студию, где шла съемка, с букетом. Обязательно
подарки ко дню рождения и ко всем праздникам. А когда она куда-нибудь
выезжала, я обязательно звонил в гостиницу и требовал ее номер телефона.
Мне его, конечно, не давали, не зря же она меня в "черные списки" вносила,
но зато все знали, что Павел Шалиско страдает от неразделенной любви,
а Алина Вазнис изнемогла от его ухаживаний. Вот и все.
- Вы можете хоть как-нибудь подтвердить свой рассказ?
- Да как же? - развел руками Шалиско. - Ну разве что тем, что моя жена
об этом знает. Она была знакома с Алиной. Вы же понимаете, в наше
время ничего просто так не делается. Я в интересах Алины играл роль назойливого
поклонника, а Алина за это подбрасывала моей жене материал для
заметок. Светские сплетни, новости со съемочных площадок и так далее.
Жена моя в газете "Вечерний клуб" работает.
"Так он еще и женат", - удрученно подумал Коротков. Нет, на роль несчастного
отвергнутого любовника, убивающего неверную возлюбленную, Павел
Шалиско никак не тянул. Как сказала бы Аська, ну просто ни в одном глазу.
А такая версия была хорошая!
- Юра, - услышал он за спиной голос Каменской, - подойди сюда, пожалуйста.
Коротков тяжело встал со стула и подошел к ней. Один из ящиков стола,
возле которого стояла Настя, был выдвинут, и Юра увидел толстую тетрадь
в клеточку в дерматиновой коричневой обложке. В мгновение ока Шалиско
оказался рядом.
- Что вам нужно в моем столе? - сердито спросил он.
- Это ваша тетрадь? - спросила Настя.
- Нет. - Он растерянно замолк. - Впервые вижу. Откуда это?
Настя, не вынимая тетрадь из ящика, ногтем поддела обложку и подняла
ее. Страница была исписана крупным округлым почерком, сверху стояла дата
"17 ноября".
- Почерк узнаете?
- Это почерк Алины. Я ничего не понимаю... Я впервые это вижу!
Настя резким движением задвинула ящик и с ужасом посмотрела на Короткова.
Вот влипли! Идиоты! Ведь ехали к Шалиско, подозревая его в
убийстве, и совсем забыли про эти проклятые дневники! Что же делать? Ни
следователя, ни понятых. Потом Шалиско скажет, что дневник ему подбросила
сама Каменская, и будет прав. Тысячу раз прав! Ну надо же было так
непрофессионально проколоться!
- Вызывай следователя, Юра, - тихо сказала Настя. - Будем оформлять
выемку. А вас, - она повернулась к Шалиско, - я попрошу сесть и написать
подробно все, о чем вы только что нам рассказали. И напишите заодно о
том, как была обнаружена эта тетрадь. Вы же сидели ко мне лицом, правда?
- Да, я вас видел, - подтвердил Шалиско.
- Вот и напишите обо всем, что видели.
- Я не понял...
- Ну, вы видели, например, что я достала эту тетрадь из своей сумки и
сунула в ваш стол?
- Да ничего подобного. Вон ваша сумка, у двери стоит, что вы из меня
идиота-то делаете! - возмутился Павел.
- Вот и славно, - улыбнулась Настя. - Так и напишите. А кстати, вы не
знаете, случайно, как тетрадь к вам попала?
- Я уже сказал, я впервые ее вижу.
- И об этом напишите.
Коротков отошел к телефону звонить Гмыре и грустно думал о том, что
сегодняшний день не задался не то что с самого утра, а просто-таки со
вчерашнего вечера. Одно хорошо: Гмыря сам бывший опер, волну поднимать
не будет. Но если подозрения в адрес Шалиско подтвердятся, то адвокат им
за Аськину самодеятельность таких гвоздей в задницу навтыкает! О Господи,
хоть бы обошлось.
КАМЕНСКАЯ
Вечером Настя, наспех поужинав, стала просматривать кассеты с фильмами
Смулова. По-видимому, Алина Вазнис хранила у себя все работы своего
возлюбленного, и это свидетельствовало о ее несомненном уважении его таланта.
Впрочем, фильмы, в которых Алина снималась в главных ролях до
встречи с Андреем Львовичем, тоже были в полном составе. Всего кассет
было двенадцать: пять фильмов Смулова, в которых Алина еще не снималась,
четыре фильма-оперы, а также три детектива-триллера, которые Смулов делал
уже вместе с Алиной.
