Жанр: Электронное издание
Tureck24
...льного прокурора на
протяжении последних пяти-шести лет; а сколько самих генеральных за это
время сменилось - мысли Президента невольно приняли такое направление, -
это же страшно сосчитать, скольких Дума сожрала, которые сами облажались;
вот и нынешний, понимаешь, прокурор, вместо того чтобы работать... э-э-э,
да что тут говорить! - Президент с горечью резко махнул рукой, увлекшись
этим внутренним диалогом и совершенно упустив из виду своих посетителей. А
посетители между тем на этот его жест странновато переглянулись. Президент
спохватился и повернулся к помощнику по госбезопасности, ожидая подсказки,
по какому, собственно, делу незваные гости пожаловали? Помощник слегка
оторопел:
- Так ведь... сегодняшний печальный инцидент, так сказать. Вот
Константин Дмитриевич Меркулов, в представлениях не нуждается, и э-э-э,
Александр Борисович, лучший наш следственный кадр из Генеральной
прокуратуры, которому, собственно, вы и решили поручить...
- Что-оа? Ага, этот следователь, - спохватился Президент. - Как его...
Египетский? Иранский?
- Может, Пакистанский? - находчиво прошептал помощник, болезненно
морщась: каждое слово больному горлу давалось с трудом. - Старший советник
юстиции Пакистанский. - Он что-то вписал в бланк с российским гербом, потом
прокашлялся и попытался официальным голосом зачитать экспромтом
составленную бумагу.
- Для расследования... - он потрогал себя за горло, понял, что до
конца этот текст не дотянет, и просто передал бумагу Меркулову. Меркулов,
не глядя, положил его в папку.
Президент встал из-за стола и, не без труда обогнув его, приблизился к
вскочившим ему навстречу гостям. Он пожал руку Меркулову и доверительно
поманил пальцем его приятеля.
- Старший советник юстиции, - задумчиво произнес Президент, - это
значит в переводе на военный язык, будет... будет?
- Полковник, - подсказал Турецкий, сам не зная зачем, и... чихнул два
раза подряд.
- Что ж это вы все какие-то болезные. Давай, полковник, возьми их за
яйца, совсем обнаглели, понимаешь, убивают среди бела дня нашу четвертую
власть!
- Третью, - стеснительно просипел сзади помощник.
- Что-оа?
- Третью власть. Четвертая власть - это пресса, третья - судебная.
Президент отмахнулся от этой подсказки и закончил свою стройную мысль:
- Поймаешь этих гадов - получишь генеральский чин - См. роман Ф.
Незнанского "Убийство на Неглинной". И вот еще что! Я не собираюсь давать
вам на это дело какую-нибудь вшивую неделю или две! Хватит с меня
нераскрытых убийств Меня, Листьева, Холодова! Вы не получите не только
неделю, но и месяца! Я уже давно понял: чем дольше идет следствие, тем
меньше открывается правды! И вы раскроете мне Уткина немедленно!
...- Ну что ж, теперь у тебя появился серьезный стимул, -
глубокомысленно изрек Меркулов.
- Ты о чем, о генеральских погонах? Я тебя умоляю, не в первый раз
ведь. Ну что они мне, как собачке, эту кость издали показывают?! - Вальяжно
располагаясь на заднем сиденье черной "Волги" Администрации Президента,
Турецкий забрал у Кости его драгоценную папку и стал изучать ее содержимое.
"Особым распоряжением Президента Российской Федерации и по
рекомендации Совета Безопасности для расследования обстоятельств убийства
Председателя Верховного суда Ивана Сергеевича Уткина
создается следственно-оперативная группа "Пантера" с чрезвычайными
полномочиями и в составе:
старшего следователя по особо важным делам при Генеральной прокуратуре
России старшего советника юстиции Пакистанского А. Б..."
Турецкий не поверил своим глазам, но так оно и было. Весь текст был
выпукло, даже фигурно, отпечатан на красивой гербовой бумаге, и только
"его" фамилия вписана от руки! Он повернулся от некоторого сотрясения
воздуха рядом и увидел, что Меркулов молча хохочет. Ну и черт с вами...
"...Начальника Московского уголовного розыска полковника милиции
Грязнова В. И.
И начальника отдела управления Федеральной службы безопасности по
расследованию дел экономического характера майора Школьникова С. П.
Контроль над действиями группы "Пантера" возлагается на и. о.
Генерального прокурора государственного советника юстиции 1-го класса
Меркулова К. Д."
Турецкий еще раз выпучил глаза и замотал головой. Нет, это все же было
чересчур для одного раза.
"...Все правоохранительные органы, подразделения госбезопасности и
Министерства внутренних дел обязаны содействовать в проведении
следственно-оперативных мероприятий, проводимых группой "Пантера".
23 февраля 199... года.
Президент Российской Федерации...
Секретарь Совета Безопасности..."
- Дело по обвинению Лозинского мы закрываем, фактов явно недостаточно.
Соответственно автоматически дело об убийстве его тещи передавай назад, в
городскую прокуратуру, поскольку оно переходит в ранг обыкновенной
бытовухи.
