Жанр: Электронное издание
Nastya10
...овом, все сразу понимают, что это означает.
- Ну, в общем, ты прав, - согласилась Настя. - Так или иначе, факт
давнего знакомства придется проверять. Сильно подозреваю, что наши дамы
его старательно скрывают. Кстати, как девичья фамилия Ксении?
- Козырева. Я же тебе говорил, она дочь банкира Козырева Валентина
Петровича. Забыла?
- Нет, я помню, но иногда дети носят фамилию матери или ее второго
мужа, поэтому я и спросила.
- Послушай, Анастасия, ты чертовски предусмотрительна, - с невольным
уважением сказал Стасов. - На воду дуешь?
- Ага. Знаешь, сколько раз обжигалась. Однажды с таким фокусником
столкнулась - в страшном сне не приснится. Он находил нуждающихся женщин,
платил им приличные деньги за то, чтобы они с ним расписались и через
месяц развелись. При регистрации брака брал фамилию жены, быстренько
получал новый паспорт, после развода бежал в милицию, писал заявление,
что паспорт потерял, или ограбили его, или еще что-нибудь, получал новый,
с фамилией разведенной жены, поскольку при разводе фамилию не менял,
потом снова женился, и вся процедура сначала. К тому моменту, как
мы его отловили, у него было четыре подлинных паспорта на разные фамилии.
Подлинных! А уж сколько он дел наворотил с этими паспортами - ни в
сказке сказать, ни пером описать. У него, между прочим, подельница была,
так он как только разведется, так давай скорей на ней жениться. Она тоже
фамилию меняла, и тоже в милицию бегала с заявлениями, а паспорта в тумбочку
складывала. Их по всей России лет восемь ловили, они раз двадцать,
наверное, за это время через милицейские руки проходили. Искали Иванова
и Сидорову, а они предъявляют документы на имя Петрова и Тютькиной, или
Бубликова и Кругликовой, посылают запросы, проверяют - все чисто, паспорта
подлинные, фотографии совпадают, извиняйте, дяденька и тетенька.
Так что насчет фамилий у меня всегда сомнения есть.
- Ничего себе! - выдохнул Стасов. - Так это, выходит, ты Корягина
поймала? Черт, я же знаю эту историю, но я не думал, что это ты...
- Не преувеличивай, Слава, я его не поймала. Я вообще в жизни еще ни
одного преступника не поймала. Я этого не умею. Я его вычислила. Догадалась
насчет того, что он фамилии каждый раз законным путем менял. Это же
так просто на самом деле. Только по жизни бывает редко, поэтому никому и
в голову не приходит, что мужчина возьмет фамилию жены. Он на это и
рассчитывал. Тогда я всех его жен вычислила, а уж когда мы получили полный
перечень фамилий в его документах, тогда все само собой сделалось. А
поймал его, кстати. Юрка Коротков.
Итак, к полудню понедельника у Насти Каменской сложились следующие
версии убийства Алины Вазнис.
Первая. Алину убил Николай Степанович Харитонов, чтобы не отдавать ей
долг, который для него оказался непомерно большим.
Вторая. Убийство совершила Ксения Мазуркевич, подсыпав Алине в чай
или кофе огромную дозу транквилизаторов, а когда та стала вялой и ее начало
клонить ко сну, просто задушила ее подушкой. Следов борьбы в квартире
не было, синяков и ссадин на шее потерпевшей тоже нет.
Третья. Способ убийства тот же, убийца - Зоя Семенцова.
Четвертая. То же самое, но убийц двое: Ксения и Зоя.
Была и пятая версия. Ее Настя Каменская еще не придумала, но знала
точно, что она наверняка есть. Она нутром чуяла такие дела, когда все
время появляются новые и новые подозреваемые. Появления пятой версии она
ждала с минуты на минуту.
И оказалась права.
СТАСОВ
Он не успел еще ничего сделать для проверки биографий Ксении Мазуркевич
и Зои Семенцовой, когда его вызвал к себе сам Мазуркевич. Стасов
поднялся на третий этаж, где находился кабинет президента, и толкнул тяжелую
дубовую дверь.
