Жанр: Электронное издание
Tureck32
...квартиру по своему мудрому разумению. Одним словом, начать и...
кончить. Все еще впереди.
Было уже поздно. Турецкий решил каким-то образом перекантоваться
сегодня у Славки, чтобы пораньше выехать в Тверь, будь она неладна. Ему уже
казалось, что он замыслил нечто совершенно ненужное, а главное - абсолютно
бесполезное. Но решил довести в любом случае дело до логического конца.
Даже если и постигнет неудача.
Грязнов разошелся в своей фантазии, рисовал новые и новые картинки.
Как он попытается договориться с соседкой и купит ей двухкомнатную
квартиру, а сам соединит ее две старые комнаты со своими тремя, и тогда
действительно будет где по-настоящему разбежаться.
Но при этом он как-то пытливо поглядывал на Турецкого, словно хотел о
чем-то спросить, однако не решался, поскольку любые вопросы вытесняли
собственные фантазии, от которых он и фонтанировал без передышки.
Турецкий устал. И слушать, и поддакивать надоело. Настроение почему-то
испортилось. Славка предложил маленько выпить, но Александр отказался:
дорога предстояла дальняя.
- Да на кой черт тебе вообще понадобилось мчаться куда-то ни свет ни
заря? - не хотел понять его Грязнов. - Плюнь, Саня! Давай завтра отправим
твоих, а в пятницу... ну, ты ж сам знаешь, какая у нас в пятницу программа!
Напряженнейшая! Надо хорошо подготовиться!
Потом, увидев, что Турецкий просто уже засыпает на ходу, Вячеслав
притащил из чулана две раскладушки, пару пледов и предложил, так и быть,
ложиться спать. Завтра день тоже трудный!..
Поспав не больше трех часов, Турецкий проснулся и сразу поднялся,
потому что спал не раздеваясь. Полусонный Славка, разбуженный его возней,
не преминул похвастаться новым оборудованием своего сортира. Но Турецкий не
впечатлился японской техникой. Плевать ему было, вода журчит - и ладно.
Уходя уже, напомнил Грязнову о его обещании заказать билеты по своему
ведомству, чтоб лишний раз не светиться. Обиженный невниманием к его
унитазу, тот буркнул, что по сто раз ему напоминать не надо, сказано, чтоб
к пятнице, с утра, вот так и будет. И зевнул, укладываясь на свою
раскладушку и предоставляя Турецкому право самому покинуть его квартиру.
Слишком рано, чтобы провожать. Да и не нужны никому эти идиотские ритуалы.
Поднялся ехать, так и "ехай себе"!..
Глава десятая
ПОЕЗДКА В ПРОШЛОЕ
"Какого черта я к нему еду? - такая вот мысль неожиданно осенила
Турецкого, когда он добрался до Старицы - городка в Тверской губернии,
больше похожего на большую деревню. - Зачем я замыслил это путешествие? Что
я ему скажу, когда увижу? И если еще увижу... Может, он, подобно Юшманову,
по-своему счастлив, спокоен, а я везу ему совершенно ненужные
воспоминания... И ради чего все? Что за каприз? А ведь наверняка прав
Юшманов: чего-то мне от них надо. Чего?.. Морального успокоения? Утешения
для больной совести? Ну не может же быть такого, чтобы вдруг откуда-то, из
забытых глубин, всплыло чувство вины, которое и погнало на самый край
света?.."
Дорога была тоскливая. Тянулась между темных мокрых полей, извилистых
оврагов и пустошей. Временами пустоши переходили в болотца, заросшие мелким
березняком. Унылый вид. И настроение - под стать. И зачем понесся? Дел
нету, что ли? На что ты тратишь драгоценное свое время, Турецкий?
Машина несколько раз практически садилась на брюхо. Лопата,
захваченная по совету Грязнова, выручала здорово. С великим трудом он
прорвался-таки через очередной спуск в овраг и затяжной подъем к пустоши,
за которой показались черные крыши нескольких изб. Вот это и была деревня
Бушарино. Полтора десятка вросших в землю изб. А сам Однокозов, как вскоре
узнал у случайной бабы, встреченной на грязной улице, проживал, собственно,
не в Бушарине, а как бы на выселках, носивших название Слобода. Но на
машине туда уже было не добраться. Пришлось оставить "шестерку" у
крохотного магазинчика под присмотром пожилого сторожа и шлепать по грязи
пешочком.
