Жанр: Электронное издание
Tureck32
...приятно.
- Ну не все... - почти мурлыкнул Турецкий, поглаживая ее выставленную
грудь. - Мы ж про коньяк и не вспомнили?
- Вспомнили, вспомнили, - закивала Илона, - и если б не я...
- Значит, он есть, - уверенно сказал Турецкий и поднялся.
Он перетащил из комнаты остатки вчерашней закуски, достал из
холодильника новую. Открыл бутылку коньяку. Илоне налил рюмку, а себе,
отодвинув свою, поставил граненый стакан.
- Ты, надеюсь, не будешь возражать? - спросил как бы мимоходом. - Мне
так надо.
- Ты сам прекрасно знаешь, что тебе следует делать.
- Вот бы мне такую жену! - сказал и осекся. Потому что увидел ее
метнувшийся взгляд. И добавил: - Шутка.
- Я так и поняла, - кивнула она, опуская глаза.
- Знаешь, что я хочу тебе сказать? - Турецкий чокнулся с ее рюмкой и
сел наконец. - Я где-то читал... Или слышал, не помню... Да и не важно.
Суть в том, что если, как говорится, в природе не бывает пустоты, то в
человеке - тем более. Скажем, в данный момент кто-то безмерно счастлив. А
рядом другой человек - ему плохо. Так вот, если счастливый, фигурально
выражаясь, перельет из себя, из своей души, собственное счастье в
несчастного, тот воспрянет. И, вероятно, испытает неведомое ему счастье. Но
тот, кто отдаст, больше его себе уже не вернет. Такова логика жизни.
Отдал - и все! Жалеешь? Тогда не отдавай. А если ты такой щедрый, то не
хрена и жалеть! Умел жить в счастье, сумей и без него. Понимаешь, о чем я?
- Так ты что? Уже отдал? Или только собираешься? - серьезно спросила
она. Настолько серьезно, что ему вдруг стало страшновато: уж не читает ли
она его самые потаенные мысли?
- Я не о себе, - неохотно буркнул он. - Или вот тоже... Не помню, где
и от кого слышал... Давняя история... Представь себе, жил да был один, как
ты говоришь, мальчик. Нормально жил. Без особых претензий, но всего ему
хватало. И того, и другого, и третьего... Однако была у него... даже не
страсть и не потребность - вот, то самое слово! - которой следует
стыдиться, нет. Ну просто, скажем так, он был более легкомыслен, чем
следовало бы при его-то жизни. Он любил наслаждения. И старался получить их
везде, где мог, ничего не пропуская. И даже не думая, что этим самым он
может кому-то причинить неприятности, боль. Эгоист? Да, пожалуй, и не
очень. Скорее, как все нынешние, думающие, вопреки тому, чему учили в
школе, не о Родине, а о себе. Так оно и спокойнее, и удобнее, и правильнее,
в конечном счете - новая система отношений между людьми частенько напрочь
исключает альтруизм... Я понятно говорю?
Она с юмором посмотрела и ответила:
- Я скажу, когда станет понятно.
- Только не забудь, - серьезно подсказал Турецкий. - Короче, жил, брал
от жизни то, что нужно было лично ему. Если требовалось кого-то отодвинуть,
отодвигал без смущения. Он, понимаешь ли, не то чтобы предавал - близких,
друзей, знакомых, посторонних ему людей, нет. Он им всем недодавал! Тут
ведь как? Щедрый - так он щедрым и остается. А быть щедрым наполовину - это
уже называется иначе. И при чем здесь слово "предательство", верно?
- Согласна.
- Отлично. Так мы в конце концов и поймем друг друга. Я - в смысле той
байки, которую рассказываю. Или притчи, как угодно... Словом, однажды
настал момент, когда этому человеку... мальчику, было сказано: вот что,
парень, жил ты до сих пор весело, избегая думать, как делают все, тебе
подобные. Но - пришло время, давай решать. Он испугался: а чего решать? Я
что, мешаю кому? А ему отвечают: получается так, что мешаешь, надо или -
или. Либо ты больше не будешь плавать таким вот симпатичненьким говнецом,
извини, в привычной тебе проруби, либо ты сделаешь наконец решительный шаг!
