Жанр: Электронное издание
Tureck30
... Да, возьмите самый
подробный атлас и прочтите все, что там написано. Хотя даже в самом
подробном атласе написано не все. Джао Да не сочинил книгу о своих
странствиях, не дал ни одного интервью, не потряс мир великим открытием. Он
просто летал. А зачем? Именно этот вопрос Джао Да никогда никому не
задавал. Почему? Потому что Джао Да свободный человек, а свободные люди
таких вопросов не задают. Мы тоже хотим быть свободными. Поэтому в клубе у
нас звучит самая разная музыка. Разная хорошая музыка. И музыканты все
очень хорошие люди. Поверьте нам, мы всех их знаем и очень любим.
Дети китайского летчика"
Грязнов подумал и взял еще пива. Гитарист тем временем разбивал гитару
о голову своего барабанщика. Барабанщик при этом чувствовал себя
замечательно. Грязнов вытаращил глаза. Но, кроме него, тут это никого не
трогало, в следующую секунду он увидел, что гитарист и барабанщик...
съедают гитару. Она была шоколадная.
А что, если пить, не повторяясь, подумал Вячеслав Иванович. Хорошо бы
и жить, не повторяясь, но это утопия, а вот пить - почему бы не
попробовать? Грязнов пробился к стойке и выпил еще раз, теперь текилы. Он
сделал это по всем правилам - с солью, лимоном, но эффект все равно был
слабый. Тогда Грязнов все-таки побрел в "Кукер". Тусуюсь, подумал Грязнов,
оттягиваюсь, клубюсь или... или клублюсь?
В "Кукере" было потише и как-то поприятнее. Грязнов плюхнулся за
огороженный с двух сторон перегородками столик и обнаружил, что напротив
уже сидит коротко стриженная дама лет тридцати пяти в кожаном пиджаке, под
которым только обтягивающая высокий бюст майка. Было очевидно, что дама
сильно пьяна, но также было очевидно, что она способна еще на многое. У нее
был какой-то спотыкающийся взгляд, словно она знала, что должна сделать
нечто очень важное, но не вполне была уверена в том, что именно. Между
пальцев у нее была зажата полностью выкуренная сигарета, то есть столбик
пепла, но этот пепел непостижимым образом не падал, а дама с интересом за
ним наблюдала, ждала.
- Молодой члвк? - сказала дама.
Грязнов на всякий случай повертел головой, его так последний раз
называли по ошибке уже лет десять назад.
- Да вам я, вам, - сказала она и сделала движение пальцем, означавшее,
что она не станет возражать, если он пересядет ближе.
Грязнов пересел и заодно взглядом перехватил официантку, совсем
молоденькую девочку, которой тут, с его точки зрения, делать было нечего.
- Водки принесите, - сказал Грязнов, - два раза.
- Два раза принести? - не то пошутила, не то нахамила официантка.
Но грязновская дама сделала движение глазами, и ту как ветром сдуло.
Через минуту она появилась с водкой и крошечными бутербродиками и сказала:
- Еще рекомендую рыбную солянку.
- Это у них правда вкусно, - кивнула грязновская дама.
Грязнов махнул рукой: давайте, мол. Принесли солянку. Грязнов живенько
и ее оприходовал, подумал и заказал коньяку. Коньяк тоже появился
молниеносно, но был выпит уже со вкусом и неторопливо. Дама, которая все
это наблюдала с нескрываемым одобрением, но отвергла предложение Грязнова
ее угостить, сказала слегка заплетающимся языком:
- Теперь еще сигару надо бы хорошую, такую толстую и длинную, скажем,
"камачо", любимый сорт Черчилля.
- Так нет же "камачо", - грустно развел руками Грязнов, первый раз
слышавший это слово.
Женщина придвинулась к нему, положила свою правую руку на его левую
ногу и поводила взад-вперед. Грязнов прислушался к себе, решил, что ему
приятно, и кивнул головой, как бы подтверждая эту эмоцию. Но дама решила
по-своему и стала целеустремленно пробираться к ширинке, но вдруг
остановилась.
Рядом курили двое здоровых парней, курили почему-то одну сигарету,
передавая ее друг другу по очереди и здорово от этого веселясь. Грязновская
дама почему-то тоже оживилась, на них глядя, и попросила сигаретку, просто
сделать одну затяжечку.