Мазуркевич с расстроенным лицом сидел за своим столом, а напротив него
в креслах для посетителей Стасов увидел Андрея Львовича Смулова и пожилого
мужчину с грубо вытесанным тяжелым лицом.
- Вот, Владислав Николаевич, - проговорил Мазуркевич как-то растерянно,
- знакомьтесь, это Валдис Гунарович, отец Алины.
- Я по поводу наследства, - тут же произнес Вазнис, не поворачивая
головы. - Пусть он откроет квартиру Алины, мы заберем все вещи. У него
ключи есть, я знаю.
Под "ним" Вазнис подразумевал Смулова, но не счел нужным хотя бы назвать
его по имени.
- Это невозможно, Валдис Гунарович, - как можно мягче сказал Стасов.
- Пока не закончено расследование обстоятельств ее смерти, в квартиру
могут входить только работники милиции. Во всяком случае, если вы хотите
что-то забрать, то вам нужно получить разрешение у следователя. Ни Михаил
Николаевич, ни я, ни тем более Андрей Львович не вправе впускать вас
в квартиру Алины. Поймите это.
- Я имею право, - сухо ответил Вазнис, словно не слыша объяснений
Стасова. - Я являюсь законным наследником дочери и имею право на все ее
имущество.
- Безусловно, право вы имеете. Но чуть позже, не сейчас.
- Но мне нужно взять одежду, в которой Алину будут хоронить. Я же не
могу положить ее в гроб в этом...
Он презрительно скривился, и Стасов вспомнил, что мертвую Алину обнаружили
лежащей на диване в почти прозрачном пеньюаре, накинутом поверх
соблазнительно коротенькой ночной сорочки с кружевами и на тоненьких
бретельках.
- Это другой разговор. Но все равно нужно получить разрешение у следователя.
С вами поедет кто-нибудь из работников милиции, и вы возьмете
все, что нужно для похорон.
- Пусть он отдаст ключи, - упрямо повторил Вазнис, глядя куда-то в
пространство...
- Но у меня их нет, - подал голос Смулов. - Их забрали работники милиции.
Так что вам в любом случае нужно обращаться к ним, а не к нам.
Вазнис медленно поднялся с кресла, и Стасова поразило, какого он оказался
огромного роста. Самому Стасову до двух метров не хватало четырех
сантиметров, и он уже давно, еще со времен детства, забыл, как можно
стоять и смотреть человеку в глаза, не наклоняя при этом голову вниз.
Старый латыш смотрел на Стасова в упор своими маленькими серыми глазками,
и тому в какой-то миг стало жутко от той враждебности, которая выплеснулась
на него через эти серые щелочки. Затем Вазнис неторопливо повернулся
к Мазуркевичу, окатив и его холодным взглядом. И наконец перевел
глаза на Смулова, неподвижно сидевшего в кресле у стола.
- Это ты ее убил, - сказал он громко и внятно. - Если бы ты не снимал
ее в своих сраных фильмах с этими сраными ужасами, она была бы жива. Это
ты виноват. Ты.
Все оцепенели от неожиданности, и никто даже не заметил, как Валдис
Вазнис покинул кабинет Михаила Николаевича Мазуркевича.
- Что Вазнис имел в виду? - спросил Стасов, усаживаясь поудобнее и
закуривая. - В чем он считает вас виноватым?
Они со Смуловым спустились на второй этаж в кабинет Стасова, все еще
находясь под впечатлением последней реплики отца Алины.
- Видите ли, он вообще был против того, чтобы Алина снималась в русских
фильмах. А уж в триллерах-то тем более. Валдис - человек старой закваски,
он этого жанра не понимал. Он считал, что нельзя своими руками
создавать ужасы, творить их, иначе эти ужасы остаются в реальной жизни и
губят человека. Понимаете, он верил в это. Он ведь почти не разговаривал
с Алиной последние годы.
- Не разговаривал, а за наследством прибежал, - заметил Стасов. -
Что, у Алины были какие-то ценности? Сбережения? Дорогие вещи?
