Жанр: Электронное издание
Tureck30
... Я помню, я же тебя спрашивал тогда!
- Хотел быть уверенным, что это не совпадение.
- Теперь уверен? - зло спросил Турецкий.
Грязнов посмотрел на его нос и захохотал. Отсмеялся, сказал:
- И труп наконец идентифицировали. Это Капустин, любимый тренер дочери
Ракитского. Теперь вообще все ясно, хоть дело закрывай. Любовничек у Ольги
ключик тихонько стырил, слепок снял и оригинал назад вернул. После этого
поехал на Кипр. Вернулся, его и пришили. Причем, видимо, тот же самый
человек, что и Ракитского. Не исключено - Симиренко. Хотя я лично не верю.
- Почему?
- Ракитский был Джеймс Бонд, хотя и на пенсии, а Симиренко - какой-то
недоносок, по-моему, не вяжется.
- Это мы еще посмотрим. Обычно как раз недоноски джеймсов бондов и
заваливают.
25 октября
Фитнесс-тренер Капустин, которого застрелили в Озерске из редкого
пистолета "Джерихо-941", был не просто родом из Подмосковья, как упоминала
Ольга Ракитская, а именно из этого самого славного города Озерска. Теперь
Турецкий клял себя за давешнюю неряшливость: ведь если бы при разговоре с
Ракитской он сразу же удосужился это выяснить, то было бы ясно, где в
первую очередь Капустина искать. В Озерске у него жил старший брат с
семьей, глядишь - и нашли бы Капустина, еще живого. Но лучше поздно, чем
никогда. Теперь по крайней мере выяснились чрезвычайно интересные
обстоятельства.
Капустин-Озерский был старше своего брата - фитнесс-тренера всего на
несколько минут, оказывается, они близнецы с абсолютно одинаковой
внешностью. Кроме того, он вообще был не Капустин! Дело в том, что овощную
фамилию фитнесс-тренер взял себе от своей бывшей теперь уже жены, с которой
он благополучно развелся три с половиной года назад. А так он, как и
старший брат, от рождения был Хамко. Так вот, его старший брат, Всеволод
Феликсович Хамко, тоже в некотором роде боец физкультурного фронта, бывший
боксер, по оперативным данным, состоял (и, вероятно, состоит) в близком
знакомстве с уголовным авторитетом Заминайло по кличке Мятый, имеющим в
Озерске солидную недвижимость и прочие интересы.
В рамках расследования убийства мэра Озерска Крапивина всех озерских
приятелей Мятого в первую очередь тщательно проверяли на возможную
причастность к преступлению - Крапивина взорвали больше месяца назад, 16
сентября, в собственной служебной "Волге". А проверяли их потому, что в
организации преступления подозревались глава районной администрации Озерска
господин Талеев и директор ЗАО "Зеленая улица" господин Онищенко. А Мятый,
он же Виктор Заминайло, является двоюродным племянником Талеева.
Проверяли, разумеется, и Всеволода Хамко, но у него было железное
алиби - тот был на работе, вел переговоры с подрядчиком о предстоящем
ремонте - Хамко принадлежит в Озерске баня и оздоровительный центр. Но
теперь, учитывая, что его вполне мог подменить брат-близнец (либо на
переговорах с подрядчиком, если он был для этого достаточно компетентен,
либо во время покушения, что более вероятно), картина менялась!
В ночь на 25 октября Всеволод Хамко был арестован и после
предварительного допроса, на котором, как и прежде, категорически отрицал
свою причастность к убийству мэра Крапивина, препровожден в Москву, в
следственный изолятор Бутырки.
Утром 25 октября Грязнов лично позвонил в спортивный клуб "Люкс" и
выяснил, что 15, 16 и 17 сентября фитнесс-тренер Капустин брал отгулы.
Ольга Ракитская также подтвердила, что 16 сентября с любимым мужчиной не
встречалась, поскольку просмотрела свой сентябрьский рабочий график и
смогла точно установить, что в этот день была в командировке в Нижнем
Новгороде. Зато вспомнила, что по приезде в Москву (17 сентября, на
следующий день после убийства Крапивина!) обнаружила Капустина у себя дома
в состоянии сильнейшего опьянения и одновременно - глубочайшей депрессии,
что обычно ему было никак не свойственно.
