Жанр: Электронное издание
Nastya10
... возбуждения голосом. - Ей скажите спасибо, что я пью. Это
все она... Она...
Зоя снова налила коньяк и залпом выпила.
- Ну, так что вы хотели узнать, Славик?
Стасова покоробила ее фамильярность, но он решил не обращать внимания.
Ей хочется чувствовать себя его ровесницей? Пусть. Лишь бы сказала
что-нибудь дельное.
- Давайте мы с вами вспомним минувшую пятницу, всю, шаг за шагом. В
котором часу вы встали?
- Я встаю очень рано. Я - актриса, рабочая лошадка, а не какое-то там
богемное существо, которое до утра веселится и потом до вечера спит.
- Я понял, Зоя Игнатьевна, но всетаки, в котором часу вы встали? -
терпеливо повторил Стасов.
- Ну... часов, наверное, в восемь. Нет, в половине восьмого. В восемь
я уже была на улице.
- И куда вы ходили?
- Какая разница? Гулять ходила.
"Понятно, - подумал Стасов. - Бегала за бутылкой с утра пораньше".
- Как долго вы гуляли?
- Полчаса примерно.
- Потом вернулись домой?
- Да, домой. Я, видите ли...
Медленно, словно преодолевая какие-то немыслимые препятствия, он двигался
по часам и минутам, то и дело возвращаясь назад, что-то уточняя,
переспрашивая, подсчитывая временные интервалы. С половины восьмого утра
и до половины второго дня все сходилось, как в рекламе банка "Империал",
с точностью до минуты. В половине второго Зоя Семенцова появилась в офисе
киноконцерна "Сириус" - в уютном особнячке на одной из тихих московских
улочек в центре города. Зоя пришла за сценарием фильма, в котором
Андрей Смулов собирался снимать ее в маленьком эпизоде. Неделю назад она
прошла кинопробы, и ей сказали, что она утверждена на роль. На лестнице
она столкнулась с гримером Катей, которую знала много лет.
- Ой, Зоенька, ну ты подумай, какая же все-таки стерва эта Алина! -
тут же заверещала Катя, чмокая приятельницу в щеку. - Андрею Львовичу
так неудобно, он прямо сам не свой ходит.
- Ты о чем? - подозрительно спросила Семенцова, сразу же почуяв недоброе.
- Ну как же! Смулову твои пробы не понравились, но все равно он хотел
тебя снимать, потому что знает, что ты - хорошая актриса. А Алина стала
всем рассказывать, что пробы плохие и Андрей Львович берет тебя на роль
из жалости, потому что всем известно, что ты сильно пьешь, так он тебя
морально поддержать хочет. Ты понимаешь, он с ней поделился как с близким
человеком, а она тут же понесла по всем студиям. И кражу какую-то
припомнила столетней давности. Якобы ты у кого-то что-то украла. Конечно,
дошло до Зарубина, тот вызвал к себе Смулова и запретил тебя снимать.
Зарубин был коммерческим директором фильма, он отвечал за то, чтобы
смета расходов на производство не превысила определенного процента от
суммы ожидаемой прибыли. Он придирчиво считал каждую копейку, выискивая,
где можно сэкономить, чтобы фильм вышел как можно дешевле. Но, надо отдать
ему должное, никогда не скупился, если дополнительно вложенные
деньги сулили увеличение прибыли. Снимать Семенцову, по его разумению,
не было никакого резона. Она много лет назад получила звание заслуженной
артистки, и, стало быть, платить ей, даже и за эпизод, полагалось по довольно
высокой ставке. Зачем, когда на роль можно взять никому не известную
актрису и заплатить ей намного меньше? Кроме того, если Смулову
пробы не понравились, то не исключено, что и сыграет Семенцова плохо.
Эпизод, конечно, но ведь и одна фальшивая бусина может испортить все
ожерелье. К чему такой риск?