Перемазался, несколько раз оскальзывался, приведя обшлага брюк в
совершенно негодное состояние. Но - добрался-таки. И больше всего боялся,
чтобы по дороге его не застал дождь, который собирался все утро, с самого
рассвета, еще от Москвы. Ко всему прочему, не хватало еще и вымокнуть до
нитки.
Через Слободу тянулась всего одна широкая и немощеная улица, если
проселочную дорогу, изрытую и перепаханную, всю в лужах и прошлогоднем
сухом бурьяне, можно называть улицей. С обеих сторон ряд брошенных, иногда
заколоченных, иногда сгоревших или обрушившихся деревянных изб.
Помятый старик в серой телогрейке и с каким-то бесноватым лицом,
одиноко, как дождь, бродивший среди этих луж, указал Турецкому нужный дом -
в самом конце деревни.
- Эдик-то? - переспросил он. - Здеся, здеся, живет себе. Во-он тот
дом! Видишь, сынок?
- Вижу, - сказал Турецкий.
- Вон туда и ступай. А ты, часом, не из интерната?
- Из какого еще интерната?
- Ну не знаю, - уклончиво ответил хитроватый старик. - Так не из
интерната?
- Нет, я сам по себе.
- Ну-ну... - Глаза у старика глядели недоверчиво. Похоже, он не
поверил Турецкому. - Ну-ну... Сам по себе. Ишь ты...
Турецкий прошел к дому, где жил Однокозов, через заросший двор с
раскиданными у дощатого сарая недорубленными поленьями.
Не хватало еще наткнуться на собаку. Но собаки здесь не было. И вообще
в деревне не было слышно ни петуха, ни коровы, ни собаки.
- Эй, хозяин! - крикнул Турецкий, стоя на крыльце и не решаясь войти.
Никто не ответил.
- Хозяин! Эдик!
Турецкий прислушался. Молчание.
- Однокозов!
Где-то внутри что-то будто шевельнулось, дернулось, но звук тотчас же
и пропал.
"А может быть, и показалось", - подумал Турецкий и отворил
заскрипевшую дверь. В доме было пусто и тихо.
- Эй, хозяин! - снова позвал Турецкий и переступил порог комнаты.
В углу на самодельной деревянной кровати, ножками которой служили
обыкновенные березовые чурки, лежал, укрытый какой-то шкурой, небритый и
нечесаный мужчина лет пятидесяти.
Когда Турецкий вошел, тот открыл глаза и стал молча наблюдать за
гостем. От этого равнодушного и в то же время назойливого взгляда Турецкому
стало не по себе.
- Тебе чего? - спросил человек под шкурой.
- Мне нужен Эдуард, - сказал Турецкий.
Тот подумал. Ноги под шкурой зашевелились, одна нога почесала вторую,
но сам человек под шкурой так и не двинулся.
- И зачем тебе Эдуард? - спросил он.
- Нужен, - сухо ответил Турецкий.
- Какой же именно?
- А здесь что, несколько Эдуардов?
- Один я, - сказал человек.
- Однокозова мне... Ты, что ли, Однокозов? Погоди, Эдик, ты?.. -
Турецкий не верил собственным глазам.
- Я. Откуда ты меня знаешь? Ты что, снова из налоговой? Я же говорил
вам, что у меня ничего нет.
- Эдик... - Турецкий сделал шаг навстречу. - Неужели не узнаешь? Это
я. Турецкий, Саша. Неужели не помнишь? Мы же с тобой...
- Кто? Повтори. Не слышу. Звенит в ухе. Колокольчик тут у меня.
- Какой колокольчик?
- Ну как будто колокольчик. Звенит и звенит. Дзынь, дзынь...
Он стал медленно, неуклюже, словно медведь, вставать со своего места.
Встал, обернулся к пыльному окошку, громко зевнул на весь дом и остановился
у почерневшего деревянного стола с объедками.
- Турецкий я. Саша Турецкий, - повторил гость.
- Что-то не помню... - Он снова зевнул.
Вид у него был удивленный и в то же время совершенно, как могло
показаться, равнодушный ко всему. В комнате пахло крепким перегаром.
