Жанр: Электронное издание
Tureck30
... причинам мертвы.
Не удалось им воспользоваться награбленными миллионами. Пусть в прошлом они
были моими товарищами и коллегами, мне их нисколько не жаль. Особенно же
поражает, что наши горе-бизнесмены умудряются обворовывать не только свою
страну и свой экономически малограмотный народ, список облапошенных акул
капитализма тоже весьма внушителен. От встречи с "новыми" и "новейшими
русскими" не застрахован никто. Правдами и неправдами они тянут свои
щупальца к самым крупным промышленным корпорациям и концернам, банкам и
фондам. Я чисто по-человечески сочувствую тем, кто привык вести
цивилизованный бизнес и совершенно не готов к столкновению с русской
угрозой.
Я был просто поражен, когда в прошлом году в Давосе встретил... ван
Хойтена. В 1995-м он оставил службу в "Де Бирс" и открыл собственный
ювелирный бизнес. И бизнес его процветал до той самой минуты, пока он, сам
того не ведая, вступил в финансовые отношения с некой вполне
респектабельной фирмой, у которой, как впоследствии выяснилось, "русские
корни". В итоге к моменту нашей встречи бизнес ван Хойтена был на грани
краха, он попал в непосильную долговую зависимость и был уже в крайней
степени отчаяния.
Я поклялся себе, что нажму на все свои еще сохранившиеся связи, чтобы
вывести на чистую воду новорусских негодяев, чтобы помочь этому достойному
человеку. Потому что, по сути, я обязан ему жизнью и потому что Черный
континент кровью скрепил воедино наши судьбы.
Только теперь я узнал, что Мишель Бонали погибла несколько месяцев
спустя после моего отъезда из Йоханнесбурга - бригада Красного Креста
попала под обстрел во время стычки повстанцев с полицией, что цэрэушник
Марк Спейси окончательно обосновался в ЮАР и теперь работает на "Де Бирс",
что офис моей фирмы был разграблен и сожжен активистами АНК. А ван Хойтену
я спустя столько лет смог открыть свое настоящее имя. И снова нахлынули
воспоминания...
Не думаю, что активисты АНК на допросе в полиции открыто заявили о
своих убеждениях и о том, что борются с режимом апартеида. Но, очевидно, у
полицейских были свои надежные методы в этом убедиться. Также я не хочу
голословно обвинять южноафриканцев в том, что они донесли на меня. К
сожалению, выяснить всю правду уже не представляется возможным. Наказание
за революционную деятельность для чернокожих было одно - смерть. Все
четверо были казнены.
А подозрения в мой адрес оказались вызваны скорее не инцидентом с
деньгами у меня дома, а целой совокупностью причин. Оказывается,
полицейские были осведомлены о моих визитах к Надин Гордимер, знали о
"похищении" Мишель Бонали эпидемиолога-расиста и почему-то полагали, что
идея этого дерзкого поступка исходила от меня. Знали они кое-что и моих
контактах с агентами ЦРУ. Но белого человека, к тому же иностранного
бизнесмена, нельзя было без очень веских причин бросить в тюрьму. Мне даже
фактически не предъявили никаких обвинений. Лейтенант в разговорах со мной
не уставал повторять, что, если инцидент окажется досадным недоразумением,
мне тут же принесут извинения и отпустят с миром. Но на выяснение
недоразумения понадобилось время, и после первого настоящего допроса, в
ходе которого лейтенант уже мало говорил сам, а больше слушал, меня
препроводили в камеру. Самую лучшую камеру - одноместную, очень чистую,
даже с постельным бельем, хотя сквозь зарешеченное окно внутрь проникало
зловоние грязного двора, а толстая дверь не заглушала воплей и стонов из
соседних камер.
Черных узников на допросах избивали нещадно, и порой крики нестерпимой
боли не утихали целую ночь. На допросах, которые проходили каждый день, со
мной обращались неизменно вежливо, угощали кофе, сигаретами, никто ни разу
не повысил на меня голос. Но уже на третьем допросе я понял, что подозрения
полиции в мой адрес не рассеиваются, а только крепнут. Молоденького щеголя
лейтенанта сменил суровый, пожилой капитан. О ночном происшествии в моем
доме разговор больше не заходил вовсе, зато капитана очень интересовали
подробности моих геологических экспедиций в Намибию.
На третий день моего пребывания в тюрьме меня навестил канадский
консул. Интересовался условиями моего содержания, остался ими доволен и
обещал со своей стороны наблюдать за ходом следствия.