Дрожа от ярости, Зоя дошла до комнаты, в которой собиралась взять
сценарий. Навстречу ей попадались знакомые актеры, администраторы, реквизиторы,
и у всех на лицах было написано: "Да, то, что рассказала Катя,
- правда". У одних выражение лица было сочувственное, у других - откровенно
злорадное, но все они, Зоя была уверена, уже знали о том, как ее
"бортанули". И не кто-нибудь - эта стерва Вазнис. Во второй раз.
Этот разговор на лестнице с гримершей и последующий проход по коридорам
особняка был последним, что Зоя Семенцова смогла изложить более или
менее внятно. Дальнейший ее рассказ был путаным и неуверенным. Она не
помнила, с кем разговаривала, куда заходила, кому звонила. Всплывали
только какие-то обрывки сведений. Она, например, помнила, как решила поговорить
со Смуловым и стала выяснять, где он. Ей сказали, что до часу
дня он снимал в арендованном павильоне и примерно часам к трем должен
приехать в офис, привезти отснятый материал.
- Вы его дождались? - спросил Стасов, уже догадываясь, что, услышав
неприятное известие, Зоя тут же начала прикладываться к рюмке. По-видимому,
спиртное она постоянно носила с собой в сумке. Это объясняло "провалы"
в ее памяти. Единственное, в чем она была уверена, - она была в
офисе. Это точно. Ее видело множество людей, она с ними разговаривала,
но деталей разговоров не помнит.
Но могло быть и другое объяснение. Никаких провалов памяти у Зои не
было. Просто она пытается что-то скрыть от Стасова. И ему нужно быть
очень осторожным и внимательным с этой женщиной, чтобы, с одной стороны,
не обидеть ее, а с другой - не насторожить.
- Я... Нет, не дождалась. Он, вероятно, где-то задержался, а мне нужно
было спешить.
- Куда? - невинно поинтересовался он.
- По делам.
Семенцова метнула в него быстрый взгляд и тут же налила себе новую
порцию алкоголя.
- Хорошо, пойдем дальше, Зоя Игнатьевна. Значит, из офиса вы ушли
примерно... в пять? В шесть?
- Около пяти.
- И куда направились?
- Послушайте, Славик, там, куда я направилась, не велись и не могли
вестись разговоры об Алине. Обо всем, что происходило в офисе, я вам
рассказала. Алину я там не видела и по телефону ей не звонила. А то, что
я слышала о ней, говорило только о том, что она жестокая, безжалостная и
глупая самка. Я понимаю, что ей на меня наплевать, кто я ей? Никто. Бывшая
соперница. Так это когда было! Но как она могла так поступить с Андреем
Львовичем? Он с ней поделился, разоткровенничался, а она так его
подставила. Ему же в глаза мне теперь стыдно смотреть.
- И все-таки, Зоя Игнатьевна, куда вы отправились около пяти часов?
- В парикмахерскую.
- И сколько вы там пробыли?
- Часов до семи, я думаю. Знаете, теперь все очень долго в этих парикмахерских.
Технология модных причесок сложная - химия, меллирование,
все требует времени.
- А после парикмахерской?
Чем ближе к рассказу о вечере пятницы, тем явственнее ощущалась паника,
которая охватывала Семенцову. Стасов припомнил вчерашний разговор с
Каменской: Дегтярь, по ее словам, ни секунды не сомневался, что Зоя по
своим психическим данным вполне могла убить Алину Вазнис. А что до физических
кондиций, то тут, конечно, сомнения есть, и немалые, но только
если Алина не была в бессознательном или беспомощном состоянии. А если
была? Что-то уж очень сильно Зоя нервничает.
- После парикмахерской я поехала к массажистке...
У нее был готов ответ на все вопросы, касающиеся ее местопребывания
вплоть до десяти часов вечера, когда она, по ее словам, вернулась домой
и легла спать. И ответы эти были куда более гладкими, нежели ее сумбурный
рассказ о трех с половиной часах, проведенных в особняке "Сириуса".
Стасову это совсем не нравилось.
- Зоя Игнатьевна, у меня такое чувство, будто вы чего-то недоговариваете,
пытаетесь что-то скрыть от меня. Я прав?