- Отвали, кошелка несвежая, - сказал парень и тут же заткнулся,
получив от Грязнова чувствительный удар локтем в солнечное сплетение.
Второй поднялся было на его защиту, но удостоился тычка двумя пальцами в
шею, выключившего его совершенно. Оба обмякли, что позволило грязновской
даме взять облюбованную сигаретку. Но теперь она не отрывала от Вячеслава
Ивановича восхищенного взгляда. Сделала затяжку и передала сигарету
Грязнову. Тот хотел было достать свою пачку, но она замотала головой и
всунула ему сигарету в губы, он сделал затяжку, а она прикрыла ему рот
рукой и сказала:
- Не выдыхай!
У Грязнова зародилось смутное подозрение, но он все еще ничего не
понял, зато почему-то закашлялся. Тогда она снова затянулась, подержала дым
в себе, потом приблизила лицо к Грязнову, впилась ему в губы и выдохнула
дым в рот. Грязнов снова подержал, как велели. Тут, кстати, сигарета и
кончилась. Дама сказала неожиданно осипшим голосом:
- Жаль.
Грязнов хотел тоже что-то сказать, но вдруг почувствовал, что голос
сел до такого регистра, что вслух вообще ничего не произносится. Что это со
мной, подумал было Вячеслав Иванович и даже готов уже был к каким-то
выводам, но не успел, потому что тут в "Кукер" вошел высокий кудрявый
молодой человек, по-хозяйски что-то сказал официантке, сразу было видно,
что это не посетитель. Потом он увидел отключившихся здоровяков, заподозрил
неладное, втянул носом воздух, завопил:
- Опять свою дрянь курили?!
- О, - сказала грязновская дама, только теперь его заметив, -
арт-директор! - Покрутила головой вправо-влево, взгляд ее тут же, к
удивлению Грязнова, стал более осмысленным. - Димочка, - пропела она,
подгребая к арт-директору, - дай ключик от кабинета, солнышко, мне надо в
Интернете кое-что поглядеть.
- В Интернете, Вера, да? - осведомился Димочка.
- В нем!
Арт-директор покрутил головой, но ключ дал.
Боже ты мой, подумал Грязнов, до которого только теперь дошло, что он
курил травку. Кому рассказать, не поверят... да нет же, никому нельзя... а
почему, собственно? Ему вдруг стало неудержимо смешно, он не сдержался и
прыснул. Его дама, которую, как выяснилось, звали Вера, тоже захохотала,
поманила Грязнова за собой. Они прошли в конец зала, там была запертая
дверь, Вера открыла ее, впустила Грязнова и заперла. Грязнов, недолго
думая, прислонил ее к этой же двери и стащил джинсы, которые она успела
предусмотрительно расстегнуть. Под ними ничего не было.
Через несколько минут Вера уже отключилась и продолжать стоя было
неудобно. Грязнов взял ее на руки и пошел вперед, там было абсолютно темно,
но он помнил, что что-то говорилось о компьютере: не на полу же он стоит, в
самом деле! И действительно, шагов пять спустя Грязнов наткнулся на стол.
Осторожно положил на него свою ношу. Нащупал настольную лампу, включил.
Вера, щурясь от света, тут же повернулась спиной, снова подставив свои
упругие ягодицы. На левой была вытатуирована бутылка минеральной воды
"Vera". Грязнов, снова принимаясь за дело, вспомнил: такая вода одно время
была здорово популярна, но ведь уже несколько лет ее нет в Москве, а эта
все носит ее на заднице... Впрочем, кто их поймет, эту богему. В том, что
Вера - богема, Вячеслав Иванович почему-то не сомневался.
Под конец она здорово расшумелась, но потом снова затихла...
Грязнов едва успел отдышаться и застегнуть брюки, когда в кармане у
него затрепетал мобильный телефон. Он вытащил его и прислонил к уху. В
такое время это, конечно, мог быть только мающийся бессонницей Турецкий.
Или галлюцинация.
- Славка, будь другом, вычисли для меня одну вещь.
- Хоть две, - великодушно согласился Грязнов и отошел в сторону. -
Один черт, после такого скандала генеральным прокурором ты не станешь.
- Скомандуй своим орлам проверить камеры слежения со стороны Нового
Арбата.
- На фига?
- Сам посуди: если Симиренко на машине приезжал, надо же ему было
где-то парковаться, верно? Так вот, если он двигался с той стороны, то,
может, его будет видно, как ты думаешь? Там вокруг рестораны, ювелирные
магазины, кинотеатр, - наверняка куча видеокамер за городом наблюдает,
скажешь, нет?