От прошедшего дня у Насти осталось ощущение горечи и собственной вины.
Ну как она не совладала с собой! Просто непростительно. Гмыря, конечно,
ничего не сказал, сам, видно, бывал в таких передрягах, и не один
раз. Только головой укоризненно покачал. Тетрадь изъяли и отправили экспертам,
а самого Шалиско увезли на Петровку. Настя, конечно, тут же побежала
к эксперту Олегу Зубову и, - покаянно бия себя в грудь, во всем
призналась.
- Олежка, я так лопухнулась! Можешь втаптывать меня в грязь, но сделай
побыстрее, а? Пока ребята трясут этого Шалиско. Если на тетради есть
его пальцы, то и слава Богу, пусть тогда его задерживают. А если нет,
надо быстро думать, что это означает. Тогда, может быть, его под подписку
Гмыря отпустит. Понимаешь, если окажется, что он эту тетрадь не трогал,
нет оснований его в камеру запихивать.
- Чего ты так трепыхаешься? - хмуро бормотал Зубов, обрабатывая дневник.
- Подумаешь, делов-то. Мало, что ли, народу задерживают, а потом
выпускают? Дело житейское, как говорил Карлсон. Не ты первая, не ты последняя.
Посидит в камере пару дней, подумает о бренности земного существования,
это тоже полезно. Ты чего, Настасья? Прокурора, что ли, забоялась?
- И его тоже, - призналась Настя. - Но больше, конечно, Колобка боюсь.
Перед ним стыдно.
- О! Вот это правильно, - одобрительно крякнул эксперт. - Бояться
стыдно. Стыдиться - полезно. Очищает душу. Да не стой ты у меня над душой,
Каменская, иди к себе.
- Ну да. Только я за порог - ты отвлекаться начнешь, знаю я тебя.
Олеженька, мне каждая минута дорога.
- Не приставай. Сказал же, сделаю. Иди отсюда, не отсвечивай.
Настя тогда ушла к себе, с тревогой прислушиваясь к шагам в коридоре
и вздрагивая каждый раз, когда хлопала дверь соседней комнаты, где Гмыря
вместе с Коротковым выжимали показания из Павла Шалиско. Наконец около
семи вечера к ней зашел измученный Юра.
- Все, - выдохнул он, усаживаясь на стул у окна и сжимая виски ладонями.
- Выпустили под подписку. Нет там его пальцев. Обложка тщательно
протерта, а внутри на листках - только пальцы Вазнис. Черт знает что.
- Но если обложка протерта, это не доказывает, что он не брал дневник.
Помоему, наоборот, - осторожно сказала Настя.
- По-твоему, по-твоему, - передразнил Коротков. - А по-моему, если ты
крадешь дневник, то только потому, что там про тебя написано что-то нелицеприятное.
И чтобы об этом узнать, надо этот дневник прочитать хотя
бы раз. Если Шалиско его читал, должен был внутри оставить отпечатки. А
их нет.
- Ну да, - задумчиво подтвердила Настя. - А если он, даже когда читал,
был предельно осторожен и старался не наследить, то и за дерматиновую
обложку не стал бы хвататься голыми руками. Ладно, это все домыслы.
Надо просто прочитать этот дневник, и все станет понятным. Где он, кстати?
- Гмыря с собой забрал. Сказал, на ночь почитает вместо сказок. Но
знаешь, Аська, не похож этот Шалиско на убийцу. Зол, раздражен, негодует,
но не боится. Или он великий актер, или он искренне считает, что
произошло недоразумение.
- Ну что ж, может быть, и актер, - вздохнула Настя. - И даже, может
быть, великий...
И вот теперь, сидя дома и наблюдая за "экранной" Алиной Вазнис, Настя
все время возвращалась мыслями к ее дневнику и к Павлу Шалиско.
На первой из выбранных для просмотра кассет оказался тот самый пресловутый
"Трубадур". Настя хорошо помнила записи Алины о роли старой цыганки
Азучены и с любопытством наблюдала за тем, как мысли Алины воплощались
в сценическом образе. Да, Вазнис была настойчива, она ни на йоту
не отступила от того, что написала в своем "сочинении" Дегтярю. Каждый
раз, когда старая цыганка вспоминала о том, как собиралась отомстить за
казнь матери, на лице актрисы появлялось мечтательное выражение, граничащее
со сладострастным. А когда Азучена рассказывала о совершенной ею
роковой ошибке, в глазах ее был не ужас и отчаяние, а откровенная злоба.