Реакция Семенцовой оказалась настолько дурной, что Стасов даже немного
испугался.
- Ничего я от вас не скрываю! Слышите? Ничего! Что мне скрывать? О
моем позоре и так уже знают все поголовно. Все знают! Все! Эта Вазнис -
просто ненасытная дрянь. Ей мало того унижения, через которое мне пришлось
пройти пять лет назад, когда она спихнула меня с роли Азучены. Я
ведь домой к ней ходила, рыдала, умоляла отказаться от Азучены, сыграть
Леонору, как и планировалось с самого начала. Я же все ей объяснила,
все! И про то, как важно для меня было получить эту роль. И про то, что
я пережила, когда моя семья погибла! И как меня мучительно лечили! Я же
все ей сказала! А она? Выслушала меня, ничего не ответила, а сделала
по-своему. Если бы вы только знали, чего мне стоило наступить себе на
горло и пойти к ней просить. К ней, к девчонке сопливой, студентке! А я,
заслуженная артистка, в ногах у нее валялась, лицо потеряла, плакала,
умоляла. Разве такое можно простить? Она заслужила свою смерть, вот что
я вам скажу. Кто бы ее ни убил, ему памятник надо при жизни поставить.
Зоя тряслась, как в лихорадке, брызгала слюной, и Стасову показалось,
что сейчас с ней случится припадок.
- Зоя Игнатьевна, успокойтесь. - Он ласково взял ее за руку и легонько
сжал. - Не волнуйтесь вы так. Я все понимаю, Алина вас очень обидела,
но ведь столько лет прошло, все уже и забыли о той истории, и вам
пора забыть. Ну успокойтесь же, прошу вас...
От Семенцовой он ушел с тяжелым чувством, которое всегда возникало у
него при виде жалких обиженных людей. Зоя не развеяла его сомнений, но,
по крайней мере, дала отправную точку для дальнейшей работы. Теперь нужно
проверять ее рассказ, адреса и имена парикмахерши, массажистки и всех
остальных, кого упоминала Зоя, он записал. Дай Бог, если все подтвердится.
Ну а уж если нет...
АЛИНА ВАЗНИС ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ ДО СМЕРТИ
За эти годы она смирилась. Он продолжал появляться, возникал неожиданно
на ее пути, когда вокруг было темно и безлюдно. Алина старалась не
ходить по вечерам одна, но все равно иногда приходилось идти по темной
пустынной улице, и он, словно специально поджидал ее, тут же подходил.
Теперь она уже знала смысл и значение всех тех слов, которые он нашептывал
ей, глядя прямо в глаза. Одной рукой он держал ее за руку, другой
трогал ее густые каштановые волосы, гладкие и шелковистые. И говорил,
говорил, говорил... Ей было страшно, ей было противно, но она терпела. О
том, чтобы закричать, позвать на помощь или хотя бы попытаться вырваться,
она и подумать не могла. Он ведь жил где-то по соседству, и она
не сомневалась - свою угрозу, которую он всегда повторял, прежде чем уйти,
он выполнит тут же.
Она привыкла считать себя нечистой. С того самого дня, когда подружка
в детском саду сказала ей, что она испорченная и заразная. Рядом с Алиной
тогда не оказалось человека, который объяснил бы ей, что никакой ее
вины тут нет, что она такая же, как все остальные дети. Не оказалось рядом
с ней взрослого, который пошел бы в милицию и заявил о том, что
где-то поблизости проживает молодой человек, пристающий к детям. Она носила
свой страх в себе, и в ее детской душе росло и крепло чувство
собственной вины и горького одиночества.
Со временем она сумела заметить, что появления страшного человека
(про себя она называла его Психом) имеют некоторую периодичность. Во
всяком случае, подходил он к ней не чаще одного раза в два-три месяца.