Грязнов немного помолчал, потом сказал:
- Ну уж никак не из кинотеатра "Художественный", там точно камер нет.
- Ну все равно, - настаивал Турецкий, - давай попробуем, если
Симиренко там был восемнадцатого октября до десяти утра и это есть на
пленке, то, считай, мы полдела сделали. Есть же там какие-нибудь камеры, в
конце концов?
Грязнов немного помолчал, потом сказал:
- Я думаю, не меньше двух десятков наберется.
- Вот видишь! - обрадовался Турецкий.
- А если он на Арбат с другой стороны, со стороны МИДа, ехал?
- Тогда нам не повезло, - вздохнул Турецкий.
- Саня, я тебе честно скажу, что думаю: это совершенно гиблое дело,
но, раз ты так хочешь, пожалуйста, я заряжу кого-нибудь. В конце концов, ты
сможешь потом лишнюю бумажку в список оперативно-розыскных мероприятий
всунуть.
- Боюсь, бумажек после завтрашней встречи у меня навалом будет, -
вздохнул Турецкий.
- Ты это о ком?
- Об одном банкире.
Грязнов положил телефон в карман, повернулся и увидел, что дама его
уже, видимо, давно и непоправимо спит. Грязнов подумал, перекинул ее через
плечо и направился к выходу.
"...Сейчас, со смешанным чувством гордости и грусти вспоминая те годы,
я поражаюсь, сколько раз приходилось мне оказываться буквально на волосок
от смерти. И не только тогда, в лагере генерала Сапалалу...
Каждый день в своих экспедициях по Африке, на неспокойных улицах
Йоханнесбурга я рисковал жизнью. Но так случилось, что ближе всего я
подступил к невозвратной черте не на территории противника, а в стане
единомышленников и союзников. Однажды пять долгих дней я провел в
ангольской тюрьме. Не стану сейчас останавливаться на обстоятельствах,
которые вынудили меня прервать миссию в ЮАР и покидать страну тайно, об
этом я расскажу подробно позднее. Скажу лишь, что отрядом правительственных
войск я был задержан вблизи намибийской границы, но уже на ангольской
стороне. Отряд проводил, как теперь принято говорить, зачистку местности -
гонялся за остатками разгромленной накануне унитовской банды. Меня по
ошибке приняли за наемника, каких много было на службе Джонаса Савимбы, и
вполне могли бы просто расстрелять на месте без суда и следствия по законам
военного времени. Но этого, слава богу, не произошло. Командир отряда, к
которому меня доставили, осмотрев мою вполне штатскую одежду, решил, что я
скорее не наемник, а высокопоставленный агент ЦРУ, которого можно при удаче
обменять у врага на добрый десяток пленных, а в крайнем случае - казнить
публично в Луанде на центральной площади перед зданием правительства. Что
само по себе тоже очень и очень неплохо.
Все мои попытки объяснить, кто я на самом деле, просьбы доставить меня
к высшему командованию так и не были услышаны. В кузове грузовика меня
перевезли в полуразрушенный, еще времен португальской колонизации форт, в
котором располагалась тюрьма. Меня бросили в тесную камеру и забыли на пять
дней. Никто не вызывал меня на допрос, никто не интересовался моей
персоной. Тогда-то я и познакомился с Антониу Машаду. Этот по-своему
замечательный человек сидел в соседней камере. Камере смертников. В стене,
разделявшей нас, под самым потолком было небольшое отверстие, несколько
кирпичей выкрошились от времени и беспощадного африканского климата. Мы
смогли переговариваться. Оказалось, что Антониу буквально в прошлом году
вернулся из Москвы, где окончил институт имени Патриса Лумумбы. Как же
приятно мне было после стольких лет услышать живую русскую речь! Пусть и не
совсем правильную. Антониу, получивший в Союзе экономическое образование,
ведал армейским снабжением и был обвинен в расхищении государственного
имущества. Он рассказал мне об обстоятельствах своего дела. Он был
невиновен, но в тяжелые времена войны и лихолетья очень трудно было ему
оправдаться перед обвинителями. Он готовился умереть, сознавая, что мог бы
сделать это и более достойно на фронтах борьбы за освобождение родины от
УНИТА. Но он обещал мне, что обязательно постарается помочь - его иногда
водили на допросы. И он сдержал свое слово.
