Жанр: Электронное издание
Tureck30
...и
года являвшийся президентом Внешторгбанка, оказывается, один из самых
богатых людей в родном для Турецкого отечестве). Все-таки, насколько
понимал Турецкий, слово "олигарх" означало для него помимо несметных
капиталов еще и некоторую неформальную власть в обществе. Обладал ли
таковой на самом деле Самойлов? Вот это был по-настоящему интересный
вопрос.
При этом был еще момент, который для Турецкого в собранной
немногочисленной информации показался наиболее выпуклым. С 1999 года, то
есть ровно с тех пор как Самойлов стал занимать ключевые посты во
Внешторгбанке, упомянутый банк стал выделяться в группе других таких же
финансовых учреждений своей откровенно культуртрегерской политикой. На
счету Внешторгбанка за последние три года значились организации всех
мало-мальски серьезных гастролей западных эстрадных и оперных исполнителей
в России. А также серьезные художественные выставки, организация
регулярного международного кинофестиваля в Санкт-Петербурге, куча
писательских грантов, постоянное финансирование Центра гуманитарных
исследований и подобных богоугодных заведений - по мелочи еще очень много
чего. По сути дела, именно господин Самойлов выжал из России Сороса - по
времени приход одного и исход другого совпадали абсолютно.
Кроме того, имелась еще информация, которую Турецкий получил лично от
Меркулова, а значит, доверял ей по определению. Костины источники были, как
обычно, загадочны и туманны, но настолько проверены временем, что Турецкий
уже довольно давно раз и навсегда оставил попытки докопаться до их,
источников, происхождения. Эти сведения, как водится, нельзя было занести в
протокол, но тем хуже было для протокола. Меркулов сообщил ему, что за
несколько месяцев до кризиса 1998 года Самойлов, не входящий тогда в состав
непосредственного руководства банка, но, вероятно, имеющий среди его членов
людей, которые внимательно прислушивались к его мнению, посоветовал
перевести большинство имеющихся активов, а также ставшие позднее печально
знаменитыми государственные опционы в... произведения искусства, главным
образом - живопись, графику и скульптуру.
Именно тогда, всего лишь три года назад, и был заложен базис
грандиозной коллекции Внешторгбанка. Что произошло затем - всем хорошо
известно. После грянувшего дефолта многие серьезные банки пошли ко дну,
многие, но только не Внешторгбанк. Он выжил, потому что вовремя сменил одну
"валюту" на другую - государственные бумаги на холсты. А курс этой валюты
не был подвержен колебаниям ни при каких политических и экономических
кризисах. Источник Меркулова приписывал этот ход проницательным мозгам
Антона Серафимовича Самойлова. Была также информация из неподтвержденных
источников, согласно которой лично господин Самойлов является едва ли не
крупнейшим обладателем частной коллекции русского авангардного искусства
начала двадцатого века.
- Кофе? - спросил Турецкий.
- Кофе, - согласился Самойлов.
- Или чай?
- Или чай, - с готовностью согласился Самойлов.
- Или вы вообще ничего не хотите?
- Могу ничего не пить, - опять-таки с готовностью поддержал дискуссию
банкир. - Особой жажды не испытываю.
Тоже тот еще айкидист, подумал Турецкий. Все-то его устраивает, на
все-то он готов.
- Антон Серафимович, какую работу выполнял в вашем учреждении
Ракитский?
Самойлов задумался и ответил не сразу. Несколько минут спустя, когда
Турецкий наблюдал его мимику и привык к его голосу настолько, чтобы делать
какие-то физиологические выводы, Турецкий, оценив эту паузу задним числом,
понял, что она была искусственной. У Самойлова была молниеносная реакция,
ему вообще не требовалось времени, чтобы сформулировать в голове какую-то
мысль.
- Так нельзя сказать, - наконец выговорил банкир. - Валентин
Николаевич не был служащим в обычном понимании этого слова. Он был моим
личным консультантом, к услугам которого я прибегал довольно нечасто.
- По каким же вопросам, позвольте полюбопытствовать? Консалтинг? Может
быть, безопасность?
- Отнюдь. Я взял его как эксперта по вопросам... он неплохо знал
современное западное искусство.
Ну конечно, ври больше, подумал Турецкий. У меня есть показания
программиста Скобелева, который даже по телефону скрывать не стал, что
проверял счета в офшорных зонах по заказу Внешторгбанка.
- Антон Серафимович, - сказал Турецкий, глядя в его холеное молодое
лицо, - а вы правда помните эту картину?