Поэтому после каждой встречи с ним Алина вздыхала свободнее, ибо знала:
теперь пять-шесть недель она может ходить по улицам спокойно, не вздрагивая
и не оглядываясь. Проходило около двух месяцев, и она начинала
ждать. Скорей бы уж, тоскливо думала она, пережить это, перетерпеть, а
потом снова почти два месяца мирной жизни. Доходило до того, что, когда
ожидание ужаса становилось невыносимым, она специально выходила из дома
вечером и сидела в скверике неподалеку. Это почти всегда срабатывало.
Псих появлялся откуда-то из-за ее спины, садился рядом, отвратительно
осклабившись, запускал руку в ее длинные шелковистые волосы и начинал
нашептывать свои обычные мерзости о том, как он спустит с нее трусики,
будет гладить и ласкать ее пальцами... Она старалась не слушать, думать
о чем-нибудь постороннем, например о школе, об уроках, о мачехе и
братьях. Алина знала: нужно внутренне зажмуриться и перетерпеть. Зато
потом - два месяца относительного покоя. Или три, если повезет.
К пятнадцати годам она уже понимала каждый его жест, знала, почему
ближе к концу своего тихого сладострастного рассказа он отнимал руку от
ее волос и клал себе между ног. Знала, почему он вдруг прерывался на полуслове,
замолкал на две-три секунды, а потом глубоко и как-то хрипло
вздыхал. Она отдавала себе отчет в том, что происходило с этим человеком,
сидевшим на скамейке рядом с ней, и не чувствовала ничего, кроме
ужаса и отвращения. Но ужас стал привычным, и отвращение стало привычным.
И чувство вины. И одиночество.
У нее не было подруг, и она так и не научилась общаться с людьми.
Алина произносила про себя длинные пылкие монологи, разговаривая с воображаемыми
собеседниками, рассказывала им о прочитанных книгах и увиденных
кинофильмах, спорила, что-то доказывала, объясняла. Жаловалась сама
и утешала в ответ на их жалобы. В ее головке существовал целый мир, населенный
добрыми умными людьми, которым она была интересна и небезразлична,
которые заботились о ней и волновались за нее в дни экзаменов. Но
стоило ей открыть рот, как ее сковывал какой-то мертвенный холод. Ей казалось,
что никому до нее нет дела, она никому не нужна вместе со всеми
своими мыслями и переживаниями. И потом, она боялась. Детский опыт оказался
слишком горьким и болезненным, и с тех пор Алина Вазнис ужасно боялась,
что каждое сказанное ею слово будет обращено против нее же.
Учителя ничего не замечали. Обладая прекрасной памятью, она свободно
отвечала уроки, выученные по учебникам, а нормально развитый интеллект
позволял ей без труда решать задачи по физике, математике и химии.
Единственным исключением была учительница литературы, которая имела
обыкновение задавать вопросы не по учебнику. Выслушав ответ ученика на
тему "Образ Наполеона в романе Толстого "Война и мир", она могла спросить:
- Ну а как ты сам думаешь, был ли Наполеон жестоким человеком? Ты же
читал роман, какое у тебя самого сложилось впечатление?
Если такие вопросы задавались Алине, она начинала мямлить, выдавливать
из себя слова, которые ни в малейшей степени не могли передать того,
что она думает. Да, у нее было собственное мнение, но она панически
боялась излагать его вслух. А вдруг опять что-то выйдет не так? И снова
от нее все отвернутся.
- Это просто поразительно, - говорила в таких случаях учительница. -
Алина, ты же пишешь такие блестящие сочинения, почему же ты так плохо
говоришь?
"Потому что мои сочинения читаете только вы, - мысленно отвечала ей
Алина. - А мой ответ услышат все в классе. Потому что я вам доверяю, вы
никогда не опозорите меня перед всеми, даже если в моем сочинении будет
чтото не так. А если я скажу что-нибудь смешное или неправильное, одноклассники
меня засмеют и будут презирать".