Вячеслав Иванович был уверен, что кто-то из братцев-кроликов и кинул
гранату. Теперь пределом мечтаний Грязнова было найти самого Заминайло,
который уже полгода находился в бегах, после того как удрал из мордовской
колонии. Конечно, не факт, что заказчики (Талеев и Онищенко) действовали
именно через него, а не напрямую договорились с Хамко и его братом. А
впрочем, что это я размечтался, оборвал себя Грязнов, потягиваясь за
рабочим столом и уныло глядя на зеленый чай с долькой лимона, нырнувшей в
стакан в посеребренном подстаканнике. Эх, сейчас бы чего покрепче, но
времени для этого было еще непростительно мало - всего лишь полдень.
Нет, ну что я размечтался, в самом деле, вдруг рассердился Вячеслав
Иванович, да при чем тут вообще Мятый-Заминайло?! Он просто беглый
преступник, неизвестно даже, имеющий ли отношение к истории со взрывом
Крапивина, а у нас сейчас на повестке дня - труп любовника дочери
Ракитского, найденный в Озерске!!!
Совпадение, конечно, слишком подозрительное, чтобы быть просто
совпадением, какие-то точки соприкосновения наверняка найдутся, но ведь вся
картина, как обычно, откроется только задним числом, так что же гадать?
Пусть вон Турецкий гадает, ему за это денюжку плотют, у него и должность
так называется - "старший гадальщик" Управления по расследованию особо
важных дел при Генеральной прокуратуре.
Итак, что же получается?
1. Скорей всего, Капустин тайком взял у Ольги ключ от квартиры ее отца
и снял с него дубликат или передал кому надо, чтобы тот это сделал.
Доказано? Нет. И доказать, по всей вероятности, физически уже невозможно,
разве только заказчик (ха-ха) придет с повинной и со своим и Капустина
подробным жизнеописанием.
2. А через два дня после убийства и ограбления Ракитского Капустин
тоже убит выстрелом из такого же, возможно, и того же самого (вероятность
девяносто процентов), пистолета.
Выводы:
1. А что, если Капустин сам ограбил квартиру Ракитского, убил
генерала, а потом, потом... застрелился из того же пистолета... Н-да... еще
не забыть - предусмотрительно упал головой в огонь.
Да нет, тьфу ты, у него же вообще алиби, он же на Кипре был, не
годится все это ни при каких фантастических допущениях.
Тогда выводы-2:
1. Капустина убрал заказчик, потому что тот был болтлив и невоздержан
(а кстати, был ли болтлив и невоздержан? Неизвестно. Бабник был
первостатейный - это да).
2. А почему еще Капустина мог убрать заказчик? Тут по-честному всего
два варианта. Либо Капустин стал требовать чего-то, возможно,
шантажировать, после того как понял, во что вылилась невинная операция
снятия дубликата с ключа. Либо это было плановое мероприятие - убийство
Капустина. Скорее всего, именно так, уж больно операция нешуточная была
затеяна. И если подготовка была тщательной (а видимо, да), вряд ли все эти
трупы (и Ракитского, и Капустина) не планировались заранее. Короче, без
заказчика следствию Турецкого никак. И ждать, пока он (заказчик, не
Турецкий) припрется со своим жизнеописанием, пожалуй, не стоит.
Грязнов позвонил приятелю, тот пока еще был дома. Мишка Федоренко
привез туда ему ворох бумаг, которые Турецкий грозился сжечь, не читая.
- Саня, как череп?
- Срастается.
- В правильном месте срастается?
- Черт его знает, - пожаловался следователь. - У меня с доктором
напряженные отношения.
- Отлично. Ты сделал список всех, кто знал про Левитана?
- Заканчиваю, - проскрипел Турецкий.
- Большой? - озаботился Грязнов.
- Заправляй в факс новый рулон! Сам Ракитский да его сосед, профессор
Андреев, - вот и весь список. Даже дочь не знала. Кореша из ДИСа тоже не
знали. К нему, правда, ходили иногда какие-то коллеги-коллекционеры, но как
их искать - пока непонятно. Только один кончик имеется. Андреев видел у
него одного такого типа, который арабской живописью интересовался. Найдешь
его?
- Найду, - пообещал Грязнов. В двадцать четыре часа. Нет, лучше в
сорок восемь, как в американском фильме.
- Лучше в двадцать четыре, как в нашем, - попросил Турецкий.