- Какую? - удивился Самойлов.
- "Вечер в Полянове".
Самойлов молчал секунд десять, не отводя взгляда все с тем же
расслабленным, отсутствующим выражением лица, а между тем Турецкий не
сомневался, что сейчас его чудо-мозги высчитывают тактику разговора.
- Помню, конечно. Меня же просили ваши сотрудники вспомнить подпись ее
автора, разумеется, я и...
- Как вы сказали?
- Я сказал - помню...
- Нет, секундочку, прошу прощения, вот перед этим - вы как сказали?
- Господин следователь, вы как себя вообще чу...
- Антон Серафимович, еще раз произнесите слово "разумеется".
Самойлов пожал плечами и сделал, как его просили, повторил слово
"разумеется". Он картавил. Он картавил! В жизни встречается немало людей с
дефектами речи, но Турецкий тут же раз и навсегда уверился в том, что
именно разговор Ракитского с Самойловым подслушал полгода назад сантехник
Василюк.
Но как же я раньше не услышал? - Турецкий быстро отмотал в уме весь
нехитрый предыдущий диалог и понял, действительно буквы "р"-то там и не
было, Самойлов как-то умудрялся ее избегать.
- Знаете, Александр Борисович, вы говорили, мы с вами по-приятельски
посплетничаем, но я что-то этого не ощущаю, мне, извините, как-то у вас тут
несколько тревожно.
Теперь Турецкий понял, почему в подслушанном сантехником разговоре
собеседник Ракитского называл его по званию. И еще он понял, откуда такие
пробелы в биографии Самойлова. Оттуда же, откуда и он сам, откуда и
Ракитский, и Ватолин с Кузнецовым, и нынешний президент, и, кто знает,
сколько еще людей в этой несчастной стране. Из органов, холера их возьми! А
значит, раскапывать его прошлое, отгадывать настоящее и планировать
будущее - себе дороже.
- По-приятельски, по-приятельски, - повторил Турецкий. - Я хочу узнать
все что возможно об этой картине Левитана, которую Ракитский около
пятнадцати лет назад вывез из Восточной Германии. Возможно, вы не в курсе,
но Ракитский оставил завещание, по которому его картины наследуют
крупнейшие русские музеи.
- Ну и не очень умно, - заметил Самойлов. - Лучше бы Внешторгбанку
оставил, как я ему предлагал. По крайней мере, их бы весь мир увидел. Вот у
нас недавно вернисаж в Нью-Йорке был, в Метрополитен-музее и в Музее
Соломона Гуггенгейма. Наши картины люди во всем мире смотрят. А его что?
Вот вы мне теперь говорите, что Левитана украли. Значит, я был прав, у меня
бы не украли.
- Так вы были в курсе?
- Конечно - относительно завещания и Левитана, который как будто
какой-то там поляк по имени Ян. "Вечер в Полянове". - Самойлов фыркнул. -
Надо же было такое сочинить. Валентин Николаевич все никак не мог в шпионов
наиграться, вот и...
- Вот и что?
- Даже не знаю. Вы не ловите меня на слове. Хотите что-то спросить
конкретное - я к вашим услугам. Кстати, пока вы раздумываете над своими
вопросами, я задам вам встречный. Левитана украли?
Тут Турецкому стало нехорошо.
- Ну сами посудите, - сказал Самойлов, видя такую реакцию. -
Ракитского убили, так? Ракитский - пенсионер, так? Вы меня вызываете,
спрашиваете о Левитане. Что я должен думать? Я сразу начинаю думать, что
Ракитского убили, потому что ограбили.
- Действительно. Хорошо, Антон Серафимович, меня интересует разговор,
который состоялся между вами и Ракитским примерно полгода назад у него на
кухне. В нем фигурировало имя Исаак. Шла ли в данном случае речь о картине
Левитана и что говорилось конкретно?
Самойлов ненадолго задумался. Потом сказал:
- Вы имеете в виду разговор тринадцатого мая?
Турецкий заглянул в записную книжку и был вынужден отметить, что
память у господина Самойлова действительно феноменальная.
- Это несложно, - объяснил Самойлов. - Я был у него дома всего дважды,
оба раза в текущем году. Первый раз - в январе, следующий - в мае. В
январе - это был старый Новый год, я пригласил его за город отметить одну
нашу удачную банковскую операцию, а он меня в свою очередь тут же пригласил
к себе домой, он знал, конечно, что я неравнодушен ко всему, что на стенки
вешают, и предложил посмотреть его коллекцию. Я согласился, и не пожалел.