Что у тебя все наполовину? Потихоньку предавать - это еще не настоящее
предательство. Так давай уж, мол... Но! Твой решительный шаг будет хорошо
оценен. С той минуты, как ты совершишь последнее - и настоящее - свое
предательство, то есть, другими словами, крупный поступок, ты станешь
баснословно богатым человеком. И сможешь удовлетворить любое свое желание.
Любое! Ты еще не так стар, чтобы перестать желать чего-нибудь недоступного.
У тебя немедленно появятся совершенно иные, более интересные перспективы.
Ты вновь познаешь любовь - какую, другой вопрос. Все будет зависеть
исключительно от тебя самого. А может, тебе больше и не захочется семейных
привязанностей, у тебя будет масса других удовольствий... Ну хорошо,
говорит он, это все - мне, а что же вам? Правильный вопрос, усмехнулся его
собеседник. А нас очень устроит, что от тебя откажутся все твои былые
привязанности - друзья-приятели и прочие. Ты будешь одинок. Внутренне. А
внешне - тебя немедленно окружат толпы новых приятелей. Для пьянок, для
походов по борделям. Для сна и отдыха. Для всего. Но ты, повторяю,
останешься один. Ну как?.. И дали ему немного времени - на размышления.
- Что же? - спокойно спросила Илона.
- Не поверишь. Он не смог выбрать для себя одиночества.
- То есть?
- Понятия не имею, что с ним случилось. Давно было. Я ж говорю, уже и
не помню, от кого слышал. Может, от Славки. Хотя вряд ли, он не любит
всякие заморочки, он сторонник полной ясности во всем. Любопытная история,
да?
- Ты сказал: притча. Кажется, это не одно и то же.
- Ты права.
- Знаешь, пока ты рассказывал, у меня появилось ощущение, что мы с
тобой как двое пассажиров в вагонном купе. Случайные попутчики. Поезд скоро
остановится, и мы отправимся каждый в свою сторону и никогда больше не
встретимся.
- Ты хочешь сказать, что только таким вот нечаянным соседям и доверяют
всякие душевные истории?
- Ты угадал. Жаль, что ты рассказал эту притчу. Без нее у нас могло
бы, мне казалось, что-то получиться, пусть даже несерьезное, а так, для сна
и отдыха, как ты выразился. Очень, кстати, точно. Но теперь ты должен
ненавидеть ту случайную пассажирку в твоем ночном купе, для которой так
старательно сочинял печальную сказку про своего нехорошего мальчика.
- Я знал, - после паузы сказал Турецкий, - что большинство женщин не
понимают иносказания, они все воспринимают буквально. Может, так оно и
задумано природой. Но от этого не легче. Ты просто не выспалась. Допивай
свой коньяк и иди поспи еще. Я разбужу тебя, когда придет время. А мне надо
кое-что написать.
- А как же поедешь на работу? После этого? - Она кивнула на его
стакан, полный коньяку.
- Мы - люди привычные, - ответил Турецкий и опрокинул стакан в горло.
Илона молча выпила, поднялась и ушла, волоча за собой по полу полы
распахнувшегося халата.
А Турецкий, убедившись, что она улеглась и с головой накрылась
простыней, прикрыл дверь в комнату, принес на кухню от Нинки несколько
чистых листов бумаги, шариковую ручку, сдвинул в сторону закуски и
приготовился писать. Ему было сказано, что он должен написать. И он знал,
что напишет. Но надо было найти удачную форму. Все-таки в душе Александр
Борисович оставался журналистом. А это - обязывало...
Грязнова он разбудил в шесть утра, когда "заявление" было написано и
вложено в желтый конверт, который Турецкий вытащил из кармана своего
пиджака. Это тот самый, в котором были билеты на самолет. Но, принеся его
на кухню, Турецкий вспомнил о пистолете, что лежал в сумочке Илоны. Что-то
ему не давало покоя. Вот он и позвонил. Нечего, мол, валяться, нормальные
люди по субботам пашут.