Спасибо брату Иманту, который внушил ей панический страх перед произнесенным
словом. К пятнадцати годам она уже знала и понимала все, что
полагается знать и понимать девушке ее возраста. И, разумеется, она знала,
что нет таких слов, от которых во рту вырастают лишаи. Но детские
страхи жили в ней, пустив ветвистые корни и прорастая с годами все глубже
и глубже. Она по-прежнему боялась людей и сторонилась их, следовательно,
мало разговаривала вслух, зато много думала и говорила про себя.
Она твердо решила, что будет актрисой. И двигали ею отнюдь не те полудетские
побуждения, которыми руководствуется подавляющее большинство
девушек, подающих документы во ВГИК или ГИТИС. Меньше всего она думала о
славе, известности, красивой жизни и зарубежных гастролях. Ей хотелось
говорить и быть услышанной, хотелось донести до людей тот океан мыслей,
чувств, переживаний, оценок, которые копились в ней много лет. Но сделать
это не от своего имени, не от имени Алины Вазнис, а как бы от лица
тех героинь, которых она будет играть. Этот океан рвался наружу, раздирал
на части ее неокрепшую психику подростка, но был заперт в ней извечным
страхом оказаться неправильно понятой и отвергнутой. А с придуманного
персонажа какой спрос?
Глава 5
КАМЕНСКАЯ
В понедельник после утренней оперативки Настя Каменская и Юрий Коротков
стали составлять план действий. С самого утра Настя успела поинтересоваться
заключением судебных медиков, проводивших вскрытие трупа Алины
Вазнис. Причина смерти - асфиксия, то есть умерла Алина оттого, что ее
задушили. Но вот в крови обнаружены следы сильнодействующих транквилизаторов,
причем в довольно больших количествах.
- Ну и что мы имеем с гуся? - грустно спросил Коротков. - Транквилизаторы
были у Ксении Мазуркевич, не менее восьмидесяти таблеток, и совершенно
непонятно, куда она их девала. А если у нее их не было, то должен
быть рецепт. Или одно, или другое. Семенцова вполне могла удушить
несчастную Вазнис, накачав ее предварительно этими транквилизаторами. И
с Харитоновым ничего не ясно. Одно дело доказать, что ты не был в каком-то
месте, потому что в это время тебя видели в другом. А вот как доказать,
что ты там был, если тебя там никто не видел? Он клянется, что
привез Алине весь долг. Как проверить?
- Ладно, не ной, не так все страшно. Ксенией пусть занимается следователь,
он ее допросит и про рецепт, и про таблетки. Кстати, надо бы нам
с тобой проверить, не являются ли Ксения и Зоя Семенцова близкими подругами.
- Ты что? - Коротков вскинул на Настю удивленные глаза. - Думаешь,
они могли вместе Алину убить?
- А что? Каждая - за свое. Причина была у обеих, а у одной еще и таблетки
впридачу. Заметь себе, алиби нет ни у той, ни у другой. Стасов занимался
передвижениями Ксении в пятницу и ничего не обнаружил. После девяти
вечера - ни малейшего следа, никто ее не видел и не слышал. Правда,
ее саму пока что никто не спрашивал, может, она и сказала бы, где была,
но это мы оставим следователю. А что с Семенцовой?
- Ничего. В парикмахерской она не была, у массажистки тоже не была,
это все вранье. Более того, Стасов нашел людей в "Сириусе", которые утверждают,
что звонили вечером Зое домой в районе десяти-одиннадцати часов.
Знаешь, оказывается, когда у тебя случается неприятность, находится
куча людей, которые хотят спросить у тебя, правда ли это. И вечером ей
позвонили по меньшей мере две приятельницы, чтобы узнать, правда ли, что
Смулов хотел взять ее на эпизод, а Зарубин запретил, и правда ли, что
случилось это по инициативе самой Алины Вазнис. Одна из них звонила в
начале одиннадцатого, другая - почти в одиннадцать, а около половины
двенадцатого снова позвонила первая. Видать, уж очень сильно ей хотелось
посмаковать чужую беду.
- И Семенцовой, конечно, дома не было?
- Конечно, не было. Во всяком случае, трубку никто не снял. А Стасову
она сказала, что пришла домой около десяти. Ася, ты вроде не в себе сегодня.