- Ничего особенного, - пожал плечами Смулов, - кроме бриллиантов матери.
Так ведь они пропали, Валдис не может этого не знать. Я думаю,
здесь рука Иманта, старшего брата. Он был очень недоволен, что оказался
самым нищим в семье.
- Да? - сразу встрепенулся Стасов. - А почему так вышло?
- Драгоценности первой жены Валдис определил Алине с самого начала.
Потом средний, Алоиз, как-то встал на ноги, удачно женился, завел
собственное дело. А Имант так и остался с десятью классами и профессией
токаря. Из троих детей высшее образование было только у Алины. Но Алоиз
сумел пробиться, он вообще парень напористый к энергичный, а Имант - он
какой-то... Туповатый, что ли. В прошлом году собрал все свои сбережения
и купил акции "МММ", когда они еще стоили тысячу четыреста рублей. Цена
акций, если вы помните, росла очень быстро, котировку объявляли два раза
в неделю, и он дважды в неделю чувствовал, что становится богаче и богаче.
Имант запасливый, у него на черный день деньги были отложены, миллион
рублей, вот он на весь этот миллион купил тысячу акций, даже еще занимал
у Алины четыреста тысяч, это при мне было. Когда акции стали стоить
по сто тысяч за штуку, он уже чувствовал себя миллионером, планы начал
строить, как откроет собственное дело, ну и так далее. А потом, когда
цена акций поднялась до ста двадцати пяти тысяч, все рухнуло в один
момент. Понимаете? Вот вчера только у него было сто двадцать пять миллионов,
а сегодня - пшик. Он чуть с ума не сошел, бедняга. А впрочем, может
быть, и сошел, - задумчиво добавил Смулов. - Но чужой достаток ему
покоя не давал. Алина рассказывала, что он неоднократно требовал у нее
поделить драгоценности матери. В общем, его можно понять. Почему Алине
досталось все, а ему - ничего? Потому что отец так решил? А с чего он
принял такое решение? Чем Алина лучше его, Иманта?
- Значит, вы говорите, Имант претендовал на драгоценности матери?
- Да. Алина часто об этом говорила.
- Очень любопытно. Вы не возражаете, если я сообщу Юрию Викторовичу о
том, что вы мне только что рассказали?
- Да ради Бога, если это поможет...
КОРОТКОВ
Вазнисы жили в этом доме больше тридцати лет. Сначала, сразу после
свадьбы Сонечки и Валдиса, молодые жили с родителями Сони, которые тут
же начали строить кооператив для любимой дочки и ее мужа. Первый сын,
Имант, родился, когда Соня и Валдис еще не отделились от тещи с тестем,
но второго, Алоиза, из роддома принесли уже в новую квартиру, большую,
четырехкомнатную. Родители у Сонечки были людьми состоятельными и для
дочки не скупились.
Когда-то этот дом, наверное, был предметом зависти множества "бесквартирных"
москвичей: с улучшенной (по тем временам и стандартам) планировкой,
лоджиями, большими квадратными прихожими и встроенными шкафами,
которые позволяли не загромождать пространство монстроподобными
трехстворчатыми гардеробами. Лучше этого дорогого кооперативного дома
были только дома ЦК и Совмина. Но все это было давно, и теперь от былого
величия мало что осталось. Дом, судя по всему, не был на капитальном ремонте
и впечатление сейчас производил несколько убогое. Хотя Коротков,
который жил в крошечной двухкомнатной квартирке с женой, сыном и парализованной
тещей и не имел ни малейших перспектив улучшить жилищную ситуацию,
был бы счастлив, если бы жил в таком доме, как Вазнисы.
Дверь Короткову открыла моложавая статная женщина с невыразительным
лицом и подтянутой фигурой. "Мачеха, - сразу понял Коротков. - Что ж,
тем лучше".
- Проходите, - сказала она с сильным акцентом, словно и не прожила в
Москве почти двадцать лет. - Это вы нам звонили? Насчет Алины?
- Да. Вы - Инга?