Грязнов съездил к Андрееву в Институт мировой литературы вместе с
Эммануилом Степановичем Сазоновым, уникальным специалистом по созданию не
фотороботов, нет, - настоящих высокохудожественных портретов со слов
свидетелей. Левитан тут отдыхал, даром что и не портретист, в отличие от
Яна Соколовского. Эммануил Степанович Сазонов занимался своим почтенным
занятием всю сознательную жизнь, то есть больше сорока лет, и у него имелся
в наличии уникальный криминалистический талант. Во-первых, он просто был
блестящий рисовальщик, а во-вторых, обладал беспрецедентным чутьем, которое
не могли заменить никакие супер-пупер-компьютерные программы, Вячеслав
Иванович не раз в этом убеждался. Грязнов справедливо полагал, что и сам
тонкий знаток искусства Ракитский не отказался бы получить в свою знатную
коллекцию несколько работ Сазонова.
В 14.10 сыщики приехали в институт, а к четырем часам дня у Грязнова,
во-первых, был на руках портрет неизвестного коллекционера, а во-вторых, он
оказался оснащен некоторыми деталями, которые не смогли из профессора
вытянуть ни Федоренко, ни сам Турецкий, впрочем, что с него взять, с
безносого.
Грязнов давно заметил, что когда они с Турецким по очереди работают с
одним и тем же человеком, как правило со свидетелем, то результаты у них,
хотя и пересекаются в главном, грешат (в хорошем смысле) совершенно разными
нюансами. Видимо, подсознательно соревнуясь, каждый из них, что сыщик, что
следователь, пытается выполнять функции другого. Турецкий неизменно
выжимает больше, чем Грязнов, сугубо оперативной информации, а сам Грязнов
педалирует психологию, работает на неожиданных ассоциациях, расслабляет
свидетеля, "раскачивает" его и фиксирует, так сказать, физическую и
физиологическую картину происшедшего ли события, конкретного ли человека.
В случае с Андреевым это было просто показательно. До того Грязнов его
даже не видел, как, естественно, и Сазонов. Сазонов вообще любил работать в
компании с начальником МУРа, потому что знал, что в этом случае ему вовсе
не придется открывать рот, а это было для него важно, любые слова нарушали
чистоту восприятия, Сазонов сам про себя любил говорить, что рисует ушами.
Кроме того, когда говорят пушки, музы молчат - когда говорил Грязнов,
Сазонов просто сливался с интерьером, это расслабляло свидетеля, и он
вспоминал неожиданные для себя самого подробности и нюансы. Так вышло и с
Андреевым.
Коллекционер, пытавшийся выторговать у Ракитского картину "Степень
отчуждения" арабского художника Мануила Хатума, был близорук и был совсем
небольшого росточка, меньше ста шестидесяти сантиметров, и это, конечно,
была существенная деталь. Андреев вспомнил ее потому, что обратил внимание,
что гость Ракитского не достает головой до рамы этой же картины, которую он
рассматривал почти вплотную. Вычислить рост, разумеется, было делом
техники: Грязнов даже не стал озадачивать никого из своих оперативников, а
позвонил Мишке Федоренко - у помощника Турецкого имелось подробное описание
всей коллекции Ракитского, вплоть до размеров картин, а также - фотографии
картин, еще висевших на стенах квартиры. Федоренко, еще до того как Грязнов
уехал из Института мировой литературы, съездил в Плотников переулок и все
измерил - нижняя грань рамы "Степени отчуждения" как раз висела на высоте
сто шестьдесят сантиметров. Это раз.
Два. Упомянутому коллекционеру лет было никак не больше пятидесяти, он
слегка лысоват на затылке, остальные волосы абсолютно черные, без намека на
седину, возможно подкрашенные. Глаза светлые, не то серые, не то голубые,
что-то в этом роде, брови тоже черные, но не густые, а тонкие, как у
женщины. От крыльев носа две глубокие морщины. Бороды и усов нет, выбрит
чисто, до синевы, - видимо, щетина растет густая, жесткая и высоко в обе
стороны - и к шее, и до глаз. Лицо чистое, без шрамов, родинок, веснушек,
даже слегка бледное, что нельзя не заметить на контрасте с шевелюрой цвета
вороного крыла.
Уши плотно прижаты к голове, как у бывшего боксера. Шея короткая,
толстая. Плечи широкие, но покатые, как у штангиста. Телосложения
коллекционер скорее плотного, нежели субтильного, но без намека на живот.