Навестила меня и Мишель. Она сообщила, что в мою защиту подписана
какая-то петиция. Что настоящие патриоты ЮАР, такие, как Надин Гордимер,
собираются выступить в прессе в мою поддержку. Такая поддержка в данный
момент могла мне скорее навредить, чем помочь, но Мишель я, конечно, ничего
не сказал.
На допросах я держался ровно, уверенно. Полицейский капитан, как
настоящий профессионал, не однажды пытался поймать меня на мелких
несоответствиях в рассказах, но я тоже профессионал и ни разу ни в чем не
допустил неточности. А проверка, которую полиция проводила, допрашивая моих
подчиненных, изучая финансовые документы, видимо, ничего не дала. Меня тем
не менее не торопились освобождать.
На шестой день моего пребывания в заключении появился ван Хойтен.
- Я поручился за вас, - сообщил он. - Вы можете отправляться домой.
А капитан, пришедший вместе с ним, добавил:
- Вам не стоит пока покидать город. Возможно, у нас еще возникнет
необходимость с вами поговорить.
Когда мы выбрались с ван Хойтеном на улицу и отошли на достаточное
расстояние, он, смущаясь, предложил зайти куда-нибудь выпить. Мы заглянули
в первый попавшийся бар и заказали двойной бурбон. Я видел, что ван Хойтен
хочет мне что-то сказать, но не решается. Я его не торопил. Наконец он
собрался с духом:
- Они думают, что вы агент КГБ. - Он попытался усмехнуться, но, точно
так же как в тот вечер, когда он узнал о происшествии с дочерью, улыбка
напоминала скорее гримасу от зубной боли.
Я расхохотался в ответ вполне естественно, всем своим видом
демонстрируя, что оценил шутку. Но один Бог знает, как тяжело дался мне
этот смех! Я был морально готов, что меня причислят к сочувствующим
чернокожему населению ЮАР, внесут в черные списки. Но не думал, что полиция
окажется в такой близости от истины.
- Они запросили в консульстве Канады полную справку на вас, -
продолжал ван Хойтен. - Особенно интересовались вашими политическими
убеждениями, принадлежностью к каким-либо политическим партиям, контактами
с социалистами и коммунистами. Бумаги наверняка будут ходить по инстанциям
месяцами, а вы все это время будете на крючке в полиции. Я бы посоветовал
вам самому озаботиться сбором и предоставлением нужных документов... Даже
не знаю, что еще сказать, дружище... К сожалению, выхлопотать для вас
разрешение вылететь в Канаду мне не удалось.
Я от души поблагодарил ван Хойтена и пообещал тут же заняться
написанием писем в соответствующие инстанции в Канаде. А еще я лишний раз
убедился в собственной дальновидности: начни я без нужды тогда, три года
назад, шантажировать ван Хойтена, требовать от него невыполнимого, разве
выступил бы он сейчас в мою защиту? Ни за что! Он всеми средствами
постарался бы добиться, чтобы я навеки сгинул в застенках апартеида.
Руководству уже было известно о том, что со мной произошло. И тем же
вечером я получил приказ связаться с Раджваном Махшави из посольства Индии.
Индия, исконно дружественная по отношению к СССР, поддерживала довольно
тесные связи с ЮАР, так как в ЮАР проживает довольно большое число индусов.
Через посольство Индии был предусмотрен экстренный выезд из страны в случае
возникновения форсмажорных обстоятельств. Я связался с индийским
дипломатом, но он сообщил, что именно сейчас они не в состоянии мне помочь.
Дипломат не вдавался в подробности, да я и не требовал от него объяснений.
Но одно было ясно: уходить мне придется немедленно, и полагаться я могу
только на себя.
Сутки я готовил отход. Собрал самое необходимое, позаботился о машине,
чтобы в первую же ночь отъехать от Йоханнесбурга как можно дальше. Однако
поздним субботним вечером, когда я вышел из дома просто осмотреться, я
обнаружил, что как минимум два человека ведут за мной скрытое наблюдение:
помятого вида бледнолицый субъект, старательно изображающий подвыпившего
гуляку, - очевидно, полицейский в штатском, и еще один - его я про себя
окрестил "черный мститель". Негр засел среди ветвей развесистого дерева,
растущего на соседнем с моим участке. Его я заметил совершенно случайно, в
свете фонарей блеснули его ослепительно белые зубы. И если полицейский,
скорее всего, станет просто шататься вокруг до утра, то "черный мститель"
наверняка попытается меня убить, как только представится малейшая
возможность. Я вернулся в дом и, вооружившись, засел у задней двери. Свет я
предусмотрительно погасил во всем доме и стал ждать.