Утром шестого дня заключения в мою камеру вошел ангольский генерал,
который пожал мне руку и сказал, что они во всем разобрались и что меня
ждут в Луанде. У меня не было тогда возможности поблагодарить Антониу. На
рассвете его вывели из камеры, и несколькими минутами позже я услышал во
внутреннем дворе залп. Я был уверен, что его расстреляли. И только в 1984
году я узнал, что справедливость все-таки восторжествовала. Мой товарищ по
заточению был полностью реабилитирован и переведен на работу в
министерство.
21 января 1980 года, после шестилетнего отсутствия, я снова ступил на
родную землю. Сказать, что я был счастлив, значит не сказать ничего. Меня
ждала встреча с женой, с дочерью Ольгой, которая - страшно подумать - в
этом году пойдет в школу, а когда я последний раз держал ее на руках, ей
было три недели от роду. Я боялся, что она станет меня дичиться, но нет,
стоило мне переступить порог, как дочь, схватив меня за рукав, подвела к
письменному столу, где стояла моя фотография в рамке, и, переводя взгляд с
моего лица на снимок, уверенно сказала: "Папа!"
В начале февраля мне предоставили двухмесячный отпуск. Мы с семьей
побывали в Хибинах - горном массиве на Кольском полуострове, в Ленинграде и
Риге, но я все еще не мог поверить, что наконец вернулся домой. Поднимался
с рассветом и подолгу глядел в окно, за которым стояла настоящая русская
зима. Я не видел снега долгих четыре года. К сожалению, все хорошее
когда-нибудь кончается, кончился и мой отпуск. Интуиция подсказывала, что
возвращение на службу не будет безоблачным, я гнал от себя тревожные мысли,
но предчувствие меня не обмануло. С чьей-то подачи было назначено служебное
расследование по поводу якобы имевших место финансовых злоупотреблений. Я
быстро понял, что фактов против меня нет никаких, но в разведке к таким
вещам всегда относились в высшей степени щепетильно. Любые малейшие
подозрения не оставлялись без внимания, их следовало либо рассеять, либо
подтвердить. В моем случае ни то, ни другое сделать оказалось не просто:
доказательств моей нечистоплотности не было, да и быть не могло, но и
подтвердить свое алиби я был не в состоянии. Прекратилось расследование так
же неожиданно, как и началось. Не исключено, что причиной его послужило
необычное недоразумение, которые неизбежно случаются в любом сложном деле,
и разведка тут отнюдь не исключение. Возможно, оно было инспирировано тем,
кто не справился с возложенной на него задачей - не обеспечил мой отход
через индийское посольство и, пытаясь очернить меня, косвенно обелял себя.
Как бы там ни было, справедливость восторжествовала, мне поверили, и вскоре
я получил новое ответственное назначение.
А еще через некоторое время произошло нечто совершенно неожиданное. По
всем канонам разведки провалившийся агент-нелегал за границу больше не
выезжает. Это естественный и непреложный закон. Но в моем случае было
сделано исключение. Отчасти потому, что удался трюк с поджогом дома (об
этом позднее) и обгоревшим трупом на кровати, но только отчасти. Думаю,
решающую роль сыграл мой высокий профессионализм, по достоинству оцененный
руководством. После года хоть и ответственной, но аппаратной работы я был
переведен в ГДР и назначен на генеральскую должность. Вскоре подоспело и
звание.
Кто-то может возразить: дескать, Восточная Германия - разве это
заграница?! Конечно, это не ЮАР и не США, на территории ГДР мы обладали
значительным численным перевесом над вражеской агентурой. Но кто возьмется
всерьез утверждать, что в разведке все решает количество? Да и Берлин - это
вам не закрытый Арзамас-16, к которому иностранцев не подпускают на
пушечный выстрел. Граждане ФРГ и Западного Берлина без особых хлопот
получали однодневные визы и каждые выходные тысячами устремлялись в ГДР
пообщаться с друзьями и близкими. Сколько из них делали это с иной целью?