Настя пропускала сцены, в которых Алина не участвовала, поэтому с "Трубадуром"
справилась довольно быстро.
Следующим был фильм, который снимал Смулов. Это был крепко сколоченный
детектив с элементами мистики, правда, мистика ближе к концу находила
свое вполне земное объяснение. Фильм, на ее взгляд, был очень неплох,
и она даже удивилась, почему Смулов считал, что "выработался". Одна сцена
привлекла ее внимание. "Ты меня любишь?" - спрашивает один из героев
ленты у своей невесты, а та в ответ хохочет: "Ничего остроумнее не мог
спросить? Лучше бы денег дал, у меня пальто нет на зиму". Настя несколько
раз слушала магнитофонную запись беседы Короткова с Андреем Львовичем
и хорошо помнила, как он рассказывал о нечуткости и эмоциональной
холодности Алины. Видно, та история так сильно его задела, что обида
выплеснулась в сценарий, и Смулов невольно, как говорят психологи, спроецировался.
Однако, когда Настя стала смотреть следующий фильм Смулова, она поняла,
что происходило. Фильм был очень похож на тот, что она посмотрела
только что. Та же расстановка акцентов, те же персонажи - мрачный непонятый
красавец, на которого сразу же падает подозрение и который в конце
оказывается жутко положительным, и веселый рубаха-парень, которого все
любят, который активно помогает следствию, а в результате оказывается
убийцей. И снова мотив неразделенного душевного порыва: "Скажи мне
что-нибудь ласковое" - "Да иди ты... Вот разнылся, хлюпик". Настя поморщилась.
Все понятно, Андрей Львович повторялся из фильма в фильм.
В этот момент, когда она уже собиралась вынуть кассету и поставить
следующую, с фильмом "Извечный страх", ей пришла в голову неожиданная
мысль. Она перемотала пленку и снова включила воспроизведение, попав как
раз на титры. Фильм был сделан в 1990 году. Любопытно! В 1990 году Смулов
еще не был знаком с Алиной Вазнис, и, следовательно, еще не было того
ранившего его разговора. А в обоих фильмах этот мотив звучит очень
выразительно. Что это? Интуиция, подсказывающая талантливому человеку,
что если и найдется женщина, которая его полюбит, то она будет именно
такой, не тонкой и не чуткой? Гениальное предвидение? Или...
Или. Настя судорожно выхватила кассету из магнитофона и вставила в
кассетоприемник следующую. Так и есть. Снова те же герои, и снова та же
ситуация: "Ты по мне скучала?" - "Забот у меня больше нет, только по тебе
скучать". И постоянное появление все новых и новых подозреваемых, неожиданные
повороты сюжета и такая же неожиданная развязка. Да, все это
уже было, все это переходило из фильма в фильм и вызывало нарекания критиков.
Но это было не только в фильмах. Это было где-то еще. Но где?
К двум часам ночи Настя отчетливо поняла, что все, что она только что
увидела в пяти фильмах Андрея Смулова, снятых до знакомства с Алиной
Вазнис, и еще в двух картинах, снятых уже с Алиной в главной роли, - так
вот, все это ей довелось пережить самой. Прямо сейчас, в течение четырех
последних дней. Все повторялось с точностью до деталей.
Ни о каком гениальном предвидении не могло быть и речи. Вся ситуация
с убийством Алины и расследованием была придумана и срежиссирована той
же рукой. Тем же мастером. Андреем Львовичем Смуловым. Но зачем? Боже
мой, зачем?!
Погубить актрису, когда до окончания великолепного фильма осталось
всего несколько шагов? Фильма, который наверняка принесет новый всплеск
славы и получит престижные премии. Погубить актрису, без которой никогда
уже не сможешь снять ничего настоящего? Поставить крест на себе как режиссере?
В голове не укладывается.
Должна быть причина, очень и очень веская причина. И где эту причину
искать, Настя Каменская даже и не догадывалась.