- Москва! Прокуратура! - Пытался напомнить ему Турецкий. - Да ты что!
Ну вспомни, елки-палки!
- Ну. Москва...
- Прокуратура!
- Прокуратура... Да, было такое. И что же? Где логика?
- Турецкий, - тыча в собственную грудь пальцем, сказал "важняк".
Тот еще подумал, и вдруг, как будто что-то озарило его, в глазах
появился радостный огонек.
- А, Турский! - радостно закричал он. - Турский! Турский! Узнал тебя!
Как же!
Он бросился к нему и сжал в своих крепких объятиях.
- И где же ты, Турский, пропадал все эти годы? Я уж и забыл тебя.
Садись, садись. Чего стоишь, Турский?
- Турецкий, - осторожно поправил Однокозова Александр Борисович. -
Нигде я не пропадал. Просто жил. Работал. Вот к тебе приехал.
- Это хорошо, Турский, что ты приехал! - не слыша его замечания и
находясь будто немного не в себе, продолжал Однокозов. - А я тут, как
видишь. Хозяйство у меня. Жизнь деревенская, простая.
- Вижу, вижу.
- Как славно, что ты приехал, Турский!
- Да не Турский я, а Турецкий! - засмеялся "важняк".
- Ну я и говорю: Турский, Саша Турский! Что же ты сердишься? У меня
память знаешь какая?! Я все помню, все помню, как наяву, как под
стеклышком!
- Я, после того как меня из прокуратуры-то пихнули - так и не понял за
что, - еще долго по Москве шастал. Эх, Москва! Большой город, да теперь
чужой уже. То устроиться пытался на работу - не берут. То пытался
бездельничать. Но и бездельничать не получалось: деньги-то все равно нужны.
Верно ведь? Вот, наконец, жена ушла, уехала к матери в Ригу. Бросила,
сказала: все, не могу, совсем ты, Эдичка, опустился. А чего - опустился? Я
же не пил. Ну иногда, чуть-чуть. А так - не нужно мне это. Только вот что
делом не занялся... А как же мне заняться, если меня по статье поперли? Я
куда ни прихожу - везде говорят: нужны люди, нужны... А затем в трудовую -
и извините! Вот так-то. Не в дворники же мне идти, правильно? И так остался
я один. Что, думаю, делать? Запил сперва с непривычки от такой вот гнусной
разбитой жизни. Но пить, Турский, это же тоже не выход. Правильно я говорю?
- Правильно, - согласился Турецкий. - А здесь что, совсем не пьешь?
- Как не пить? Пью. - Однокозов тыкнул пальцем в литровую банку
самогона, которую они за разговором тихонько начинали пригублять. - Но не
так, как в Москве. В Москве и пьется совсем по-другому. Воздух отравленный,
машины, машины, машины... Пошел в овощной грузчиком, поработал там
несколько месяцев. Мне что? Я не гордый, как некоторые, гордый, конечно, но
не так, гордый с умом. Ну, ты меня знаешь, Турский.
- Знаю, - подтвердил Турецкий.
- Соседи, конечно, злорадствуют: то меня на машине, на "Волге" черной,
как туза какого прямо к подъезду после работы, в половине седьмого, теперь
я у них грузчик, и Зинка кричит мне: "Эдька! Эдька! Помидоры тащи! Где ты
шляешься?" А я же в деревне вырос, вот в этом доме, мне простор нужен, у
меня могилы тут остались - полкладбища мои родненькие. Вот так-то. Ну я и
рванул. А что, правда? Что я потерял? Сейчас бы картошку гнилую в подвале,
в магазине перебирал. Так лучше здесь, свою, выращенную... Ну и вот.
Продал - не помню сейчас - за тридцать или за тридцать пять тысяч баксов
квартиру свою в Измайловском парке, вернулся. А что? Отлично же. Вот даже
скутер себе купил. Хочешь покататься? Мотороллер такой японский.
- Я знаю, - невольно улыбнулся Турецкий.
- Великолепная вещица! Обязательно покатаемся. Я тебя научу. Купил еще
себе косилку. Купил что-то вроде комбайна для фермера. Ростов-на-Дону
изготовляет. В общем, решил фермерством заняться. Починил в Твери свой
"уазик". Правда, потом все это, кроме японского моего скутера, в негодность
пришло: и "уазик", и Ростов-на-Дону. Но ничего. Представь себе: живу.