Славка долго "кхекал", будто отплевывался, потом, узнав Турецкого,
раздраженно спросил, какой черт его подвиг в такую рань.
- Это твой пистолет у нее? - прямо спросил Александр.
- Какой?.. - снова начал было Грязнов, но, помолчав, хрипло сказал: -
Ну а чей же еще? Ты много видел баб, которые в сумочках пушки таскают?
- А зачем?
- Во дурья башка! Да чтоб на тебя кто-нибудь не наехал! Ты вчера
хо-орош был!
- Не ври, сам спал под бильярдом.
- А я и сейчас там... тут... Мировой инструмент, верно?
- Я про пушку.
- Сдалась она тебе! Скажи дамочке, пусть сегодня обязательно подвезет
ко мне, на Петровку. Нечего, понимаешь... А что у тебя за манера поднимать
людей ни свет ни заря? Ну у самого хоть повод есть, а мне - зачем?
- Какой повод?
- А ты что, куда-нибудь Илону уже задевал?
- Здесь она.
- Ну и хорошо, - сразу будто успокоился Грязнов. - Захочешь
опохмелиться, заезжай. Во второй половине дня. Пока.
- Мне бы ваши заботы, господин учитель... - вздохнул Турецкий и
отложил трубку в сторону. Посидел, подумал. Было рано. Для любых дел. Ни то
ни се...
Тогда он забрал конверт с "заявлением", вернулся в комнату, засунул
его, сложив пополам, в карман пиджака, поставил будильник на восемь и
привалился под бок Илоны.
Она сонно засопела, завозилась, перевернулась на другой бок и обняла
его...
А позже, когда он успокоился, уткнувшись лицом в ее грудь, она
погладила его макушку и удивленно сказала:
- Просто поразительно... Ты прямо как в последний раз...
И эта фраза снова будто обожгла его.
...До Каретного Ряда он довез ее на такси.
Перед тем как вылезти из машины, Илона наклонилась к Турецкому и
сказала в самое ухо:
- Как ты полагаешь, мы еще встретимся?
Он неопределенно пожал плечами. Увидел ее серьезный взгляд и несколько
смешался.
Непонятно, о чем было еще говорить, если все слова, поцелуи и объятия
сказаны и проделаны еще дома? Кстати, приводя себя и квартиру в порядок,
Илона проявила неожиданную сноровку: все было исполнено вмиг и на высшем
уровне. Турецкий, глядя на ее "хозяйскую" раскованность, опять подумал: вот
бы жену такую! Но тут же одернул себя: о чем ты думаешь, мудила грешный?..
И вот теперь, после ее вопроса, он в самом деле не знал, что ей
ответить. Пообещать? Но ведь это бессовестно!
"А о какой совести ты вообще заговорил, Турецкий?" - услышал он чей-то
потусторонний голос. Он помолчал, раздумывая, затем помог Илоне выбраться
из машины в ее "непростом", мягко говоря, наряде, вышел следом и, прижав ее
к себе - на виду у дежурного, вылупившего на них глаза из своей будки, -
негромко сказал:
- В любом случае... я еще не знаю, что будет... но мне с тобой,
маленькая моя, было очень хорошо. Ты поэтому не огорчайся и прости, если
что не так...
- Дурак ты, Сашка... - видимо, проглотив комок в горле, потому что
голос у нее был странный, будто придушенный, прошептала она. - Ну надо же,
встретиться тогда, когда все поезда уже ушли!..
- Ты о чем? - насторожился он, потому что всякий намек вмиг заставлял
его напрягаться.
- Я о своих поездах, Сашка... Случайная пассажирка... Дорогое купе...
госпожа генеральша...
- Тебе не кажется, что попахивает ахинеей? - справившись со своим
горлом, в котором тоже подозрительно першило, спросил Турецкий.
- Садись-ка лучше в машину, - устало ответила она, осторожно
освобождаясь из его рук, - плохой мальчишка...