- Инга, - подтвердила женщина, глядя на Короткова в упор немигающими
глазами, отчего ему стало не по себе. - Нас уже вызывал следователь. Что
вы еще хотите?
- Я хотел бы поговорить с вами о детстве Алины, - соврал Коротков.
Но не объяснять же ей, что он пришел поговорить о ее старшем приемном
сыне Иманте. Разговор на Иманта он сам выведет, лишь бы начать. Но начинать
нужно с безобидного.
- О ее детстве? Зачем?
- Чтобы понять ее характер. Вот, например, говорят, что у нее не было
близкой подруги. Странно, правда? Как так может быть, чтобы у молодой
женщины не было задушевной подруги? Другое дело, что на работе могли
этого не знать, а вы - ее семья, вы наверняка знаете больше.
Коротков хотел польстить Инге, но вышло как раз наоборот. Глаза женщины
гневно вспыхнули.
- Семья? Алина была сама себе семья. Она нас презирала, считала нас
недалекими и некультурными. Мы ей были не ровня. Она всегда считала себя
выше нас всех.
- Ну почему вы так говорите, - попытался Коротков сгладить неловкость.
- Алина всегда очень тепло отзывалась обо всех вас, она вас любила.
Напрасно вы...
- Откуда вы знаете? - подозрительно спросила Инга. - Вы что, знали
ее?
- Нет, я не был с ней знаком. Но Андрей Львович мне говорил...
- Андрей Львович! - Инга презрительно фыркнула. - Этот развратник!
Режиссеришка! Мало чего он вам наговорил. Если бы он был приличным человеком,
он бы женился на Алине и не снимал ее в этих отвратительных фильмах,
да еще почти голой. Совести у него нет, да и у нее тоже, раз жила с
ним и позволяла раздевать себя на глазах у всего народа.
- Послушайте, Инга, ведь Алина умерла, и не просто умерла, а была
убита. Неужели вам совсем не жалко ее?
- Жалко? Да, жалко. Может быть. - Она как-то странно посмотрела на
Короткова, - Она никогда не была мне родной. Имант - да. Алоиз - да. Они
были мне как сыновья, любили меня, уважали, слушались. Советовались. А
она всегда была мне чужой. Она так и не приняла меня после смерти матери.
Она меня ненавидела.
- Но почему, Инга? Почему вы так считаете? Алина никогда не сказала
про вас худого слова.
- Вот! - Она торжествующе подняла палец. - Вот именно. Она вообще не
сказала ни одного слова, ни про меня, ни мне самой. Она меня вообще не
замечала. Даже когда маленькой была, ни разу не подошла ко мне, чтобы я
ей бант завязала или платьице застегнула. Всегда сама мучилась, пыхтела,
а не подошла мм разу. Я как-то сама предложила, давай, мол, помогу, она
на меня так зыркнула, будто испепелить хотела. Не надо, говорит, спасибо,
тетя Инга, я сама. Вежливая была, что и говорить, а внутри - холод.
Пустота. Души в ней не было. Чужая она была нам всем.
- Ну хорошо, пусть чужая, - сдался Коротков. - Но ведь и чужого человека
жалко, когда он погибает таким молодым. Это же несправедливо, разве
нет?
Неожиданно Инга расплакалась. Она плакала так горько, как умеют плакать
только дети, опустив голову и закрыв лицо руками. Коротков терпеливо
ждал, когда она успокоится.
- Я виновата, теперь я понимаю, что виновата.
Инга отняла руки от опухшего заплаканного лица, было видно, что она
совсем не стесняется постороннего человека.
- Я думала - пятерки приносит, не болеет, школу не прогуливает, значит,
и ладно. Все в порядке. Меня в дом взяли хозяйство вести, Валдис
больше детей не хотел, и так уже трое. Хоть он и женился на мне, но все
равно я была как домработница. А когда он на меня закричал, чтобы я не
смела Сонины бриллианты трогать, что они принадлежат только Алине, я поняла
свое место в этой семье. Соня - да, жена. А я - домработница с пропиской.