Одет был в коричневый вельветовый пиджак и, кажется, черные брюки. Ботинки
с острыми носками и на каблуках. Время от времени он стряхивал пыль то с
одного, то с другого рукава пиджака в районе предплечья, это происходило
машинально и было похоже на привычку.
В тот вечер, примерно четыре месяца назад, Андреев помнил, что это
было в начале лета, он позвонил к Ракитскому без предупреждения, хотел
поделиться соображениями по поводу одной рыболовной статьи, которую утром
вычитал в Интернете. Рыбная ловля - это была их общая с Ракитским страсть,
в последний год, после отставки Ракитского, больше всего времени вместе они
проводили именно на рыбалке, причем в любой сезон. Так вот, Валентин
Николаевич впустил приятеля, хотя без особого удовольствия: оказалось, что
у него был гость. Тогда Андреев тактично прошел на кухню, справедливо
предположив, что раз хозяин не предложил ему зайти попозже, значит, он
уверен, что гость скоро уйдет. Так и вышло, но за это время Андреев успел
его увидеть, потому что Ракитский все же пригласил его в комнату: Ракитский
был человек светский, и, что бы ни было у него на уме, он на памяти Сергея
Анисимовича никогда не нарушал определенных норм поведения. Андрееву
запомнилось, что Ракитский избегал называть своего невысокого гостя по
имени-отчеству, он представил его так:
- Вот, Сережа, представь, нашелся в нашем городе еще один поклонник
иранской живописи.
Это место показаний Андреева Грязнов обдумал отдельно и пришел к
выводу, что тонкий тактик Ракитский сказал это не случайно, как не случайно
и позвал профессора в комнату. Он хотел, чтобы Андреев увидел его гостя и
понял, с какой целью тот здесь появился. Возможно, выяснится, что ничего
особенного в этом низкорослом коллекционере не было, тогда все это не будет
иметь никакого значения, а возможно, как раз наоборот. И тогда окажется,
что изощренная система страховок, к которым привык кадровый разведчик, его
не подвела.
Итак, что же было дальше?
В ответ на реплику хозяина квартиры коротышка повернулся и сдержанно
кивнул Андрееву - поздоровался, одновременно стряхивая с обшлагов рукавов
невидимую пыль. Потом он наконец отошел от "Степени отчуждения" метра на
два и, сильно сощурив глаза, сказал:
- Ну что ж, очень жаль. - Причем произнесено это было таким тоном, как
если бы говорилось уже далеко не первый раз.
Ракитский молча развел руками - и тоже как будто механически, как
будто не в первый раз. Обоими мужчинами были произнесены несколько фраз об
уникальной, присущей только Хатуму экспрессии, работе с темперой и игрой
светотени. И еще были какие-то нюансы, которые Андреев за давностью времени
вспомнить уже оказался не в состоянии, но которые тогда неминуемо привели
его к мысли, что "поклонник иранской живописи" пытался купить "Степень
отчуждения", однако Ракитский остался непреклонен. И дело тут явно было не
в цене. После ухода коротышки Ракитский обмолвился, что он предлагал за
"Степень отчуждения" больше ее реальной стоимости. Больше эта история никак
не проговаривалась, однако же Андреев был убежден, что посетитель
дилетантом не являлся. И еще что характерно: на висевший рядом "Вечер в
Полянове" ("Вечер в Поленове") "поклонник иранской живописи" даже не
взглянул. Уж не ее ли он и приходил на самом деле присматривать? Тогда
понятно, что он мог предлагать любые цены - тут важно было не купить, а
определить позицию Ракитского, а она оказалась незыблемой: ничто не
продается.
Самое замечательное во всей этой беседе Грязнова с Андреевым было то,
что Сазонов, синхронно зарисовывавший себе в этюдник вспоминаемые Андреевым
черты, даже не показывал их свидетелю, как это обычно происходит в создании
фоторобота: путем постоянной корректировки на предполагаемое лицо наносятся
те или иные брови, нос, глаза, взвешиваются пропорции... Ничего подобного в
данном случае не было. Но зато, когда разговор завершился и Сазонов
продемонстрировал конечный результат, профессор только открыл рот. Грязнов
получил большое удовольствие и втайне самому себе мог признаться, что, в
сущности, ради этого вот момента он сюда и приезжал.
А Турецкого в это время занимало другое совпадение - не убийство
Капустина в Озерске (он не столько не сомневался в том, что Грязнов с ним
разберется, сколько надеялся на это), а вот этот самый удар по голове,
который он сам получил в прихожей квартиры Ракитского. И удар от кого?!