Картошку собираю, выращиваю морковь, капуста в этом году уродилась. В
общем, Турский, жизнь удалась! - засмеялся он.
- А жена? - спросил Турецкий. - А дети? У тебя же двое?
- Сын и дочка, правильно.
- Как они?
- В Риге, - сказал Однокозов. - Уже за границей.
- Приезжают?
- Куда?! Сюда-то?
- Хотя бы.
- А что они здесь не видели?
- Тебя повидать.
- Да нет! Конечно, нет. Я им денег тогда от квартиры половину
выделил - и все. Ни слуху ни духу. Сюда никто не приезжает, нет. Вот ты
только приехал, да из налоговой еще.
- Из какой еще налоговой? - удивился Турецкий.
- Ну я же фермер здешний. Вот и проверяют. Совсем затрахали. Пристают,
что налогов не плачу. А с чего я им, дуракам, налоги платить буду? Я
говорю: хотите, берите картошку, морковь, берите, не жалко. Они, конечно,
берут, уезжают к себе в райцентр, затем снова приезжают, денег требуют.
- Для кого: для себя или...
- Да нет вроде, не для себя, для казны. Кто-то их вроде шлет - вот они
и наезжают, черти.
- Так ты о жене, - напомнил ему Турецкий.
- Что о жене? А! Да, жена, дети. Хотелось бы, чтоб приехали. Но нет,
вряд ли. Да и что с них взять? У них свое - у меня свое. Все как сон,
Турский, все там, позади. Я вот вырос здесь, уехал в Москву учиться,
поучился, пожил, уже почти состарился, а теперь снова здесь, кажется, что
Москва и вся жизнь прежняя - только сон, что никуда я вовсе и не уезжал.
- И что, совсем не пишут жена и дети?
- Не знаю. Здесь почты нет. В деревне только разве отделение. Да кто
сюда пойдет? Здесь теперь что-то вроде хутора. Сюда если кто из деревенских
наведывается, так только для того, чтобы по сараям пошнырять. Прошлый раз у
тети Глаши прямо из подпола стащили бадью с квашеной капустой. Я уже грозил
им: возьму ружье - перестреляю всех! Бадью капусты у бедной старушки! Так
не боятся - снова лезут. Что ж им? Им тоже голодно.
Чем больше слушал Турецкий своего старого коллегу, тем больше
удивлялся тому, как быстро переменился этот человек в деревне: зажил
по-другому, заговорил по-другому, даже ходить и сидеть стал как-то
особенно, по-деревенски.
Неужели человек так быстро меняется? Фамилии моей не помнит, вбил
себе: Турский, Турский, не слышит ничего.
Или не знал я его хорошо тогда, Однокозова? И чего, главное, теперь я
хочу? Как могу помочь ему? Что сделаю?
По дороге Турецкий представлял, как предложит ему уехать, пожить у
него. Он уже представлял, как устроит Однокозова на работу к своему
знакомому. Полторы тысячи долларов в месяц. Отличные деньги. Года через два
купит себе квартиру в Москве.
А теперь? Теперь, когда он видит перед собой вот этого странного
человека...
- А кто здесь, в деревне, еще живет? - спросил Турецкий.
- В деревне-то? А трое нас. Баба Глаша, я и дед один, Михалыч, чудной.
- Это почему же чудной?
- А ты его что, не видел?
- Видел.
- Ну так! Разве нет?
- Есть немного.
- Немного! Очень даже много, Турский. Ну ничего, ты его еще увидишь в
деле. Вот так, Турский, и живем здесь. А что делать прикажешь, командир?
Родина. Болото. Лес. Тянет ко всему к этому. Нет, правда, тянет. Никуда
отсюда не хочется. Здесь меня и зароют. Только вот вопрос: кто? Может, ты,
а?
- Да брось ты! - усмехнулся Турецкий.
- А что, я правду говорю. Дед скоро концы отдаст, немного ему,
чувствую, совсем из ума выживает, баба Глаша поживет еще, может, маленько.