Он пересек Страстной бульвар и попросил водителя, индифферентно
перемалывающего жвачку, остановиться. Кинул ему две сотни вместо
договоренной одной и вышел из машины. Перешел Петровку и медленно
отправился в обратном направлении.
Илона в ее коротком белом плащике, в красных туфельках и с красной же
сумочкой на длинном ремешке была видна издали.
Она вошла не в проходную с дежурным, а отправилась вдоль длинной
ограды. Ну понятно, решил Турецкий, через служебный... Но Илона спокойно
прошла и мимо служебного въезда, а потом по Колобовским переулкам
отправилась к Трубной площади. Это уже стало интересным само по себе.
Турецкий медленно следовал за ней. Но далее она пошла на Неглинку и вскоре,
к немалому удивлению Александра Борисовича, углубилась в Сандуновский
переулок. А там у нее мог быть лишь один адрес: частное охранное
предприятие "Глория".
- Ну, засранцы... - не зная, радоваться ему или печалиться, сказал
себе Александр Борисович, а потом, увидев, как за женщиной закрылись
стеклянные двери агентства, многозначительно развел руками и... отправился
к себе, на Большую Дмитровку, благо рядом. Потому что гиенам следовало в
любом случае показать, что ты четко выполняешь условия договора. Иногда
такая точность значит гораздо больше любого здравого смысла...
Делать ему в своем кабинете было практически нечего - так, вынужденный
шаг, не более. Но, ни на что особо не надеясь, он, просто на всякий случай,
набрал номер приемной Меркулова. К его удивлению, на месте оказалась Света.
- А ты чего тут делаешь по субботам? - спросил, может быть, излишне
грубовато. - А мой что, тоже пашет?
- Александр Борисович? - точно так же удивилась и Света. - Вы знаете,
все бумаги Константин Дмитриевич забрал к себе еще вчера. Он должен скоро
подъехать. Ему доложить, что вы здесь?
- Не надо. Я сейчас уеду. По делам. А когда вернусь, не знаю.
Хотел добавить - "и вернусь ли", но промолчал.
- А Макс, вы меня извините, он тоже прочитал ваше... ну, вашу
характеристику. Я неправильно сделала?
- Ну почему же? Надеюсь, ты не забыла добавить, что это - аванс?
Все-все... - заторопился он, услышав, как девушка набирает полную грудь
воздуха, чтобы ответить. - Я уже уехал. Пока.
И он уехал. В Склиф, где лежал в палате Василий Васильевич Сукромкин,
переведенный из реанимации.
Глава семнадцатая
ЖЕЛТЫЙ КОНВЕРТ
- А меня, Саша, обрадовать успели, - хохотнул Сукромкин, когда
абхазские мандарины с мягкой кожицей были уложены в тумбочку, а один из
них, источающий чудный аромат, больной отправил целиком в рот. - Ща... - И
он добавил что-то невнятное.
- Не понял.
- Дай, говорю, прожевать... Ну обрадовали, Саша. Бегичев. Знаешь
такого?
- Не-а. А кто он?
- И не надо. Из кадров. Я только глаза разинул, понимаешь, после
реанимации, а он сообщает, что вы, мол, Василь Вacильич Сукромкин,
выздоравливайте и с ходу оформляйте себе пенсию. Не нужны вы нам боле. Ну
как?..
- Что, прямо так и сказал? - возмутился Турецкий.
- Ну, может, и не так, но я правильно его понял. И возраст мой их не
устраивает, и опять же ранение... На хрен кому такой майор нужен? Верно
понимаю?
- Чушь, Василь Васильич. Я с Грязновым поговорю...
А сам подумал, что ни о чем он больше с Вячеславом говорить не будет,
да и нужды в этом нет. А сделает он лучше. Он оторвал клочок от пакета, в
котором принес мандарины, и написал на нем несколько слов и цифр. Положил
рядом с подушкой Сукромкина.
- Вот что, Василь Васильич, когда выберешься отсюда, не потеряй,
позвони вот по этому номеру. Я записал. Мужика зовут Сергей Сергеич
Здоровцев. Скажешь ему, что ты - от меня. А еще добавь Сереже, что я его
лично просил... прошу взять тебя к себе на службу.