Совпадение, состоявшее в том, что мелкий бандит из подмосковной
группировки, делом которой так или иначе занимались и Грязнов, и Турецкий,
оказался на пути следователя Генпрокуратуры, действительно было
неординарным. Скажем, тот же Мишка Федоренко был совершенно им изумлен и
при каждом телефонном разговоре интересовался, что Александр Борисович
думает по этому поводу.
Но Турецкий знал, что совпадения бывают и более фантастические. Сейчас
его больше волновали другие вопросы: во-первых, ждал ли Симиренко его в
квартире Ракитского или пришел туда по своим делам? Хотя тут все ясно: он,
конечно, пришел сам по себе. А во-вторых, и в главных, - откуда у
гражданина Симиренко, ныне, увы, покойного, оказался ключ от квартиры
гражданина Ракитского, ныне, увы, также покойного.
Экспертиза, которую провели грязновские умельцы (Вячеслав Иванович
категорически выговорил себе право решать подобные технические вопросы, а у
Турецкого еще не было достаточно сил, чтобы возражать), так вот эта
экспертиза определенно подтвердила, что ключ, с помощью которого вошел в
квартиру Симиренко, был сделан с образца, лежащего дома у дочери
Ракитского. Но при этом еще предыдущая экспертиза подтвердила, что в день
убийства Ракитского замок никакими посторонними ключами, дубликатами, не
открывался. Странное какое-то выходило ограбление. Одно дело, грабитель,
подготовив отмычку, ждет, пока хозяин уйдет из дома, чтобы спокойно открыть
дверь, но в данном-то случае выходит, что Ракитский открыл дверь своему
убийце сам. Сантехник Василюк? Но у него, кстати, и алиби появилось,
сомнительное правда, но все как у людей - любовница, сварщица из соседнего
РЭУ. Да и не тянет он на похитителя Левитана...
Зачем, ну зачем надо было воровать ключ у Ольги Ракитской, делать
дубликат (нешуточная, кстати, работа) - чтобы потом вовсе не использовать
его?! Или Симиренко действительно ни при чем - в том, что касается убийства
и похищения Левитана? Допустим, договорился с корешами, а потом проспал,
они без него сработали, а он обиделся и потом снова приперся... Он что,
идиот?! Кстати, очень похоже. Зачем простому уголовнику сложными путями
добывать ключ, чтобы просто позвонить в дверь?!
Нет, ну чушь же какая-то выходит, абсурд полный.
Знает ли что-то об этом приятель Ольги, фитнесс-тренер? Кстати, он
ведь так и не появился ни у себя дома, ни на работе. Ольга тоже ничего
определенного о его местонахождении сообщить больше не смогла. Его квартира
была взята под наблюдение, места, где он теоретически мог появиться, -
аналогично. Но пока что никаких результатов это не дало.
И пока вопрос вопросов состоял в том, где был гражданин Симиренко
утром 18 октября, примерно в десять часов, когда в своей квартире был убит
Валентин Николаевич Ракитский?
"...В начале 1978 года я был представлен к правительственной награде -
ордену Красного Знамени. Вручение состоялось более года спустя, когда я
вернулся в Москву. После скромной, но очень волнующей церемонии я вышел на
вечерние московские улицы, стоял февраль, было морозно, под ногами скрипел
синеватый в свете фонарей снег, но воздух казался мне удивительно сухим и
свежим. Я вспоминал октябрь 1978-го в военном лагере унитовского генерала
Алтину Сапалалу, известного под кличкой Козел (надо заметить, что в Африке
это слово не считается ругательством).