То, что я увидел, меня впечатлило. Знаете, коллекционеры обычно, по сути
своей, люди систематические, если они уж начинают какой-то путь, то
стремятся последовательно его пройти. Этот педантизм у них часто
превращается в занудство, увлеченность - в фанатизм, а прелесть
обновления - в элемент хищничества, мародерства. Но не таков был Ракитский,
и в этом была вся прелесть его коллекции. В ней была какая-то удивительная
аритмия, импульсивность, искренность. И это было и в его коллекции, если вы
понимаете, о чем я говорю. - Самойлов остановился, посмотрел в глаза
Турецкому и сказал с некоторой досадой: - Нет, боюсь, не понимаете. Ладно,
я понял, что вам от меня надо. Вы хотите услышать, были ли у меня виды на
его Левитана? Да, я хотел купить "Вечер в Поленове", это правда. Кроме
того, я знал еще одного коллекционера, который бы не отказался это сделать,
так что первоначально я действовал от его имени.
- О ком идет речь?
Самойлов засмеялся.
- Не хотите ответить на мой вопрос?
- Знаете, мне уже приходилось слышать, что работники Генеральной
прокуратуры - очень наивные люди, сейчас я в этом убедился.
- То есть вы мне не скажете?
- Нет, конечно, это же как тайна банковского вклада.
- Ладно, я все равно не понимаю, - признался Турецкий. - Так вы хотели
купить картину сами или для кого-то другого?
- Если бы Ракитского не устроила цена, которую готов был предложить
мой наниматель, то его место мог бы занять я.
- И вы предложили бы больше? - сообразил Турецкий.
- И я предложил бы больше.
- О каких суммах идет речь?
- Это неважно, поскольку сделка все равно не состоялась.
- Они были семизначные, эти суммы? - высказал предположение Турецкий,
вспомнив, что говорил Сергей Анисимович Андреев: "Левитан на западном
аукционе может стоить... не больше двух-трех миллионов".
- В первом случае - да, во втором цена могла стать на порядок больше.
Не забывайте, господин следователь, я возглавляю банк, одним из основных
направлений деятельности которого является приобретение произведений
искусства, являющихся частью национальной культуры. Мы не просто банк, - не
без пафоса заявил Самойлов, - мы банк культуры и искусства.
- Ладно, господин банкир культуры и искусства, значит, Ракитский
отказался продавать Левитана?
- Сразу и категорически.
- А не припоминаете ли еще такой картины, - Турецкий заглянул в
записную книжку, это имя он запомнить никак не мог: - Мануил Хатум, работа
называется "Степень отчуждения".
- Художника этого я знаю, разумеется. Очень интересный араб, жаль
только, его фанатики какие-то зарезали. И про картину я такую слышал. Но
только никогда не видел, да и, по-моему, у Ракитского ее не было и быть не
могло.
- Почему вы в этом уверены?
- А у вас есть иные сведения? Ракитский вывесил Левитана, а араба бы
стал прятать? А зачем же он меня тогда звал? Он бы непременно мне ее
показал.
- То есть это известная картина?
- Весьма.
- И вы знаете, в чьей коллекции она находится?
- Скорей всего, в музее Прадо, в Мадриде, там собрана большая часть
Хатума.
- Прекрасно. - Турецкий записал. - Значит, учитывая, что Ракитский был
вашим консультантом как раз по вопросам современного искусства, я могу быть
уверенным, что вы все знаете об этой стороне его деятельности и,
следовательно, никто от вас с предложением продать картину Хатума к нему не
приходил?
- Я уже сказал, что впервые слышу о том, что Ракитский владел такой
картиной и...
Турецкий достал из ящика стола фотографию "Степени отчуждения" и
протянул Самойлову:
- Не узнаёте? Она же рядом с Левитаном висела.
Самойлов даже лицом потемнел. Пожалуй, не играет, подумал Турецкий,
пожалуй, он правда не знал. Что это меняет? Ничего. Суживает круг поисков.
Значит, коллекционер арабской живописи действительно не имел к нему
отношения. А впрочем, чем черт не шутит. Турецкий достал
отксерокопированный портрет, нарисованный со слов Андреева.
- Этот человек вам не знаком?
- Как будто видел где-то, - сразу же сказал Самойлов.
- В Москве?
- Да.
- Есть какие-то ассоциации?
- Дайте подумать... - Самойлов молчал полминуты, потом сказал: - Его
зовут Вадим. Я играл с ним на бильярде четыре года назад, в сентябре, в
бильярдном клубе "Баскервиль". Думаю, он профессионал в этом деле.