Работа советского разведчика в ГДР была едва ли не самой сложной, по
крайней мере, сложнее, чем в ЮАР, заявляю это без тени сомнения! Здесь, в
самой развитой социалистической стране, любому непредвзятому,
трезвомыслящему человеку становилось ясно, что экономическое соревнование с
капитализмом проиграно, а коммунистическая идея оказалась утопией, по
крайней мере, в том виде, в каком она была сформулирована классиками и
претворялась в жизнь. Однако обсуждать подобные вопросы открыто было не
принято. Сформулировать собственную позицию, отличную от официальной и в то
же время обосновывающую колоссальную важность и ответственность нашей
деятельности, мог не каждый. Большинство разведчиков оставались верными
присяге, но преданность идее и верность присяге не одно и то же. Это две
большие разницы, как говорят в Одессе.
Во вражеском логове некогда углубляться в идеологические диспуты с
самим собой, практическая работа отнимает все силы, все время - сутки
целиком. Ты видишь противника и практически всегда чувствуешь над ним
моральное превосходство. Да, моральное превосходство! Кто-то опять может со
мной не согласиться, - казалось бы, налицо противоречие: идея наша
утопична, откуда же взяться моральному превосходству над противником? На
самом деле противоречие здесь только кажущееся. Проиграв экономическое
соревнование, мы не имели возможности просто взять и вернуться в лоно
западной цивилизации, чтобы занять в ней достойное место. Слишком высок был
уровень конфронтации, и ответственность за это лежала на США и других
западных странах гораздо в большей мере, чем на Советском Союзе. В конце
"холодной войны" мы были согласны на ничью, Запад же желал только победы.
Перебежчики, а их, признаем, было немало и все - в одну сторону, в голос
твердили: на Западе нам лучше!
Ну что ж, а ля гер ком а ля гер.
Враждующая сторона с радостью готова принять определенное число
переметнувшихся и обеспечить им условия не хуже, чем своим. Но все
население Союза в Германию, Израиль и Соединенные Штаты перебраться не
может. Запад понимает только язык силы. И еще умеет считать деньги. Будь мы
последовательны и тверды в поддержке своих союзников, мы не пришли бы к
сегодняшнему плачевному состоянию. Запад осознал бы, что выгоднее уровень
конфронтации не повышать, а - понижать. И он даже был близок к этому: я
уверен, что "холодную войну" можно было свести вничью. Но мы ее проиграли.
А от того, что по нашим улицам не маршируют натовские солдаты, а над нашими
городами не развеваются чужие флаги, наше унижение, наш позор ничуть не
меньше. Оккупанты не бросают наших сограждан в лагеря? Наши переполненные
тюрьмы не лучше натовского лагеря для военнопленных, и большинство узников
привели за решетку царящие вокруг нищета, хаос и коррупция - неизбежные
спутники военного поражения. Преступление каждый совершает лично и
ответственность несет персональную! Но общее количество преступников на
душу населения определяется исключительно зрелостью общества, как, между
прочим, и средняя зарплата. Вражеские солдаты не насилуют наших женщин?
Разве?! Сколько их отправились за рубеж в поисках достойного заработка и
чем они там занимаются?! Разве не военное поражение причиной тому?! На этом
закончу экскурс в идеологию - не хочу быть неверно истолкованным.
Пенсионеры любят ворчать, а молодежь не любит их слушать, и она в своем
праве. Большинство сетований только к тому и сводится, что в юности девки
были моложе.
Но я не сетую. Я объясняю свою позицию в операции с внедрением Мариуша
Ковалевского на радио "Свобода". Я не хотел привлекать к ней немецких
коллег. Не только по соображениям секретности, не только для сведения числа
посвященных к минимуму. Отыскать в "Штази" человека идейно незашоренного
было непросто, а я даже требования такого открыто высказать не мог.
Ковалевский же был близок мне по убеждениям. Мы не вели отвлеченных бесед о
политике, но в них не было нужды - мы поняли друг друга без лишних слов. Он
повидал мир и не питал иллюзий. Он любил свою родину такой, как она есть, и
готов был отдать жизнь за то, чтобы она стала лучше..."
29 октября
Конечно, в более заурядных обстоятельствах Турецкий предпочел бы
встретиться с банкиром Самойловым отнюдь не в Генпрокуратуре и даже не на
нейтральной территории - с таким человеком, с бизнесменом уровня Самойлова,
надо разговаривать там, где он (а не ты!) чувствует свою силу, принцип
айкидо: будь терпелив, и труп твоего врага рано или поздно пронесут мимо.
Ну или свидетеля, в данном случае не суть важно. Но он (Турецкий) еще не
настолько хорошо себя чувствовал, чтобы свободно разъезжать по городу, тем
более в доселе неведомые места.