- Почему ты решил? - искренне удивилась Настя. - Настроение у меня
нормальное, чувствую я себя отлично, ничего не болит, никто меня не обидел.
Что ты выдумываешь-то?
- Я не выдумываю, а только я сижу у тебя уже полчаса, а ты еще ни разу
кофе не выпила и мне не предложила.
Настя расхохоталась. Юрка был ее давним и близким товарищем и прекрасно
знал, что без чашки кофе она не может прожить и двух часов. Многолетние
наблюдения говорили о том, что после утренних оперативных совещаний
Настя, возвращаясь в свой кабинет, первым делом включала кипятильник
и делала себе огромную чашку крепкого кофе, без этого она работать не
начинала.
- Надо понимать, что главное в твоей фразе - последняя часть. Ты вежливо
намекаешь на то, что я тебя не угощаю.
Она достала кипятильник, налила воду из графина в большую керамическую
кружку, достала из тумбочки две чашки, банку с растворимым кофе и
коробку с сахаром.
- Ну так что, вымогатель, делать-то будем? Ксению Мазуркевич отдадим
следователю?
- Отдадим, - согласно кивнул Коротков.
- А Семенцову? Стасов выжал из нее все, что смог, имеет ли смысл ему
и дальше с ней работать?
- Ладно, Семенцову я возьму на себя. Конечно, Стасову не с руки проявлять
жесткость, они же вроде как сотрудники одной фирмы, а мне все
можно, я для нее чужой.
- Значит, так и порешим. Следователь будет проверять алиби Ксении Мазуркевич,
ты - алиби Зои Семенцовой, я займусь выяснением вопроса о том,
не являются, ли эти милые дамы близкими подругами. У нас провисает Харитонов,
- задумчиво сказала Настя. - Колобок обещал разобраться с текучкой
и дать нам кого-нибудь в помощь. Видно, не получается. Что-то он
молчит.
Колобком в их отделе любовно называли начальника, Виктора Алексеевича
Гордеева, за коренастую крепкую фигуру и круглую лысую голову. Гордеев о
своем прозвище знал, но не обижался - оно приклеилось к нему так давно,
что Виктор Алексеевич рассматривал его как свое второе имя.
- И еще одно, Юрочка. Надо нам с тобой выяснить, не имела ли Алина
Вазнис обыкновения принимать транквилизаторы. А то мы с тобой тут сейчас
наворочаем версий, а окажется, что она сама регулярно принимала препараты.
Ты позвони Смулову прямо сейчас, чтобы мы уже внесли ясность и не
мучились.
Коротков покорно снял телефонную трубку и набрал номер Смулова. Тот,
к счастью, оказался дома.
- Транквилизаторы? Нет, никогда. У Алины были на редкость крепкие
нервы, она вообще никогда ничего такого не принимала. И даже в пятницу,
когда я посоветовал ей побыть дома и успокоиться, она пила только настойку
пустырника. Так она сама мне сказала. Единственное успокоительное,
которое я у нее видел, - это валерьянка в таблетках. Алина, видите ли,
очень боялась зубных врачей, и от страха ее даже наркоз плохо брал. Поэтому
ей посоветовали предварительно принимать несколько таблеток, чтобы
обезболивание было более эффективным.
- И вы никогда не видели у нее дома никаких препаратов?
- Нет, - твердо ответил Смулов. - Никогда.
Коротков положил трубку и отхлебнул кофе.
- Номер не прошел, - прокомментировал он. - Наша потерпевшая психотропными
препаратами не баловалась, и вообще нервная система у нее была
отменная. Боялась только зубных врачей и пила только валерьянку в таблетках.
Изредка - настойку пустырника. Это все.
- Жаль, - огорченно вздохнула Настя. - Значит, придется заниматься
Мазуркевич и Семенцовой. А мне так не хотелось...
- Да? А почему?
- Да ну их. - Она вяло махнула рукой. - С женщинами всегда трудно.