- Очень сильно в этом сомневаюсь! Костя, - возмутился Турецкий, - это
уже второй раз за последнюю неделю, когда ты у меня забираешь работу,
которую сам же и поручил!
- Относись к этому философски, - посоветовал Меркулов.
- Кстати, а почему наша группа называется "Пантера"? - спросил
Турецкий, когда они уже въезжали через Столешников переулок на свою родную
Большую Дмитровку.
- Откуда я знаю?! Надо было у Президента спрашивать.
- Ч-черт, - проскрипел Турецкий. - Даже если и дадут генерала, так
ведь не мне, а Пакистанскому.
23 февраля, вечер
Меркулов отказался от заманчивого предложения.
- Я бы с удовольствием сходил с тобой в баню, Саша, но это такая
долгая история, что мы просто рискуем свариться. Долгая и поучительная.
Правда, ты уже несколько не в том возрасте, когда сказки формируют
мировоззрение и избавляют от ошибок, но послушать все равно стоит. -
Константин Дмитриевич в своем кабинете рассказывал о давнем знакомом Иване
Сергеевиче Уткине.
- Много лет назад, в городе Тихорецке, в далеком и благодатном
Краснодарском крае, появился молодой судья. И не со стороны станицы
Архангельской, а из белокаменной столицы, и не вошел, а приехал на обычном
поезде, и не было на нем лаковых штиблет, но был он полон планов и надежд,
ждала его блестящая карьера, - неожиданно нараспев затянул Меркулов. - И
Тихорецкий районный суд был, так сказать, второй в этой карьере ступенькой.
Первую он уже переступил, когда с отличием окончил юрфак МГУ.
Красавец был мужчина, высокий, косая сажень в плечах, шевелюра черная
как смоль, глаза горят, весь так и рвется в бой. Дела-то раньше, сам
знаешь, какие слушались, все больше бытовуха, поножовщина, хулиганство,
изнасилования, изредка расхитители попадались, только расхищать в этом
городе особенно нечего было, разве что колесные пары из депо кто домой
укатит, чтобы потом на них дрова пилить. Вот и пропадал наш Иван Сергеевич
целыми сутками в наполненном сквозняками довоенном еще зале суда, в
окружении кубанских казачек - народных заседательниц.
Так бы и захирел совсем, но появись на горизонте путеводная звезда в
образе исключительно одаренной во всех отношениях юной адвокатессы Ларисы
Масленниковой. Красотой ее природа не обделила, не знойная, конечно,
женщина, но вполне себе мечта поэта. И главное, являла она собой
разительнейший контраст с типичными совковыми тетками в сером, когда ни
рожи ни кожи, только производственные достижения. А Лариса, кроме всего
прочего, была еще и умна. Просто Цицерон в юбке, Плевако перекрестного
допроса. Когда она в суде говорила, так даже суровые мужики украдкой слезы
со щек смахивали, а уж впечатлительные барышни просто рыдали от умиления и
жалости к несчастным обвиняемым, которые совершенно случайно оступились на
тернистом жизненном пути, но уже до дна испили горькую чашу раскаяния.
Начинала она с гражданских дел, но скоро ей это приелось, в уголовных
делах нашлось гораздо больше простора для ее ораторского таланта. Так она и
встретилась с Уткиным. То есть знали они, конечно, друг друга и раньше,
жрецов юстиции в Тихорецке по пальцам можно было пересчитать, но только в
зале суда Иван Сергеевич смог оценить ее по-настоящему и, основательно
покопавшись в душе, обнаружил там семя любовной страсти...
- Костя, ты же не в Думе, откуда столько велеречивости?! Давай, может,
покороче... - не выдержал, наконец, Турецкий, но Меркулов уже по самую
макушку погрузился в воспоминания молодости и извлечь его оттуда в
ближайшие часа два не представлялось возможным.
Он продолжал, мечтательно глядя поверх очков куда-то внутрь себя:
- Скоро сказка сказывается... Но человеком наш Уткин был чрезвычайно
гордым и потому не бросил свое сердце к ногам Ларисы, опасаясь, что будет
оно раздавлено изящным Ларисиным каблучком. Затаил он эту страсть в себе и
ходил вокруг Масленниковой, как волк вокруг добычи, наблюдая, не
пробудилось ли в ней ответное чувство. И представь себе, пробудилось.
Сидели они как-то в привокзальном буфете за стаканчиком жидкого
тепловатого кофейного напитка и заговорили о жизни, не той, какая должна
она быть в развитом социалистическом обществе, а какая есть на самом деле.
И оказалось, что видят и чувствуют они одинаково, то есть налицо оказалось
полное родство душ.
И первый шаг навстречу именно Лариса сделала. А после того начался у
них бурный шпионский роман...
- Почему шпионский?
- А потому что Тихорецк - это не Москва, все друг друга знают, в кино
целоваться рискованно, на лавочке в парке тоже, а о том, что Лариса
приходила к Уткину на квартиру и провела там ночь, уже на следующий день
шушукались все секретарши в кулуарах суда.