АЛИНА ВАЗНИС ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО СМЕРТИ
Начало сентября на морском побережье было теплым и солнечным, начинался
"бархатный сезон". Работа над фильмом шла к концу, картина получалась
необыкновенно удачной, все говорили, она будет даже лучше, чем "Извечный
страх", и Алина каждый день выходила на съемочную площадку в приподнятом
настроении, переполненная радостным желанием работать.
В тот день снимали сцену на пляже, и площадку обступила плотная толпа
любопытствующих курортников. Андрей работал быстро, он всегда уделял
много внимания репетициям, чтобы обходиться минимальным количеством дублей.
Первый дубль был отснят вполне прилично.
- Десять минут - перерыв, и повторим, - весело сказал Смулов, открывая
бутылку "Фанты" и наливая оранжевую пенящуюся жидкость в пластиковый
стаканчик.
Алина подошла к нему, села на песок, блаженно вытянула ноги.
- Ну как? Нормально получилось?
- Отлично, ты умница. В самый острый момент сожми руку в кулак, я
скажу Жене, чтобы взял крупным планом, когда ты будешь разжимать руку, а
на ладони - следы от ногтей. Будет хорошо.
- Ладно, сделаю.
Через десять минут Алина снова встала в центр круга, эпизод начался.
По сценарию она должна была медленно обводить взглядом людей, составлявших
массовку. И вдруг она увидела ЕГО. Психа. Она не могла ошибиться,
это было то же лицо с безобразным родимым пятном на щеке, те же страшные
глаза, те же тонкие мокрые губы. Но этого не могло быть! Не могло! Его
не было почти два года. Он умер.
Алина на какое-то мгновение забыла, что идет съемка. Она снова была
во власти страха, который вернулся к ней спустя два года...
- Гениально! - услышала она голос Андрея.
И тут же к нему присоединились другие голоса.
- Потрясающе!
- С ума сойти!
- Алина, ты - гений!
Она с трудом стряхнула с себя оцепенение. Рано она радовалась, болезнь,
видно, зашла слишком далеко. Нельзя годами безнаказанно принимать
психотропные препараты. Ей казалось, что она выздоровела, а кошмар снова
вернулся к ней, на этот раз в виде галлюцинаций. Что же с ней будет?
Господи, что же будет теперь? Пожизненная психушка? Инвалидность? Жалость
окружающих? Все ее поздравляют, думая, что она гениально сыграла
испуг, а что будет, когда все узнают, что никакая она не талантливая
актриса, а обыкновенная сумасшедшая, мучимая галлюцинациями, охваченная
острым психозом?
Она постаралась взять себя в руки и ничем не выдавать своего отчаяния.
Больше всего ей хотелось, чтобы Андрей ничего не заметил. Он так
долго возился с ней, избавляя ее от страха, столько сил и времени потратил
на нее, нельзя, чтобы он узнал, что все напрасно. Он этого не переживет.
Такой удар для него!
Алина смогла заставить себя "сохранять лицо", пока добиралась до гостиницы
вместе с Андреем и помощником режиссера Леной Альбиковой. Из последних
сил она держалась во время обеда, но потом сослалась на усталость
и заперлась у себя в номере. Она не могла плакать. Ее трясло, как в лихорадке,
руки ходили ходуном, зубы стучали. Оставалось последнее
средство - таблетки, которые она продолжала возить с собой. Не то чтобы
она брала их намеренно, просто они лежали в ее дорожной аптечке еще с
тех пор, когда она пила их регулярно. Лежали вместе с аспирином, лекарствами
от головной боли, от простуды, перекисью водорода и пластырем.
Она сунула под язык три таблетки феназепама, и через двадцать минут
ее стало "отпускать". Алина прилегла на кровать, укрылась двумя одеялами,
хотя на улице было двадцать пять градусов, и погулять со Смуловым по
набережной. Его не насторожило, что она была молчаливой, это было ее
обычное состояние. На следующий день с утра снова предстояла съемка, и
Андрей не стал оставаться у нее на ночь. Утром она опять приняла лекарство
и вышла на площадку. Ей удалось отработать так, что никто ничего
не заметил, хотя один Бог знает, каких усилий ей это стоило. Хорошо, что
это был уже последний съемочный день. Они возвращались в Москву.
В Москве она стала понемногу успокаиваться. Приступ больше не повторялся,
галлюцинации не возвращались, и Алина почувствовала себя увереннее.
А потом был рабочий просмотр отснятого материала. Запустили пленк
...Закладка в соц.сетях