Врут, врут, одно на другое налепляют, потом разлепить невозможно. Тем
более одна - алкоголичка, другая - с бешенством матки. Такие в жизни ни
одного слова правды не скажут, будут голову морочить до помрачения рассудка.
Знаешь, почему с мужиками проще? Если его припереть к стенке и
доказать, что он сказал неправду, у него руки опускаются сразу. После
этого с ним работать - одно удовольствие. А бабы - они по-другому устроены.
Им не бывает стыдно, когда их уличаешь во лжи, у них прямо азарт
какой-то просыпается, до того им хочется тебя обмануть, лапшу тебе навешать.
Ты им, мол, неправда ваша, тетенька, а они тебе в ответ: нет,
правда, и не знаю я, кто вам сказал такую глупость, кто меня уличил во
лжи. А есть и посложнее вариант: да, я сказала вам неправду, но это потому,
что... И дальше загоняет тебе еще большее вранье. А когда ты ее и
во второй раз уличишь, она начинает рыдать и рассказывать тебе страшную
историю про какуюнибудь кошмарную тайну, которую ни в коем случае нельзя
разглашать, поэтому она и говорила неправду все это время. Во имя сохранения
тайны, так сказать. Ох, Юрочка, бабы - страшная штука.
- Можно подумать, - фыркнул Коротков. - А сама-то ты кто будешь?
- Я, миленький, не баба, - улыбнулась Настя. - Я - сыщик женского пола.
Две большие разницы и одна маленькая.
"Сливки" Настя сняла сразу, позвонив Стасову и попросив его выяснить,
не являются ли Ксения Мазуркевич и Зоя Семенцова близкими приятельницами.
Ее вопрос показался Стасову более чем странным.
- Да что у них может быть общего? - удивился он. - Жена президента и
спившаяся актриса.
- Я тоже так думаю. Но ты все-таки узнай, ладно? Может, они в школе
вместе учились, или в институте, или в молодости время проводили в одной
компании. Может, в больнице вместе лежали. Знаешь, всякое бывает. Слава,
ты пойми меня правильно, мне на данном этапе не нужна правда, мне нужно
общественное мнение. Я хочу понять, официально считается, что они хорошо
знакомы или что они не имеют друг к другу никакого отношения. А уже потом
я буду шагать дальше.
- Ах это, - с облегчением ответил Стасов. - Ну это я быстро. Минут
через десять перезвони мне.
Через десять минут Настя услышала от него примерно то, что и ожидала:
когда девять лет назад создавался "Сириус", заслуженная артистка Зоя Семеннова
была одной из первых, кого пригласили для подписания контракта.
У нее была хорошая репутация добросовестной и трудолюбивой актрисы, не
замеченной в склоках и интригах. Пригласили ее по инициативе Леонида
Сергеевича Дегтяря, который знал Зою давно и которому для его
фильмов-опер нужна была актриса среднего возраста. В операх для женщин
такого плана пишут партии меццо-сопрано и контральто: Графиня в "Пиковой
даме", Флора в "Травиате", Ульрика в "Бале-маскараде". Ксения никакого
интереса к личности Семенцовой не проявляла и даже, когда у той случилось
несчастье, не сочла нужным выразить ей соболезнование, хотя все в
"Сириусе" без исключения ходили к Зое в больницу или присылали цветы и
записки. Одним словом, Ксения Семенцову знать не знала.
Что же до самой Семенцовой, то она никогда никому не говорила и даже
не намекала, что близко знакома с женой президента. Встречаясь на сборищах
и тусовках, премьерах и презентациях, они вежливо кивали друг другу
и расходились.
- Слушай, Слава, а тебе это не напоминает застарелую вражду? - спросила
Настя, выслушав отчет Стасова.
- Нет, мне это напоминает Лабрюйера, - усмехнулся тот в ответ. - Если
не ошибаюсь, это он написал: когда мужчина и женщина, встретившись на
людях, расходятся по разным углам, не поднимают друг на друга глаз и не
обмениваются ни сл
...Закладка в соц.сетях