Меня только Имант в этой семье любил, только он один. Алоиз рано
от дома отбился, все дела какие-то у него, деньги начал рано зарабатывать,
самостоятельным стал. А Алина... Она меня не замечала. Она никого
не замечала. Молчаливая была, замкнутая, никогда ничего не расскажет, не
поделится. А мне только-только девятнадцать исполнилось, когда меня сюда
привезли и к Валдису в жены пристроили. И сразу - квартира огромная, четыре
человека, и всех накормить, обстирать, квартиру в чистоте содержать.
Думаете, легко? Я не то чтобы к работе непривычная была, нет, на
хуторе в четыре утра вставала, к первой дойке, мы коров держали, поросят.
Хозяйство было большое, я работы-то не боялась. Но ведь целый
день... Пока все переделаешь - уже и ночь на дворе. А каждому ребенку в
душу заглянуть - времени не оставалось. Вот только Имант... Он домашний
всегда был, тихий, помогал мне. Алоиз из школы прибежит, покушает, переоденется
- и на заработки, машины мыть. Валдис с работы вернется злой,
усталый, грязный, помоется, поест - и к телевизору с газеткой усядется,
слова от него доброго не услышишь. Алина в своей комнате запрется, уроки
делает, даже еды не попросит, если к столу не позовешь. А Имант со мной
и на кухне сидел, и в магазины мы вместе ходили, он сумки нес, продуктов-то
много нужно: мясо, картошка, капуста - тяжелое все, и со стиркой
помогал. Разговаривал со мной. Если бы не он, я бы вообще разговаривать
разучилась в этой вашей Москве. А теперь что вышло? Алоиз в Финляндии,
процветает, Алина - миллионерша. А Имант ни с чем остался.
Подозрение кольнуло Короткова, когда он, слушая сбивчивые объяснения
Инги, оглядывал стены большой уютной комнаты. Стены были оклеены светлыми,
холодных тонов, обоями. И прямо напротив Короткова висело единственное
украшение - большая семейная фотография, на которой были все пятеро:
мрачный, хмурый Валдис, Алина с непроницаемо спокойным лицом, обаятельно
улыбающийся светловолосый молодой человек, по-видимому, это был Алоиз. И
Имант с Ингой. Именно так: все поодиночке, а Имант с Ингой. Даже тогда,
когда все они смотрели в объектив, женщина лет тридцати пяти и высокий
брюнет лет тридцати или чуть меньше смотрели друг на друга. Нет, глаза
их были устремлены вперед, но все равно они смотрели друг на друга. Они
были вместе. Они и сейчас вместе?
- А Имант женат? - спросил Коротков и понял ответ еще до того, как
услышал.
- Нет. Мы так и живем втроем, - уже совсем спокойно ответила Инга. -
Валдис, Имант и я.
Она сказала правду, внешне совершенно обычную, ну, живут себе отец,
неженатый сын и мачеха одной семьей, что тут необычного, даже если мачеха
всего на шесть лет старше этого неженатого приемного сына. Но она
сказала и другую правду. Они действительно живут втроем, но только Валдис
этого не знает.
- Скажите, Инга, а Иманту никогда не было обидно, что бриллианты матери
достались Алине?
- Не знаю, - сухо обронила Инга. - Он не обсуждал это со мной.
- Подумайте, Инга, вспомните. Ведь вы всегда были близки со старшим
сыном. - Коротков умышленно назвал Иманта сыном, чтобы не дать понять
ей, что догадался. - Разве он не делится с вами всеми своими проблемами?
- Не знаю, - повторила она еще суше. - Мы это не обсуждали.
- А вы не пытались поговорить с мужем, убедить его, чтобы он изменил
свое решение? Ведь это действительно несправедливо: Алине все, а сыновьям
ничего.
- Он Алину любил больше. Она была последняя, младшая. Валдис говорил,
она на жену его очень похожа. Валдис говорил, мужчинам помогать не надо,
на то они и мужчины, чтобы самим всего добиваться. А Алина - девочка,
если родители о ней не позаботятся, то кто же?