- В чем, в бильярде?
- Да.
- Он зарабатывает этим себе на жизнь?
- Вы не поняли, я имел в виду - класс игры. "Баскервиль" не то место,
где на этом деньги заколачивают, это клуб. По-моему, он там просто отдыхал.
Дайте-ка подумать... - Самойлов сощурил глаза. - Ну да, щедрые чаевые
официанту... к нему там относились как к завсегдатаю.
- Фамилию этого Вадима-бильярдиста не помните?
- Не не помню, а не знаю, - с некоторой обидой поправил Самойлов. -
Больше я в "Баскервиле" с тех пор не был и соответственно его не встречал.
Все.
- Спасибо, вы мне очень помогли. Теперь вернемся к Ракитскому.
Скажите, Антон Серафимович, а тема продажи Левитана поднималась вами в
дальнейшем?
Самойлов усмехнулся:
- Понимаю, что отдаю вам в руки готовый мотив, но вынужден сказать,
что - нет, никогда. Валентин Николаевич, несмотря на весь свой
дипломатический опыт, был человек довольно конкретный... э-э, не поймите
превратно, не в современном, не в вульгарном значении этого слова, а в том,
что формирует его облик как человека четкого и абсолютно недвусмысленного -
тогда, когда он хочет таковым казаться. Понимаете?
- Ракитский дал понять, что решение свое не переменит ни при каких
обстоятельствах. И вы в это поверили, так?
- Совершенно верно. Это мотив?
- Как знать, - задумчиво сказал Турецкий. - Для этого я должен
выяснить, насколько сильно вы хотели приобрести "Вечер в Поленове".
- Поверьте, - сказал Самойлов, прижимая руки к груди, - очень хотел,
очень сильно хотел!
Турецкий посмотрел на своего собеседника несколько по-новому.
- Я не понимаю... вы что же, сами пытаетесь меня убедить в том, что у
вас был мотив для ограбления Ракитского?
Самойлов снова немного подумал и кивнул.
- Шутите?
- Ничего подобного. Я вам официально заявляю, гражданин следователь, я
хотел заполучить Левитана... м-мм... любой ценой.
- Любой ценой - звучит довольно двусмысленно, учитывая цифры, которые
сейчас фигурировали, - заметил Турецкий и спохватился: - А что это вы уже и
на "гражданина" перешли?!
- Так, - смиренно сказал Самойлов. - Привыкаю.
- Издеваетесь?
- Странный вы человек, Александр Борисович. Сперва проявили
удивительную проницательность, когда вызвали меня на допрос...
- Ни на какой допрос я вас не вызывал, гражданин Самойлов! - зарычал
Турецкий. - Это беседа, просто бе-се-да! Как сознательный член общества, вы
должны оказывать посильную помощь...
- Смотрите, - обрадовался Самойлов, - вы тоже незаметно на
"гражданина" перешли! И кстати, обратите внимание, я ведь сразу пришел с
адвокатом, хоть вы и настаивали, чтобы я от него избавился, а все равно
сидит, в машине ждет. Впрочем, я гражданин, как вы справедливо заметили,
вполне сознательный, готов сотрудничать со следствием и всячески
содействовать и в разумных пределах... ну и так далее...
- Что за бред?! - возмутился Турецкий. - Что за комедия?!
Самойлов молчал.
Неужели... Так вот оно что...
- Я правильно вас понял? - внимательно глядя банкиру в глаза, спросил
Турецкий.
- Абсолютно, - твердо ответил тот.
- А вы знаете, что, по оценкам специалистов западных медицинских
организаций, работающих в России, число заболеваний в наших тюрьмах... ну
хотя бы туберкулезом... уже давно превысило эпидемический уровень?
- А вы создайте мне условия, - предложил Самойлов.
Просто потрясающе, подумал Турецкий. Итак, один из самых
могущественных (по слухам) людей страны просится под замок. Не отводя от
него взгляд, Турецкий снял трубку и позвонил Меркулову:
- Константин Дмитриевич, у меня сейчас находится господин Самойлов,
который упорно именует себя гражданином Самойловым, ну и... нам нужно
постановление суда, его надо немедленно взять под арест, и я думаю, можно
сделать заявление для прессы: Генеральная прокуратура-де готова выдвинуть
обвинение против известного банкира.
- Саша, если я тебя правильно понял, - осторожно сказал Меркулов, - он
в камеру просится?