Да все равно не ровен час - и туда же. Тогда вот один останусь. Каково? Что
ж я, гнить, что ли, буду здесь, когда удар меня, а? Вот скажи, Турский. Или
эти, налоговики, меня? Может, правильно, а? Может, ты меня, Турский?
- Да брось, Эдик, брось ты, что ты говоришь такое? Лучше бы рассказал,
чем занимаетесь.
- А чем? А ничем. Я тут фермер, так сказать. Картошку выращиваю,
говорю же. Баба Глаша самогон варит, а Михалыч - так, ничего не делает,
просто живет. Я его иногда на охоту беру, он идет. А больше он ни на что не
годен. Охота здесь хорошая. Лоси даже попадаются, кабанов полно. А, как?
Хорошо у меня, Турский?
- Да вроде, - сказал Турецкий.
- Вот и перебирался бы ко мне, вместе тут. Баба Глаша еще по хозяйству
мне помогает, приходит когда, постирать что-нибудь, помыть, а так сам со
всем управляюсь.
- А как же Москва? - спросил вдруг Турецкий.
- А никак. Забыл я ее, стерву. Попал я, Турский, что называется, под
сто первый. И нет мне назад возвращения.
- Давно ведь не был? - спросил Турецкий.
- Давненько, - с деланным равнодушием проговорил Однокозов.
- Изменилась она за эти годы.
- Да, можно было бы посмотреть.
- Ну так что же?
- Я и собирался. Правда, за семенами. А то у нас в нашем райцентре
такое барахло! А в Москве, говорят, семена сейчас хорошие, голландские
завезли. И капуста, и морковь, и свекла, и сельдерей, и разные даже
какие-то новые овощи. Не слыхал?
- Нет, - сказал Турецкий.
- Вообще, что ли, не интересуешься? - удивился Однокозов.
- Да как-то так, Эдик.
- А дача? Дача-то у тебя имеется? Прокуратура дачи выделяет?
- А зачем мне дача? Я, Эдик, с утра до вечера на работе. Там моя дача.
- И тебе нелегко, значит... Да, Москва!.. Собирался, собирался, а все
никак не доеду. Надо, конечно, а то я тут совсем провинциалом сделаюсь! -
улыбнулся он. - Ну что ж мы так сидим, Турский? "Унбляхтер" же закончился!
Однокозов потряс в руке пустую банку.
- Что-что? - рассмеялся Турецкий. - "Унбляхтер"?
- "Унбляхтер"! Он самый. Наш фирменный напиток. Баба Глаша
изготовляет. Айда к ней!
...Они сходили к бабе Глаше за "унбляхтером". Она выдала им новую
литровую банку, а также трехлитровую бутыль с грибами и кастрюлю остывшей
вареной картошки.
- Эта тетя Глаша тоже ведь горемычная, - говорил Однокозов, когда они
вернулись и снова сели за стол. - У нее, представь, три сына. Двое в
Питере, один в Твери. И никто, собаки, не приезжают. Страдает. "Сам страдал
и нам велел". Это у нее поговорка. Крепится бабка. Отчего это, Турский,
такая неблагодарность?
- Не знаю, - сказал Турецкий.
- Я вот тоже не знаю. Старым буду - тоже ведь никто не приедет.
Турецкий подумал, что это хороший повод заговорить о возвращении.
- А может, обратно? - осторожно спросил он.
- Куда?
- В Москву.
- Куда - в Москву? На Курский, что ли? Бомжевать?
- Нет, работу найти. Я бы помог. У меня есть несколько знакомых.
- А дальше что?
- Дальше - жить. Ведь ты не старый. Квартиру купил бы. Ей-богу, можно
найти знакомых. Женился бы.
- А почем ты знаешь, - хитровато спросил Однокозов, - может, у меня
баба Глаша теперь законная жена? Шучу, шучу, ладно. А то подумаешь чего.
Нет, не знаю... Что же тогда, я зря сюда поехал, выходит?
Они выпили еще по рюмочке "унбляхтера", и Турецкий уже собрался
завести разговор, ради которого сюда приехал, но вдруг в сенях послышались
чьи-то шаги. Дверь отворилась, и появился на пороге дед, которого он уже
видел.
Дед постоял, посмотрел и тихо промямлил старческим скрипучим голоском:
- Эдя, выди на минутку, что скажу.