- А делать-то чего у него?
- То же самое, чем ты всю жизнь занимался. Это крупная фирма,
связанная с перекачкой нефти. Туда, понимаешь? - Он махнул рукой в сторону
окна. - И у них там есть постоянная нужда в опытных оперативниках.
Перевозки, охрана и прочее. И все - на законных основаниях, так что можешь
не волноваться. Ну поездишь малость. От этого еще никто не умирал. А
деньги - хорошие.
- А сам-то чего же?
- Он давно звал. Просто не по мне.
- Это бывает, - подтвердил Сукромкин. - Веришь, Саша, хоть и фигня все
это, я же понимаю, всему свой срок, а в душе обидно.
- Плюнь, Василь Васильич.
- А в кого плевать-то? Ну возьми того же Бегичева. Ты в самом деле его
не знаешь?
- Не знаю.
- И не надо. А с ним мы еще месяц назад говорили... Я ему: вот, мол,
срок подходит. А он: ты чего, говорит, Василь Васильич?! Да я тебя
клятвенно заверяю, что никуда мы тебя не отпустим. Даже если сам на пенсию
проситься станешь! Не так много у нас, говорит, хороших оперативников, чтоб
кадрами разбрасываться. Будешь нашу молодежь учить! А это, говорит, вообще
мало кто умеет. Вот сука, а? И что обидно, не сам приехал, а бабу заместо
себя прислал, которая учетом занимается. Симпатяжка такая, бабенка-то. Будь
я не в этой койке, я б ей точно вдул, Саша. Ты заедь при случае, взгляни,
во!
Турецкий засмеялся.
- Чего, не веришь? - насторожился Сукромкин.
- Да верю. Я по другому поводу.
- А чего?
- На поправку ты пошел, Василь Васильич. Раз мысли о бабе появились,
значит, все будет в порядке.
- Дай-то бог... Я тебе честно сознаюсь, Саша, - печально вдруг
заговорил Сукромкин. - Невезучий я по жизни человек. Вечно со мной всякие
неприятности случаются. А на оперативке, сам же знаешь, ребята суеверные.
Невезучий - значит, крест на тебе. А для меня тот же апрель... Я
рассказывал?
- Про Атаги-то? Да.
- Сам видишь... А этот твой Здоровцев, он как? Не суеверный?
- Ну ты скажешь! - засмеялся Турецкий. - Почем я знаю? Только ты уж
ему сам про свои семь бед не рассказывай! Тут и не захочешь, так поверишь.
- Не, не буду... А это хорошо, что ты посетил, скучно тут. Поговорить
по душам не с кем. А там-то чем тогда кончилось? Я про подвал.
- Шлепнули мы одного бандита. Опознали, измайловский он. Слесарем
звали, не слыхал?
- Слесарь, говоришь? Не-а. А польза хоть была?
- Еще какая! Мне так врезали, что до сих пор задница болит.
- Ишь ты... Тоже, выходит, не повезло? Но я так скажу тебе, Саша, ты
еще молодой. У тебя образуется. Это мне...
- Не бери в голову, Василь Васильич, Сереге позвонишь, он поможет.
- Ты б, может, сам? Для начала, а?
- Могу просто не успеть. Уезжаю я.
- А, командировка... Ладно. Позвоню, как прижмет... А ты Тольку
Бобареку знаешь? Замом был во втором отделе.
- Помню. А что с ним случилось?
- Ничего. Вышел срок, поперли, как вот меня. Так он устроился. Не
могу, говорит, без работы. Троих пацанов надо на ноги ставить. А еще
сказал, что американцы высчитали, будто тот, кто не работает, проживает на
шесть лет меньше своего работающего сверстника. Вот я и задумался: почему?
- А чего ж непонятного? Пока пашешь, бегаешь высунув язык, некогда про
болезни всякие думать. А тут - на тебе, вот они, целый букет! А другой
просто спивается от нечего делать.