Примерно минут через сорок замок на двери почти бесшумно щелкнул, и в
дверном проеме выросла черная тень. Света с улицы было достаточно, чтобы
разглядеть нож в руках ночного гостя. Уже через секунду я оказался у него
за спиной, вывернул руку с ножом и прижал его шею, чтобы неосторожный крик
не привлек внимания полицейского. На ухо я шепнул ему: если будешь молчать,
отпущу. Он согласно кивнул. Я слегка ослабил хватку. Он тут же ужом
вывернулся и, оказавшись лицом к лицу со мной, прошипел:
- Смерть предателю!!!
Он был безоружен, но настолько жаждал исполнить священный долг мести,
что бросился на меня с голыми руками. Ему удалось свалить меня на пол, его
руки тисками сжимались на моей шее. У меня от нехватки кислорода началось
головокружение. Все мои попытки вырваться оставались безуспешными, и тогда
я пустил в ход только что отобранный у "мстителя" нож. Я не хотел его
убивать. Если бы у меня была такая возможность, я бы попытался ему
объяснить, что не виноват в гибели его друзей и соратников... Но такой
возможности у меня не было. Его тело, обмякшее и невероятно тяжелое, я
перенес на свою постель. Нож так и оставил торчать в сердце. Взял вещи и,
уходя, поджег особняк, который последние годы был моим домом и который я
успел по-настоящему полюбить. Мебель и сухое дерево стен вспыхнули
мгновенно. Добравшись до соседней улицы, я оглянулся и увидел алое зарево
пожара. Я не стал задерживаться...
В последние годы мне попадалось множество публикаций о грязных методах
работы КГБ и ГРУ. Наши, с позволения сказать, публицисты клеймят
спецслужбы, навешивая самые обидные ярлыки. Досталось в этом смысле и мне.
В марте прошлого года читал одну статейку - якобы вспоминая реального
агента КГБ, работавшего в ЮАР. Прямо моя фамилия в тексте не прозвучала, но
написано было буквально следующее:
"...Проворовавшийся, наживший состояние на нелегальной торговле
алмазами, мой коллега, работавший под маской канадского горного инженера в
Южно-Африканской Республике, в один прекрасный момент решил, что Африки с
него достаточно. Он застрелил случайного прохожего, выдал его труп за свой
и со всем награбленным добром под чужими документами улетел в Швейцарию..."
Вот какую клевету не стесняются печатать даже самые уважаемые издания.
Во многом именно это подтолкнуло меня к созданию мемуаров. Теперь каждый
читатель, познакомившись с разными точками зрения, вправе сам решать, кому
ему верить.
Я покидал ЮАР не на самолете и направлялся не в Швейцарию. Из
Йоханнесбурга я двинулся на запад. До границы с Намибией, если объезжать
крупные города и не пользоваться самыми оживленными трассами, мне
предстояло преодолеть чуть более полутора тысяч километров. С одной
стороны, мое бегство облегчилось: меня не станут караулить на дорогах, пока
думают, что я сгорел в собственном доме. Но, с другой стороны, я очень не
хотел бы встретить кого-то из своих знакомых или клиентов, потому мой путь
оказался гораздо более долгим, чем мог бы быть. Но так или иначе, я
благополучно добрался до Намибии, а потом и до ангольской границы, при
переходе которой был задержан отрядом правительственных войск. И тогда
ангольская тюрьма с куда менее комфортабельными условиями содержания
показалась мне раем. Потому что я знал, что отсюда уже рукой подать до
родины..."
Самойлова привезли через два часа. Турецкий дал время Федоренко его
разогреть. Мишка гонял банкира все по тем же вопросам, имея установку найти
хотя бы минимальное несоответствие в показаниях. На самом деле Турецкий на
это не рассчитывал.
В половине первого дня Турецкий зашел в кабинет к Федоренко, где
проходил допрос, поздоровался с Самойловым кивком головы, сел и сказал:
- Антон Серафимович, через полчаса я получу необходимые санкции на
обыск в вашем офисе.
Самойлов вяло улыбнулся. Вид у него был нездоровый, - наверно,
отсутствие свежего воздуха сказывалось, но темные глаза смотрели с той же
иронией, уверенностью и силой.