- Хорошо, так считал Валдис. А вы? Лично вы как считали? Вы были согласны?
Инга опустила глаза и стала разглядывать узор на паласе.
- Никого не касается, как я считаю. Я, во всяком случае, на эти бриллианты
не претендовала. Зачем они мне? Как Валдис решил - так и правильно.
Интересное дело! Не далее как полчаса назад она взахлеб говорила о
том, что решение мужа было неправильным, несправедливым. Алина - миллионерша,
а Имант ни с чем остался. Это же ее слова. Отыгрывает назад, поняв,
что сказала лишнее?
- Инга, а где сейчас Имант?
В ее глазах вспыхнул страх, и она не успела его притушить.
- На работе, наверное.
- Когда он вернется?
- В семь, наверное, как обычно. Он не предупреждал, что задержится.
- Вам не кажется странным, что он продолжает как ни в чем не бывало
ходить на работу, когда сестра погибла? Ведь послезавтра ее похороны, с
этим всегда много хлопот.
- Этим занимается Валдис. У него сегодня выходной. У Иманта на работе
строго, отгулы только за свой счет. Мы и так каждую копейку считаем,
Валдис на пенсию вышел и продолжает работать, но это же гроши.
- А Алоиз? Он знает о несчастье?
Приедет на похороны?
- Не знаю.
- То есть как?
- Он сейчас в Финляндии. Звонить дорого, мы не можем себе позволить.
Если только он сам позвонит...
Из квартиры Вазнисов Коротков уходил с камнем на сердце. Эта семья не
была похожа ни на одну семью, которую он знал. Жадные? Скупые? Или просто
привыкли экономить, потому что никогда не было особого достатка? От
Инги он узнал, что, пока родственники первой жены Валдиса еще были в
Москве, они постоянно подбрасывали деньжат "на детей Сонечки". Скоропалительная
повторная женитьба Валдиса оскорбила их чувства, и общаться с
Валдисом они перестали, деньги переводили по почте. Но родственники эти
уже давно за границей, они уехали еще в восемьдесят втором году. Ну хорошо,
бедность бедностью, но должны же быть какие-то человеческие
чувства! Не сказать родному брату о том, что трагически погибла его
младшая сестра, только лишь потому, что международные звонки стоят дорого?
Это не укладывалось в голове. Какие они, эти Вазнисы? Скупые на проявления
эмоций? Или просто холодные и бездушные? Во всяком случае, про
Алину говорили именно это. И ее мачеха, и ее коллеги по "Сириусу" были
единодушны: вежливая и холодная. Внешне доброжелательная, но равнодушная,
скрытная и жестокая.
Несомненно, Инге было обидно, что Имант остался ни с чем. Имант - ее
единственная отдушина в этом чужом городе, в чужой культуре, в чужой
стране. Бесправная домработница, которую лишили возможности родить
собственного ребенка, но вынуждали регулярно исполнять супружеский долг,
нашла утешение в молодом парне, всего на несколько лет моложе себя.
Близкие отношения между мачехой и пасынком, так же, как и между отчимом
и падчерицей, не являются редкостью, совсем наоборот. Просто говорить об
этом не принято, да и пишут мало. Дело обычное. Мог ли Имант убить
собственную сестру ради бриллиантов? Мог. А если Харитонов действительно
принес деньги, то, кроме драгоценностей, убийце "обвалилось" еще и шесть
с лишним тысяч долларов. А Инга? Могла ли она сделать это ради
единственного близкого ей человека? И она могла.
Коротков слишком давно работал в уголовном розыске, чтобы доверять
суждениям типа: он не мог этого сделать, он не такой человек. На вопрос
"мог или не мог" он всегда отвечал с точки зрения физических кондиций
подозреваемого. Толстый человек не мог пролезть в форточку. Человек маленького
роста не мог нанести высокому человеку удар по голове сверху,
если не стоял при этом на табуретке. Человек не мог совершить наезд, если
он даже не знает, как завести машину. Все остальные рассуждения, опирающиеся
на оценки характера и психики, он отбрасывал. Юрий хорошо знал,
что человек может все. В самом буквальном смысле этого слова. И самые
добрые и мягкие могут озвереть. И самые жестокие и агрессивные могут
проявить жалость и сентиментальность. Все бывает на этом свете.