- Может, ты прав. Но я думаю, что причина тут другая, Саша. Просто
человеку становится грустно. А грусть - это нехорошее дело. От нее и
болезни твои, и та же водка... Тебе как, еще пока не грустно?
- В самую точку ты попал, Василь Васильич. Поеду я. Дел много. Перед
командировкой-то.
- Это я могу понять, Саша... Ты вообще-то уж извини меня, старика. Я
ведь все понимаю.
- Ты про что?
- Да подвал тот все покою не дает. Видишь, и дальше не сделали
путем... Опять же и тебя ругали. Зря ты меня тогда взял, невезучий я.
- Сплюнь три раза. Еще какой везучий! Другой бы так и загнулся, а ты
вон молодцом выглядишь.
- Ну спасибо, - заулыбался Сукромкин. - Обрадовал ты меня, Саша.
"Слава богу, - подумал Турецкий, выходя, - хоть одному сделал
хорошее..."
Турецкий сел в свою "шестерку" и посмотрел на часы. Одиннадцать.
Конверт в кармане. "Макаров" в кобуре под мышкой. До Сокольников отсюда
рукой подать, минут пятнадцать езды, не больше. А времени - навалом.
Странное дело, его всегда не хватало. Ни на что...
Он полез в карман за сигаретами и наткнулся на что-то твердое. Достал.
Это были две визитные карточки. Точнее, глянцевые картонки, на одной из
которых было написано красным фломастером: "Сочи, Курортная,17". И
скользнувший росчерк в конце - вместо точки - показался похожим на тонкую
струйку крови. Сволочь...
Турецкий смял картонку и швырнул под ноги. Они, конечно, знали, чем
его можно взять. Да тут и особого ума не надо. Какой отец станет рисковать
собственным ребенком! Беспроигрышный вариант.
Значит, следили. Причем постоянно, от начала и до самого конца. Но как
же он, битый и стреляный "следак", так ничего, кроме их совсем уже наглых
вылазок, не заметил?
Ответ напрашивался сам: ты - профессионал, но и они ведь - тоже профи.
Ребята, что ж вы творите?! Кому служите?! Неужели за деньги так просто
купить вашу совесть? Вы ж не себя продали, вы, бляди, продали собственных
детей, которые, глядя на вас, пойдут по вашим же стопам... И, значит, без
всяких сомнений будут - им прикажут, и они будут! - стрелять в собственных
же матерей... В вас, папаши-мерзавцы! Выполняя новую, высшую миссию очистки
общества от лишних. Тех, кто ест, а работать, пахать по три смены в сутки,
вроде Сукромкина, уж не сможет. Ох, страшненькая перспектива... Но вам
воздастся!
Турецкий вспомнил, что почти у самого входа в Сокольники есть довольно
красивая, высокая такая церковь. Кажется, называется Воскресенская...
Воскресенье. Оно - завтра. Может, стоит?
Взглянул на вторую визитку.
"Соколовская Илона Владимировна". И телефон. Нет, не "Глории". Видимо,
домашний. И еще интересно - никаких указаний, кто, что... Просто: Илона
Соколовская. Звучит красиво.
Он несколько раз произнес вслух, наслаждаясь звучанием. Иронически
хмыкнув, подумал, что, к примеру, Илона Турецкая звучало бы гораздо, на
порядок, хуже. Ирка тоже ведь была когда-то Фроловской. А стала Турецкой
без всякого сомнения. Не считая, что лучше, а что хуже.
Но это уже прошлое. И если ты - нормальный, здоровый мужик, который
сумел-таки наконец принять единственное для себя верное решение, то какого
дьявола ты занимаешься теперь тем, что в приличном обществе называется
"мудизмом"? Самокопанием, самоедством, само... само... Как в том анекдоте
про нерадивого рядового по фамилии Разымбаев. Сколько ни учили, каким был,
таким и остался... Разымбаевым. Полковник удивлялся: "Что хоть они тебе
говорили?" А рядовой, ничтоже сумняшеся, что называется, отвечал: "Тавариш
сыржант гаварил - разымбай ты, вот какой! Тавариш литинант тоже гаварил
"разымбай". А тавариш каптан, он уважал, гаварил - тавариш разымбай!"