А потому пришлось господину Самойлову, миллионеру, олигарху и одному
из самых могущественных (по слухам) людей государства, самолично пожаловать
в Генеральную прокуратуру к старшему следователю Управления по
расследованию особо важных дел. Повязку с носа у Турецкого уже сняли, но
синяки отнюдь не прошли, они просто вступили наконец в самую безболезненную
фазу, но светились при этом замечательно. Турецкий уже привык и на подначки
коллег даже внимание обращать перестал, однако перед приездом олигарха
все-таки чувствовал легкий дискомфорт. Но едва Самойлов появился, Турецкий
забыл о дискомфорте. Дело в том, что Самойлов был не один, его сопровождал
всей Москве (а также всем центральным каналам телевидения) хорошо известный
адвокат Петрушевский, с точки зрения Турецкого - юрист абсолютно заурядный,
хотя и необъяснимо раскрученный: его услугами пользовались многие сильные
мира сего. Вот и господин Самойлов, как выяснилось, тоже. Словом, несколько
волновавшийся Турецкий, увидев Петрушевского, развеселился, потому что
понял: Самойлов сам его боится. Тогда следователь, спустившись ко входу,
чтобы лично встретить банкира, сразу же дружески взял его под локоть и
прошептал на ухо:
- Антон Серафимович, бога ради, избавьтесь от своего цицерона, и мы с
вами по-приятельски посплетничаем.
Самойлов, надо отдать ему должное, быстро уловил суть момента,
повернулся к адвокату, пошептался с ним несколько секунд, после чего
Петрушевский, вяло улыбнувшись, зашагал обратно к машине.
- Вот и славно, трам-пам-пам, - пропел Турецкий.
Пропуск был оформлен в считанные секунды, и они поднялись к Турецкому
в кабинет. Там во временное отсутствие хозяина орудовал Мишка Федоренко:
готовил все, что могло понадобиться к кофепитию. Турецкий решил
продемонстрировать свою демократичность и сказал:
- Вот, Антон Серафимович, прошу любить и жаловать, следователь
Федоренко, восходящая звезда Генеральной прокуратуры. - Мишка, который
никогда ничего подобного о себе из уст Турецкого не слышал, только молча
открыл рот. - Это он вас для меня, собственно, и вычислил, - завершил свою
мысль Турецкий.
Самойлов слегка побледнел, что было немудрено: поди знай, что за
такими словами скрывается. Федоренко вышел на цыпочках и закрыл за собой
дверь.
Прежде Турецкому вживую видеть банкира не случалось, кажется,
несколько раз по телевизору, да и в этом он был не уверен. Вроде бы молодой
олигарх относился к той новой плеяде супербизнесменов, которые всегда и во
всем предпочитали оставаться за кадром.
Турецкий внимательно разглядывал своего гостя, не смущаясь
затянувшейся паузой. Он знал свою силу в этом кабинете, он знал, на что был
способен в этих стенах, и давно потерял счет количеству расколотых тут
крепких орешков. А Самойлов безусловно был из такой породы. Из досье,
которое удалось на него собрать, следовало вот что.
Самойлов Антон Серафимович, 1963 года рождения. По слухам, обладает
феноменальной памятью. Закончил МФТИ имени Баумана, по полученной
специальности "инженер-системотехник" не работал ни единого дня. В армии не
служил. Диссертаций не защищал. Чем занимался до 1991 года - неизвестно.
Вот это биография! В 1991 году оказался во главе правления Гамма-банка, и с
тех пор карьера его неуклонно шла вверх, иногда определенные ее этапы,
связанные с крутыми политическими событиями, становились достоянием
общественности, а иногда о нем забывали на целые годы. Карманных
медиаимперий, подобно иным олигархам, Самойлов не создавал. В выборах не
участвовал, по крайней мере, никого явно не финансировал, и опять-таки
обвинениям в этом не подвергался.
Возникал закономерный вопрос: с чего же тогда, собственно, считать его
олигархом? Ну денег у человека немерено - это понятно. Но мало ли еще есть
таких безвестных денежных мешков (кстати, видимо, не так уж и много, потому
что когда год назад журнал "Форбс" издал номер, посвященный современному
бизнесу в России, то тут-то и выяснилось, что Антон Самойлов, последние тр
...Закладка в соц.сетях