- Я понимаю, - продолжил Турецкий, - что положение ваше сейчас таково,
что брать меня в союзники вам вроде бы не резон. Однако поймите, что если
убийца Ракитского располагает форой во времени передо мной, то я
соответственно - перед вами. Полномочия в рамках заведенного против вас
дела у меня будут самые широкие, и хотя сейчас особенно не предполагаю, где
и что надо искать, но знаете: опыт - сын ошибок трудных, ну и так далее.
Короче, во-первых, рано или поздно мы найдем в ваших делах что-нибудь
неприятное, а во-вторых, "утечка средств, направленных на восстановление
мирной жизни на Северном Кавказе" - крайне неприглядное дело. И... у меня в
ИТАР-ТАСС есть парень знакомый, журналюга такой, ну полный идиот, если
надо, я ему что-нибудь солью, он такой скандал раздует - мало не покажется.
Так что имейте в виду, Антон Серафимович, если есть такая надобность - не
стесняйтесь, обращайтесь...
Самойлов поморщился.
- Да, - сказал он, - гражданин следователь, - кивок в сторону
Федоренко, - ознакомил меня с этим направлением следствия. Я хотел
попросить вас оградить Внешторгбанк от такой сомнительной рекламы. Мы
занимаемся многими хорошими и полезными для страны вещами. Будет
неправильно, если репутация банка пострадает просто потому, что у его
президента вдруг развилась мания преследования.
Турецкий кивнул Федоренко, и тот быстро вышел. Турецкий поставил стул
ближе к Самойлову и сел на него верхом.
- Антон Серафимович, кто знает, может, этот кабинет и прослушивается.
Я понимаю, что вы не назовете никаких имен из числа тех людей, которые были
заинтересованы в исчезновении желтого портфеля, но я должен понять, вы сами
хотя бы знаете, кого боитесь?
После первой части фразы Самойлов побледнел, потом кивнул с заметным
усилием и, наконец, сказал:
- Только никого из них нет в живых.
- То есть как это?!
- Я сам не понимаю, - сказал банкир совсем непривычным голосом, тихим
и испуганным.
Назвать имена мертвецов Самойлов опять-таки отказался, максимум, что
удалось из него выжать, это то, что все они москвичи и что первый
покойничек отдал богу душу еще в 1999 году. Турецкий со вздохом снова
отправился к Меркулову. Тот выслушал его с хмурым выражением лица и сделал
себе какие-то пометки в настольном календаре.
Турецкий вернулся к себе. У него из головы не шло до сих пор, как
Самойлов вдруг ни с того ни с сего еще на первом допросе стихи стал читать.
Он подумал и позвонил жене:
- Ирка, я соскучился.
- Правда? - обрадовалась Ирина Генриховна. - Жаль, ты не вовремя, у
меня сейчас сольфеджио...
- Ты мне скажи, ты знаешь такие строчки:
Я недругов своих прощаю
И даже иногда жалею.
А спорить с ними не желаю,
Поскольку в споре одолею.
- Так я и знала, что это не бескорыстный звонок, - надулась жена.
- Ирка, у меня тоже в некотором роде сольфеджио - времени нет. Знаешь
или нет?
- Ну знаю. Все культурные, интеллигентные люди знают. Это Давид
Самойлов.
Турецкий хлопнул себя по лбу - не в том смысле, что он тоже это
вспомнил, он этого и не знал никогда, а в том - что можно было и
догадаться, тугодум несчастный.
- А что там дальше, не помнишь?
- А что мне за это будет? - Жена, кажется, забыла про сольфеджио.
- Надеюсь, ничего. Ну шучу, шучу, не дуйся. Что-нибудь хорошее
когда-нибудь обязательно будет. Наверно.
- Ладно, - смилостивилась супруга. - Дальше там так, кажется:
Но мне не надо одолеть их,
Мои победы некрылаты.
Ведь будем в дальних тех столетьях
Они и я не виноваты.
Турецкий чмокнул трубку и дал отбой. Потом почесал голову. "Ведь будем
дальше... Они и я не виноваты". В сущности, хорошего тут было мало.
Самойлов выбрал стихи своего знаменитого однофамильца, чтобы недвусмысленно
сообщить Турецкому, что боится каких-то своих давних подельников. Турецкий
этого не заметил, но к такому же самому выводу пришел потом путем изрядного
умственного напряжения.