16 октября я получил приказ срочно выехать в лагерь Сапалалу. Унитовцы
ожидали самолет с большой партией оружия, готовилось крупное наступление на
правительственные войска с участием авиации ЮАР. Партию оружия сопровождал
внедренный в штаб УНИТА кубинский патриот Эрнесто Руис. Эрнесто выдавал
себя за наемника, уже пять лет он воевал на стороне УНИТА и пользовался
абсолютным доверием унитовских генералов. Эрнесто удалось добыть очень
важную секретную информацию о планах Джонаса Савимбы и его приспешников,
которую нужно было как можно скорее передать руководству правительственных
войск Анголы. Но работавший с ним связник, несмотря на все меры
предосторожности, заразился тропической лихорадкой, и мне в срочном порядке
пришлось его заменить. На пике сезона дождей мы обычно приостанавливали
свои геологические экспедиции, дороги становились непроходимыми, реки
разливались настолько, что деревни порой торчали из воды маленькими
островками, а вокруг была сплошная красно-бурая водная гладь, по которой
барабанил не прекращающийся сутками ливень. Но приказы не обсуждаются, я
снарядил свой видавший виды джип, взяв с собой для маскировки только двух
рабочих, и направился к лагерю Сапалалу, который находился в лесистой
местности у северной оконечности Берега Скелетов. С самим Сапалалу я лично
знаком не был, но военным консультантом в его лагере работал один из моих
"клиентов" - Грегори Дулитл.
Мне не пришлось изобретать благовидного предлога для проникновения в
лагерь. Джип намертво увяз в реке в трех километрах от пункта назначения, и
часа два мы с моими рабочими пытались с помощью лебедки выдернуть его из
грязи. У нас ровным счетом ничего не получилось, но зато нас заметил
унитовский дозор. Естественно, нас задержали и до выяснения препроводили в
лагерь. Издали завидев цэрэушника, который, несмотря на дождь, муштровал
своих чернокожих подчиненных, я призывно замахал ему руками и уже через
двадцать минут беседовал в просторной, почти непромокаемой хижине с
генералом Сапалалу. Казалось, все складывается очень удачно, мы успели
вовремя: самолет ожидался сегодня ночью. Дождь по всем местным приметам
должен был к вечеру прекратиться, а взлетно-посадочная полоса -
прорубленная в лесу широкая просека, специально устроенная на относительной
возвышенности, - была совершенно свободна от воды. Хочу заметить, что
африканцы - народ очень гостеприимный. Они столь же гостеприимны, как и
беспощадны к врагам. Но если африканец уверен, что его гость не враг, каким
бедным бы ни был дом, гость никогда не уйдет без угощения. На это я и
рассчитывал. За довольно скромной трапезой - пресные лепешки и зажаренная
на углях конина - мы просидели несколько часов.
Дулитл угощал меня джином и расхваливал генералу мои деловые качества.
Генерал пребывал в приподнятом настроении и несколько раз поднимал тост за
скорую и полную победу УНИТА и Джонаса Савимбы, который приходился ему
близким родственником (кстати, в 2000 году по приказу Джонаса Савимбы
Сапалалу был публично казнен). Уже начало темнеть, а темнеет в Африке
мгновенно, но подчиненные генерала не торопились вытаскивать мой
многострадальный джип. Все шло к тому, что мне придется остаться на ночлег.
Дулитл пригласил меня выйти покурить, подышать свежим воздухом,
размять ноги. Он обрадовался моему неожиданному появлению, теперь ему не
придется переправлять накопившиеся камни в Йоханнесбург. Я, конечно, не
возил с собой денег для расчетов, это было опасно, но я никогда не
обманывал своих клиентов, и Дулитл знал, что в любой удобный для него
момент он сможет получить у меня оговоренную сумму. Мы стояли у хижины под
навесом. Дождь, вопреки прогнозам, не прекращался, а только усиливался,
налетали сильные порывы ветра, шумел и скрипел неразличимый в кромешной
темноте лес. Не было видно ни звезд, ни луны. Было душно, я почти физически
ощущал тяжесть нависших низко над землей иссиня-черных грозовых туч.
Поговорили об алмазах. Когда Дулитл подносил ко рту сигарету и затягивался,
света оказывалось достаточно, чтобы разглядеть его лицо. Оно было крайне
озабоченным. Я спросил его, чем он озабочен. Американец не ответил, только
усмехнулся:
- Не пора ли нам на боковую? Мы тут привыкли ложиться рано и вставать
с первыми лучами солнца.
Естественно, он не собирался рассказывать мне о самолете. Наоборот,
теперь, когда его камешки перекочевали в мои потайные карманы, а долг
гостеприимного хозяина выполнен, он предпочел бы поскорее от меня
избавиться. Но отправить меня без транспорта под дождем в ночной лес
Дулитл, конечно, не мог. Он проводил меня в хижину в самом центре лагеря,
достаточно далекую от взлетно-посадочной полосы, и предложил устраиваться
на ночь. На деревянных, грубо сколоченных нарах там уже храпели двое
унитовцев. Внут
...Закладка в соц.сетях