- Чего ты? - недовольно покосился Однокозов.
- Ну выдь, Эдя, - просил старик.
- А ты что, не видишь? Гости у меня. Не приглашаю - потому что
разговор важный.
- Вижу, Эдя, вижу. Выдь на минутку. Дело такое. Первостепенное.
Срочной важности.
Однокозов посмотрел на Турецкого, пожал плечами, поднялся со своего
места и пошел за дедом в сени. Турецкий слышал в углу шепот. Видимо, дед
был глуховат и шептал громко.
- Кто это, Эдя? - слышал Турецкий голос деда.
- Знакомый мой один... Ну и что дальше?
- Ничего. Знакомый. Хорошо, что знакомый. Понятно, понятно... Старый
знакомец. И чего ж, знакомый?
- Чего, чего! Приехал ко мне! - Голос Однокозова был сердит, но злости
в нем не было, только нетерпение. Однокозову хотелось снова к столу, где
уже ждал его наколотый на вилку грибок.
- И чего ему надобноть? - не унимался любопытный дед.
- Да вот так, - сказал Однокозов. - Пришел тебя в интернат забирать.
- Правда, что ли? - Голос деда задрожал от страха.
- Да, правда, Михалыч, не буду от тебя скрывать.
- Так ты ему скажи.
- Так вот видишь, говорю, дед.
- Ты его как-нибудь ублажить должен.
- Стараюсь. Не видишь, что ли?
- Ой, вижу! Интернат! Это что ж такое мне на старости лет!
- Ладно, Михалыч, вот что скажу тебе. Ты, того... Спрячься, слышь, и
не мешай нам. Усек?
- Как же, как же... Конечноть, усек. Интернат...
- Спрячься так, чтоб ни слухом ни духом!
- Ладно, ладно! Вот только что ж делать, Эдя? В сарай, что ли? Побегу
я. А? В сарае спрячусь. Не выдашь, Эдя?
- Да ты что, дед? Ты меня, что ли, первый год знаешь? Как же я без
тебя, если тебя в интернат упекут?
- Да, правда, как? - поверил дед. - Ну я побег. Ладноть?
- Ладноть! - передразнил его Однокозов. - И сиди там тихо, как мышь!
Чтоб не слышно тебя, дед!
Однокозов вернулся к столу и объяснил Турецкому:
- Мания у него одна. Ему кто-то когда-то сказал, что таких, как он, в
интернат забирают, для престарелых. И теперь он пуще смерти этого слова
боится. Как скажешь ему интернат - мигом к себе. Налоговики приезжают - он
понимает: за ним, в интернат его. О чем-нибудь с бабой Глашей шепчемся -
уже боится, в интернат, думает, забирают. Может, и вправду его в
какой-нибудь интернат отдать? Ума не приложу. Свихнется же здесь. И лет ему
уже немало, медицинское обслуживание полагается. А то ведь заболеет,
простудится, а баба Глаша знаешь чем лечит?.. Да, здесь, Турский, просто
прошлый век какой-то.
Турецкий слушал его, а сам все думал, с чего бы начать. Когда он в
очередной раз решился заговорить, в сенях снова раздался какой-то шорох.
Однокозов резко обернулся.
- Дед, что ли, снова?.. - прислушался он. - Неугомонный.
- Эдя, а ведь он у тебя и в самом деле того...
- Бесспорно, - согласился Однокозов. - Эй, дед! А ну выходи! Выходи,
подлый трус! Ты что там в углу шаришься?!
Дед выглянул из-за двери и посмотрел на них. Теперь он был почему-то
без шапки.
- Где шапку посеял, дед? - спросил его Однокозов.
- Эдя, можно тебя на минутку? - снова тихо попросил он.
- Достал ты! - не выдержал Однокозов. - Ну что тебе, старый?
- Эдя, ну можно?.. - клянчил дед.
Он вдруг беглым взглядом посмотрел на Турецкого и сказал, обращаясь к
нему:
- Здравствуйте, я сейчас уйду.
Однокозов сплюнул, встал и снова вышел.
- И что, Эдя, сильно лютует он? - прошептал в сенях дед.
- Слушай, дед, достал ты меня! Чего ты привязался, а? Шлепай отсюда.