Вот и ты. Турецкий - тавариш разымбай...
Но визитку не выбросил, а кинул в бардачок. Не надо обижать хорошего
человека. Особенно если этот человек - красивая женщина...
Церковь Вознесения Христова была открыта.
Турецкий оставил машину возле бровки тротуара, решив потом идти отсюда
пешочком: два шага. А от церкви, есть надежда, машину не уведут. Впрочем,
какая теперь разница? Ирка за руль не садится, значит, продадут, и дело с
концом.
Едва поднялся по ступеням и вошел в прохладное, пропахшее ладаном
высокое и гулкое от его шагов помещение, к нему подошла сгорбленная
старушка в черном. Протянула тонюсенькую свечку. И стояла, выжидаючи глядя
снизу вверх.
Он понял смысл ее взгляда и ожидания. Достал из бумажника
пятидесятирублевую купюру и протянул ей. Старушка проворно спрятала деньги
в черном своем рукаве и быстрой мышкой словно растворилась в полутьме
церкви. Глаза еще не привыкли после яркого света на улице, и потому все
казалось сумрачным.
Турецкий только и успел махнуть ей рукой, чтоб не торопилась.
Она обернулась.
- Bы меня простите, а куда ее надо ставить, чтоб... - Он запнулся, не
зная, как объяснить свою нужду.
- Во здраве, сынок, вон туда. - Она показала черной рукой в сторону
весело прыгающих огоньков на золотистом подсвечнике - Турецкий не знал его
правильного названия.
- А если мне надо за упокой?
- Тады туда. - Старуха ткнула рукой в сторону другого такого же
подсвечника, поскромнее. - Спасителя распятого видишь? Вон туды и поставь.
Турецкий подошел к золоченому кресту, на котором мучился Христос.
Горели пяток свечек. Негусто, видать, поминают. Зажег от одной из них и
утвердил ее в гнезде. Постоял. Вспомнил, что надо бы и лоб перекрестить. Эх
ты, божий человек...
Трижды перекрестился и поклонился Спасителю. А кому свечка? Так самому
же себе, других быть не может. День нынче такой.
Постоял еще, вспомнил, как однажды вместе с Иркой они пошли в храм,
что на Комсомольском проспекте, почти у самого метро "Парк культуры".
Кто-то сказал, что там то ли крестился, то ли венчался Володя Высоцкий. Но
пошли не по этой причине, а потому, что уж больно красива она была, эта
церковь. И он, помнится, еще удивился преображению Ирины. Только что была
веселая, хохочущая девчонка, которую хотелось схватить нa руки и немедленно
утащить домой. А тут вдруг она как-то враз сникла, словно под строгим
взглядом Николая Чудотворца, именем которого и названа была церковь, стала
маленькой, беззащитной и уже никаких не то что сексуальных чувств, вообще
ничего, кроме боязливого смирения, не вызывала. Наверное, потому она и
церковь, что держит человека в безотчетной железной узде. Где-то ж должен
он перестать подчиняться самому себе!
Точно так же сами собой пришли на ум слова, которых Турецкий никогда
не произносил: "Господи, прости мне вольные и невольные грехи мои...
Впрочем, насчет невольных ты не обращай внимания. Это все - лукавство. В
чем и каюсь..."
Он еще раз поклонился и пошел к выходу. На солнце его оглушил птичий
гомон. Орали вороны в парке напротив, чирикали воробьи в кустах
распустившейся сирени. Все вокруг было розовато-голубым от обилия сиреневых
зарослей. Когда-то, а в общем-то совсем еще недавно, дачки, которых здесь
было изобилие, пока не стали строить казенные двенадцатиэтажки, утопали в
сиреневых садах. Ничего почти не осталось. Снесли старые дачи, бульдозерами
выкорчевали сады, сделав площадки с песочницами, а сирень разве что и
осталась вот тут, у
...Закладка в соц.сетях