- Да.
- Чего-то боится?
- Да.
- Знаешь чего?
- Нет.
- Зайди ко мне.
Турецкий положил трубку и, ни слова не говоря, вышел из кабинета.
Попавшийся навстречу Федоренко был немало удивлен его хмурой физиономией.
- Саша, - сказал Меркулов, когда Турецкий вошел к нему в кабинет, -
ведь влипнем же. Скандал большой будет.
Турецкий вздохнул:
- А если его грохнут - скандала не будет? Костя, у него пиджак больше,
чем моя зарплата за год, стоит.
- Будет хуже, - согласился Меркулов. - Ты хотя бы можешь предположить,
чего он боится? На каком месте разговора сбой произошел, помнишь?
- Помню. На абсолютно ровном. Он вообще уверяет, что с самого начала
сдаваться приехал. Бред, конечно, я понимаю, как это выглядит. А бояться он
может только двух вещей. Или заказчика картины, или настоящего заказчика.
- Как это?
- Либо того, кто картину получил, либо того, кто не получил, но очень
на это рассчитывал.
- Неужели такой человек, как Самойлов, не смог бы себе найти надежную
крышу, а? - засомневался Меркулов. - Купил бы, в конце концов, какой-нибудь
остров в Тихом океане и там отдыхал остаток жизни.
- Такие не знают, что такое отдых, такие... - сказал Турецкий и
осекся.
- Что?
- Я понял. Он не заказчика боится. Черт! Мы все влипли. Ровно с того
момента, как дело в обход спецслужб было передано в Генпрокуратуру, мы
влипли.
- Говори яснее, - потребовал Меркулов.
- Куда уж яснее! Сам знаешь, Костя, твой кабинет - единственное место
в стране, за которое можно поручиться, что оно не прослушивается.
- Ты думаешь, ФСБ?
- Да. Он сам выходец оттуда. Мы за неделю поисков на него никакой
информации нарыть не смогли. Как еще это можно объяснить?! Заказчик
Левитана - это ФСБ.
- ФСБ станет так париться из-за нескольких миллионов долларов? -
засомневался Меркулов. - Ты же мне вроде такую цифру называл.
- Это мы так думали, или это Андреев так посчитал. Андреев - филолог,
он в деньгах не разбирается, тем более в больших деньгах, а Самойлов мне
сказал, что готов был платить за "Вечер в Поленове" на порядок больше
семизначной суммы. А на порядок больше, это сколько, Костя?
- Десять миллионов.
- Это если по минимуму, а если по максимуму, знаешь сколько? Девяносто
девять миллионов.
- Это ты загибаешь, - не очень уверенно сказал Меркулов.
- А откуда мы можем быть уверены в обратном? А если Самойлов при всех
раскладах тут посредник? Значит, тогда картина стоит еще больше?!
Получается, что за нее, блин, атомную подводную лодку купить можно?!
- Это все еще надо продумать, - покачал головой Константин
Дмитриевич. - Вот что, если он так хочет в кандалы, давай мы его пристегнем
к какому-нибудь неприятному делу, скажем, утечке средств, направленных на
восстановление мирной жизни на Северном Кавказе. И посмотрим, как ему это
понравится.
- Ему это точно не понравится.
- Вот и отлично. Если ему это не понравится, если Внешторгбанк -
действительно просто лавочка ФСБ, то твой Самойлов завертится между двух
огней со страшной скоростью. А мы посмотрим, ага? Иди оформляй его.
- Костя, ты уверен?
- А давай рискнем, один черт! Генеральный и так с сердечным приступом
свалился, когда мы еще следующего дождемся, чтобы такую кашу заварить?! -
цинично разъяснил свою гуманитарную позицию Меркулов. - Попробуем пока
посадить его втихую, без газетчиков, без шума и пыли. И поработай с ним, не
давай расслабляться.
Турецкий подумал, прислушался к себе и только сейчас понял, как он
устал.
- Я на него Федоренко напущу и поеду спать.
Меркулов тоже секунду подумал и одобрительно кивнул...
- Вы стихи любите, Александр Борисович? - спросил Самойлов, когда
Турецкий вернулся в свой кабинет.
- Что? - в очередной раз изумился Турецкий.
- Вот слушайте, что я вспомнил, пока вы гуляли:
Я недругов своих прощаю
И даже иногда жалею.
А спорить с ними не желаю,
Поскольку в споре одолею.
- Это что такое?! - заорал Турецкий.