Иди к себе. Понял? Нет? Показать тебе дорогу? В интернат тебя отправлю, сам
отправлю, собственными руками туда, если не сгинешь тотчас же! Где твоя
шапка? Где ты был?
- В сарае.
- Ну и иди туда, чудило!
- Так ить боязно, Эдя!
- Чего тебе боязно?
- Интернат этот чертов из головы не идет.
- Выбрось!
- Не могу! Все думаю, думаю.
- Говорю: задобрю я его, задобрю.
- А что он за человек, Эдя? Из комиссии?
- Из комиссии!
- Эксперт, что ли?
- Эксперт, Михалыч, эксперт! Самый главный эксперт. Эксперт над
экспертами!
- Ну я тогда побег. Побег я, Эдя.
И Однокозов снова вернулся к столу. Они сидели, и было видно, как дед,
подобно привидению, ходит кругами вокруг дома.
Его пригнувшаяся худая спина была видна то в одном окне, то в другом,
хруст раздавался с разных сторон.
Когда он снова, подобно хитрому зверю, подкрался к дому, Однокозов,
прервав разговор, сказал громко, чтобы дед слышал:
- Да, конечно, если хотите, забирайте его в интернат!
Дед остановился в сенях и молчал. Он отчего-то уже не боялся их.
Любопытство у сумасшедших часто пересиливает страх.
И когда вдруг его голос снова раздался, Однокозов взял сапог,
сушившийся у печки, и запустил им в дверь.
Дед опрометью выскочил из сеней и побежал, подпрыгивая, во двор.
Турецкий молчал. Он думал, он представлял себе, что подобное
происходит каждый день и что в такой обстановке можно и в самом деле сойти
с ума.
Но все-таки поговорить с Однокозовым надо. И он наконец решился.
- Ну вот что, Эдик, - сказал Турецкий, закуривая, - поговорить с тобой
хотел об одном деле. Разговор у меня к тебе. Не знаю даже, с чего начать.
Ну, начну, как есть. Виноват я перед тобой, страшно виноват...
Турецкий запнулся. Однокозов многозначительно посмотрел на него и с
философским видом произнес:
- Все мы тут друг перед другом виноваты.
- Нет, дело не в этом. Ты погоди, Однокозов... И не знаю даже, как
сообщить тебе. Вот смотрю теперь на все это, на то, как ты живешь, и ничего
не понимаю... Что же жизнь с нами со всеми делает. Ведь не хотел я тогда,
не знал, не понимал...
- Чегой-то я не понял тебя, Турский, - сказал ему Однокозов, с
удивлением глядя прямо в глаза. - Что это ты мне, как попу, исповедоваться
пришел? Можно еще сигаретку? Всю пачку у тебя уже расстрелял.
- Да кури, конечно. Чего спрашиваешь?
- Отвык от хорошего табаку. Здесь даже в деревне только "Нашу марку"
курят - самое лучшее считается. А так - "Прима" да "Беломор"...
- И все-таки послушай, - перебил его Турецкий. - Не как попу, Эдик, не
как попу. Как человеку, которому, может быть, всю жизнь перепортил.
- Кто?
- Да я! - взревел Турецкий, чувствуя, как хмель ударил в голову.
- Ты, Турский? Ты, что ль? Да ты с ума сошел. - Проговорив это,
Однокозов спокойно налил еще по стопочке. - Ты, Турский, закусывай,
закусывай. Баба Глаша, если надо, еще закусочки принесет. Так чем же тебе
моя жизнь не нравится, а? Признавайся, не темни, Турский! Что тебе не
нравится?
- Слушай, Эдик, о другом я.
- Нет, погоди, ты что, обидеть меня хочешь, а? - Турецкий различал в
голосе Однокозова такие же пьяные и глупые нотки, как и в своем
собственном. - Ты, Турский, обидеть меня хочешь? Что тебе в моей жизни не
нравится?
- Да все! - не удержался Турецкий. - Все это. Ну разве это то, о чем
ты мечтал?
- Что - это?
- Ну все! Вот эта хибара, эта деревня.
- Это не хибара, а изба, - подумав, резонно заметил Однокозов. - И
деревня - это не просто так, а мое. Понимаешь? Мое. Я в ней с детства
лопухи под заборами рвал!
- Ну
...Закладка в соц.сетях