К вечеру затребованный у Меркулова список был уже у Турецкого, и
список этот был неутешителен, поскольку состоял из ста восьмидесяти трех
человек, работников банковской сферы, спецслужб, правительственных структур
и силовых министерств, умерших и погибших начиная с 1999 года. Мелкая сошка
в расчет не принималась, когда речь шла о людях в погонах, пусть и
невидимых, то это были как минимум майоры, обладавшие на своих постах
какой-то властью и информацией.
Вряд ли количество людей, которых опасался Самойлов, исчислялось
десятками, хотя и это, конечно, было не исключено, но вряд ли из-за всех
этих призраков он стал бы прятаться за решетку.
Турецкий усадил Федоренко анализировать список и главное - совмещать
его с фигурами самого Самойлова и Ракитского, как одновременно, так и
порознь, - по самым разным принципам: временным, профессиональным,
территориальным и так далее.
Тут как раз приехал Грязнов, и Турецкий поделился с ним наболевшим.
- Ты заметил, - сказал он, - что люди только тогда сообщают нам
интересные сведения, когда мы им противоречим?
- Неплохо сказано, - оценил Грязнов. - Это типа как про допрос
какой-нибудь имеется в виду, да?
- Да, - вздохнул Турецкий. - Только это Бернард Шоу придумал.
- Твой подследственный? - поинтересовался Грязнов. - Какой-то
иностранный инвестор?
- Слава, не корчи идиота, ты прекрасно знаешь, кто такой Бернард Шоу.
- Ну и знаю, - согласился Грязнов. - Но так жить легче, когда делаешь
вид, что не знаешь. И работать, кстати, тоже. Поехали куда-нибудь выпьем.
Ну в смысле поужинаем, пора уже.
Турецкий посмотрел на часы и понял, что приятель прав - самое время
ужинать.
- Надеюсь, ты меня не в молодежный ночной клуб зовешь?
Грязнов перекрестился, причем вполне искренне.
Решили далеко не ездить, проехали по Петровке на десять домов дальше
уголовного розыска и припарковались на стоянке ресторана "Бутылка".
Грязнова тут знали и знали его вкусы. Через десять минут приятели уже
уплетали горячий салат под скромным названием "Петровская охота" - в
ожидании солянки. Расправившись с первым блюдом, закурили, выпускали кольца
навстречу друг другу. Турецкий сказал:
- Я думаю, надо тебе одного информатора моего спрятать. У тебя
найдется для него жилье подходящее?
- Найдется. А кто это?
- Программист, который с Ракитским работал. Сейчас он в Инкомбанке и
вроде не при делах, но однажды выполнял работу для Внешторгбанка. Я же не
знаю, кто про него знает. Перевези его в тихое место и пусть носа не кажет,
пусть дома работает, программисту же все равно, где компьютер стоит, верно?
- Сделаю.
Принесли горячую буженину с помидорами и графин с водкой. Только
теперь друзья позволили себе выпить по рюмке и сидели некоторое время, не
закусывая, пораженные собственным мужеством. Это медитативное состояние,
как водится, нарушил телефонный звонок от Ольги Ракитской:
- Александр Борисович, я приехала домой, а вы у меня на
автоответчике... у вас появились какие-то новости?
- Возможно, - уклончиво ответил Турецкий. - Но звонил я, во-первых,
чтобы спросить, как вы себя чувствуете. - Не самый лишний вопрос женщине,
за одну неделю успевшей похоронить двух самых близких мужчин.
- А во-вторых? - Это она проигнорировала.
- А во-вторых, чтобы спросить следующее. При первой нашей встрече вы
сказали, что, несмотря на свою профессию, ваш отец с близкими ему людьми
был дружелюбен и, более того, очень открыт. Помните?
- Нет, - сказала Ракитская.
- Ну как же! Вы еще сказали, что надеетесь, что я это понимаю, потому
что это очень важно. Теперь вспомнили?
- Александр Борисович, вы что-то путаете.
Наверно, у Турецкого изменилось лицо, потому что Грязнов отложил вилку
и с интересом уставился на него.
- Александр Борисович, если это все, то давайте закончим, у меня много
работы и... и звоните, буду рада вас слышать.
- Ни черта не понимаю! - Турецкий спрятал трубку и рассказал Грязнову
всю эту историю. - Ну и что ты думаешь, Слава? Я просто что-то
нафантазировал себе из-за дефицита настоящей информации? Это ерунда?
- Ерунда? - задумчиво переспросил Грязнов. - Да нет, Саня, это совсем
даже не ерунда. Судя по всему, она сейчас испугалась, ты ее просто напугал.