- Стихи, - объяснил Самойлов. - Нравится? Я был уверен, что вам
понравится. Готов поспорить, что вы не знаете - чьи.
- Знаете что, - сказал Турецкий, - у меня от вас голова болит. Я
думал, это от типа, который мне по ней врезал, а теперь вижу, что от вас.
Не будете возражать, если я сейчас позвоню, чтобы вас увели?
Самойлов сделал свободный жест рукой: мол, ради бога, хозяин-барин - и
сказал:
- Тогда, пока за мной не пришли, я вам следующие четыре строчки
прочитаю.
- Замолчите немедленно! - запротестовал некультурный Турецкий.
Поднимая Веру на плечо, Грязнов задел что-то на столе, наверно
клавиатуру, и экран компьютера вдруг зажегся, Вячеслав Иванович даже
вздрогнул. Потом сообразил, что компьютер просто был в "спящем" режиме.
Краем глаза он успел заметить, что это интернетовская страничка, а на ней -
гороскоп для водителей. Не так давно Турецкий им увлекался (См. роман Ф.
Незнанского "Поражающий агент".), так что Грязнов сразу понял, что к чему,
и ткнул пальцем в свой знак зодиака. Через несколько секунд открылась
страничка со следующим прогнозом:
"Первая половина этой недели крайне неблагоприятна для прокладывания
новых маршрутов. Рискуете заблудиться, перепутать фантазию с реальностью и
закончить путешествие в объятиях фонарного столба. Старайтесь держаться
известных шоссе, дорог, тропинок и тупиков. Если вы планируете в ближайшее
время покупать машину, то нынешняя неделя крайне благоприятна для того,
чтобы начать шевелиться в данном направлении. Если же машину вы менять пока
не намерены, можете серьезно задуматься о запчастях. На дорогах в целом
будет спокойно, хотя, возможно, вы будете привлекать повышенное внимание
сотрудников ГИБДД. Так что проверьте, на месте ли талончик техосмотра и
аптечка".
Повышенное внимание сотрудников ГИБДД, надо же такое придумать...
Начальник Московского уголовного розыска генерал-майор милиции
Вячеслав Иванович Грязнов снова поднял свою ношу на плечо и выбрался на
поверхность Лубянского проезда из прокуренных недр клуба "Китайский летчик
Джао Да", неся на плече женское тело, с которым за последний час успел
основательно сблизиться. Генерал-майор слегка пошатывался и не сразу
сообразил, где именно находится его машина. Потом он вспомнил, где
припарковался, и предпринял в том направлении шагов десять. Дойдя, он
осторожно положил свою даму на капот, чтобы открыть дверцу. Однако,
освободив себе руки, Грязнов почувствовал, что что-то не так. Возможно,
подобное чувство испытывал некогда профессиональный разведчик Ракитский,
возвращаясь после длительного отсутствия на родину и вдруг обнаруживая, что
любимая его дочь достает не до пояса, как ему это казалось, а уже до плеча.
Грязнов почувствовал, что, напротив, его машина стала ниже. Когда же он
увидел, что его черная "Волга" тридцать первой модели немыслимым образом
превратилась в классическую "семерку" "БМВ", хмель окончательно выветрился
из головы сыщика. Грязнов прошелся взад-вперед: машины не было. Угнали.
Он машинально достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, потом с
негодованием смял и отшвырнул на землю: сигарет ему мало?! Не накурился
еще?! Вытащил телефон, набрал пару цифр, потом передумал: все-таки рано
еще, можно пощадить собственных сотрудников. Разве что сообщить куда надо
об угоне. Да ладно, успеется, не в первый раз. Как ни странно, машины у
него угоняли довольно часто. Может быть, потому, что, разъезжая на
служебных автомобилях, Грязнов не слишком большое значение придавал месту
парковки, сигнализации и прочим подобным мелочам. Так что теперь, ловить
такси? А с ней что делать?
Грязнов посмотрел на свою спутницу. Нет, слово "спутница" к ней никак
не подходило, это гордое слово предполагает совместную дорогу, путь, может
быть, даже маршрут. А какая с ней может быть дорога, ходить самостоятельно
она еще не скоро будет. Грязнов вовремя подхватил женщину, скатывавшуюся с
капота на землю. Она открыла глаза, посмотрела на машину и слабо
улыбнулась:
- О... а как... ты угадал...
- Что - угадал? - зло спросил Грязнов.
Вместо ответа, на который у нее явно не было сил, грязновская дама
протянула ему ключи от машины. Оказывае
...Закладка в соц.сетях