А что касается алиби, то Валдис Вазнис в ночь с 15 на 16 сентября,
когда была убита его дочь Алина, находился на работе. Выйдя на пенсию,
он подрабатывал вахтером "сутки через трое", заступил в шесть вечера в
пятницу и сменился в шесть вечера в субботу. Инга и Имант были дома
вдвоем. Замечательное алиби, мечта сыщика! Классика детективного жанра,
черт его дери.
Из автомата у метро Коротков позвонил Насте.
- Аська, только не убивай меня сразу, я тебе еще двух подозреваемых
несу.
- С мотивом?
- И с мотивом, и с возможностями, и без хорошего алиби. Они составляют
алиби друг другу, но они оба заинтересованы. Мне возвращаться в контору
или заняться Семенцовой?
- Если можешь, приезжай сюда, расскажешь мне все подробно. Потом займешься
Семенцовой, а я пока думать буду.
Коротков вышел из телефонной будки и только тут понял, как сильно
проголодался. Он огляделся и заметил неподалеку киоск, торгующий горячими
сосисками. Взяв три сосиски с сомнительным на вид салатом из помидоров
и огурцов, он запил это гастрономическое великолепие бутылкой "Пепси",
сел в машину и поехал на Петровку.
АЛИНА ВАЗНИС ЗА ТРИ ГОДА ДО СМЕРТИ
Наконец-то жизнь улыбнулась ей. Наконец-то нашелся человек, которому
она не была безразлична, которому было интересно не только то, какая она
снаружи, но и что у нее внутри. Андрей Смулов.
Она сразу, с первого же момента, поняла, что режиссер влюбился в нее,
но в этом не было ничего необычного. В нее и раньше влюблялись точно так
же, с первой встречи. Необычным было другое - он вел с ней долгие разговоры,
внимательно слушал, а потом снова и снова спрашивал, и снова слушал...
- А что ты думаешь о...?
- А почему тебе нравится...?
- А почему не нравится...?
- Тебе бывает грустно, когда...?
- Ты видишь цветные сны?
И так до бесконечности.
Алина была признательна Смулову.
Он был терпелив и, когда на съемочной площадке что-то не получалось,
никогда не ругал ее, не злился, а объявлял перерыв, отводил ее в сторонку
и, пытливо заглядывая в глаза, спрашивал: почему? Почему ты не можешь
сделать так, как нужно? Что тебе мешает? Тебе это чтото напоминает?
Что-то неприятное? Расскажи мне, говорил он, и давай попробуем вместе
справиться с этим. Не держи в себе, не таись, затаенное страдание
разъедает твою душу и мешает тебе играть, выплесни его наружу, раскройся.
Ей было уже двадцать два года, и она превратилась в форменную неврастеничку.
Псих появлялся в ее жизни с ужасающей регулярностью вот уже
шестнадцать лет. Он стал частью ее жизни, а жизнь стала кошмаром. Иногда
она пыталась заставить себя пойти в милицию и заявить на него, но мысль
о том, что придется перед чужими, не отличающимися деликатностью мужчинами
рассказывать все с самого начала, повторять те мерзкие слова, которые
Псих говорил ей, повергала ее в ужас. Алина была уверена, что сама
во всем виновата, и именно это ей и скажут в милиции. Она нечистая. Она
порочная и испорченная. Она терпела это шестнадцать лет? Так ей и надо.
Рассказать им, как она, не вынеся напряженного ожидания неизбежной
встречи, сама выходила в скверик, чтобы ЭТО уже скорее случилось? Разве
они поймут? Они выставят ее на позор и посмешище.
Впрочем, в последнее время все стало по-другому. Псих появлялся, но
близко не подходил. Она стала уже взрослой, и подходить к ней и брать за
руку стало опасно. Он шел ей навстречу и см
...Закладка в соц.сетях