Сперва она рада была тебя слышать, а потом немедленно закруглила разговор.
Знаешь, что я думаю?
- Что?
- Позвони ей еще раз. Она же дома, да?
- Зачем?
- Просто позвони.
Турецкий послушно набрал номер Ракитской, но телефон не отвечал.
Грязнов поднялся:
- Едем немедленно к ней, пока не поздно, вот что.
Уже в машине Турецкий сказал:
- Это вообще ошибка была, мне сейчас не Ракитская нужна, а Андреев.
- Почему?
- Да потому что это о нем было сказано, что Ракитский предельно
откровенен с тем, с кем близок. А с кем он был близок последний год? Только
с соседом своим.
- Ну так вылезай из машины. - Грязнов остановился.
- Ты чего?
- Вылезай и лови тачку, время не теряй.
- Ладно, ты прав. Вызови только еще орлов своих, сам не суйся, если
что.
- Не учите меня жить, - проворчал Грязнов, - лучше помогите
материально. Орлов я сейчас за твоим программистом отправлю.
- Ну как знаешь.
Андреев приготовил кофе, и они сразу же перешли в комнату, к попугаям.
Тотя и Тофа молчали и смотрели не на гостя, а друг на друга. Профессор,
казалось, тоже не особенно был удивлен внезапным визитом следователя.
Турецкий сказал:
- Сергей Анисимович, вы сейчас рыбу часто ловите?
Вот тут Андреев посмотрел на него даже с некоторой опаской.
- Я вас ждал, конечно, голубчик, хотя и не так быстро...
- Почему же? - спросил польщенный Турецкий.
- Потому что решил, что раз вы сразу не догадались, то теперь уж не
скоро приедете, если вообще приедете. Откройте тайну золотого ключика,
почему вы сразу же спросили про рыбную ловлю?
- Я просто вспомнил, сколько у Ракитского снастей было рыболовных...
Кроме того, вы упоминали, что неоднократно вместе рыбачили, причем в любое
время года, верно?
- Верно, верно.
- Сергей Анисимович, не скажу, что мы в тупике, отмотали уже много
ниточек в разных направлениях, по нескольким версиям одновременно работаем,
кучу людей привлекли, но я чувствую, что все это не главное, слишком уж
много случайных совпадений - одно на другое в этом деле накладываются.
Случайности бывают в такого рода расследованиях, но один-два раза, а тут
просто снежный ком какой-то... Вот я и подумал, Сергей Анисимович, я
уверен, что вы тот человек, с которым Ракитский в последний год своей жизни
был откровенен как ни с кем иным. Если вам есть что рассказать... словом,
вы понимаете?
У профессора почему-то запотели очки. Он встал, якобы поправить жалюзи
на окне. Прошелся по комнате. Снова сел. Снял очки и сказал немного
срывающимся голосом:
- Что же делать, что же делать... Пожалуй, рискну. Я, как вы знаете,
не разведчик, я филолог, что, с моей точки зрения, является гораздо более
ценным для общества занятием... Я не знаю, как бы Валентин на моем месте
поступил, а он мне, к сожалению, никаких инструкций не оставил... Вы уж
простите, Александр Борисович, что я от вас скрывал то, что сейчас скажу,
но я принял такое решение через пять минут после того, как меня сантехник
этот в его квартиру позвал и я Валентина в спальне увидел. С дыркой в
голове. Все время перед глазами эта картина стоит... Я ведь тогда сразу
подумал, что тут не только в Левитане дело. Картина - это, конечно, деньги
большие, все понятно, мотив, как у вас говорят, но книга, книга-то - это
уже совсем ведь другое дело, это власть.
- Книга? - непонимающе переспросил Турецкий. - У него была какая-то
ценная книга? Вы хотите меня убедить, что в какой-то книге все дело?!
- Он написал книгу. И возможно, из-за нее его и убили. Я просто так
подумал, как у всякого обывателя, у меня есть свое мнение. А выносить
официальный вердикт - это уже ваша прерогатива.
- Это прерогатива суда, - машинально поправил Турецкий. - Значит, вы
говорите, он написал какую-то книгу... Вы читали ее? Где ее можно достать,
она опубликована? Я об этом ничего не знаю.
- Слишком много вопросов, - растерялся профессор, - не знаю, какой
главный и на что отвечать.
- В порядке живой очереди. Извините, я постараюсь вас не сбива
...Закладка в соц.сетях