Ну, и пожениться бы им, да только на слишком большие жертвы для этого
пришлось бы пойти. В одном суде им после этого никто работать не позволил
бы - семейственность, а прощаться с карьерой тоже никто из них не желал.
Логично было бы Ларисе уйти на какое-нибудь предприятие юрисконсультом и
жить себе спокойно, растить детей, заботиться о муже и радоваться его
успехам. Но ее талант требовал поклонников, ей нужна была аудитория,
благодарные слушатели, ей нравилось вершить судьбы, вытаскивать из петли
виновных и играть с невиновными, судьба которых тоже в какой-то мере
зависела от нее.
Уткину бы стукнуть кулаком по столу и сказать: выбирай, дорогая, или
я, или карьера твоя, только он этого не стал делать, хоть и принципиальный
был человек, а поломала злая любовь все его принципы. И забыл он обо всем,
что впитал с молоком матери: и о семье - ячейке социалистического общества,
и о том, что гражданский брак несовместим с моральным обликом народного
судьи, и даже о планах своих грандиозных забыл, только бы сохранить,
уберечь свою любовь.
Все вокруг всё, конечно, видели, шептались по углам, только, пока
никому это не мешало, терпели, даже анонимок в парторганизацию всего две
пришло, и тем ходу не дали.
И так уж случилось, а если ты еще не знаешь, рано или поздно это со
всеми случается, забеременела Лариса, и родилась у них дочь Катерина, по
отчеству Ивановна, а по фамилии Масленникова. И в графе "отец" в метрике
поставили ей жирный прочерк...
Турецкий осуждающе хмыкнул.
- ...Однако, став матерью, Лариса разительно переменилась, и надо
сказать, не в лучшую сторону. Дочь ей была обузой, и к Уткину тем временем
она охладела. Появились у нее новые связи и новые любовники, которых
любовниками, собственно, трудно было назвать: она ведь с Уткиным в законном
браке не состояла, и, следовательно, никаких законных обязательств у нее
перед ним не было. Кроме того, может, под влиянием очередного
возлюбленного, а может, просто от "хорошей" жизни, проснулась вдруг у нее
тяга к наживе. Modus operandi был простой до безобразия. Она брала деньги с
родственников подсудимых, под оправдательные приговоры или под изменение
статьи и соответственно смягчение наказания. Судья, мол, у нее карманный,
как она скажет, такой приговор и вынесет. И люди платили, почему же не
заплатить хорошему человеку (да к тому же подруге судьи) за хорошие дела?
Все же вокруг взятки берут, и не за такое, а для родного сына (отца, брата,
мужа, жены и прочее), чтобы избавить его от долгих лет советской каторги,
никаких денег не пожалеешь.
Вначале вела Лариса себя довольно осторожно и соглашалась устраивать
только "верные" дела, в которых исход был предрешен, ибо Уткин (который,
разумеется, ничего об ее аферах не знал) со своей принципиальностью всегда
относился к подсудимым с пониманием и приговоры выносил исключительно
справедливые и мягкие.
Но, как говорится, аппетит приходит во время еды: чтобы брать большие
деньги, нужно выигрывать большие процессы, и наша адвокатесса переходит уже
к делам сомнительным. И Уткин, сам того не осознавая, слушая ее пламенные
речи в защиту какого-нибудь урода, который в поисках портвейна среди ночи
влез в гастроном, избил сторожа до полусмерти и переколотил бутылок на пару
тысяч рублей, искренне задумывался над тем, что, наверное, не такой уж он
пропащий человек, если его Лариса, чистая и честная, видит в нем в первую
очередь не злостного хулигана или вора, а заблудшую овечку, да к тому же
доброго отца семейства и образцового труженика. Не то чтобы его
принципиальность засыпала, но иногда он все же давал слабину, и
Масленникова не теряла надежды когда-нибудь приручить его окончательно.
Только, как говорится, и на старуху бывает проруха. Окончательно
зарвавшись, Лариса взяла десять тысяч рублей (огромная, как ты помнишь, по
тем временам сумма) за то, чтобы вытащить парня, который обвинялся в
попытке изнасилования с нанесением тяжких телесных повреждений
четырнадцатилетней школьнице. И тут уж, как ни лезла из кожи вон Лариса,
чтобы доказать, что ничего плохого эта скотина не хотела, что это просто
рецидив безответной любви и что она (скотина) полностью раскаивается и
готова искупить свою вину, но по возможности не в колонии, а где-нибудь "на
химии", Уткин был непреклонен. Парень получил восемь лет строгого режима.
Родители осужденного тоже оказались непреклонны. Они не стали
выслушивать извинения Масленниковой и ее уверения в том, что умело
составленная кассационная жалоба еще может все исправить. Они пошли к
прокурору и накатали ему длиннющую "телегу" об отдельных случаях произвола
и взяточничества в нашей, в целом замечательной, системе судопроизводства.
И жалобе этой немедленно дали ход.
Тут у Уткина наконец-то открылись глаза. Он постиг всю глубину падения
своей возлюбленной. Но гораздо больше, чем ее алчность, его поразили
многочисленные измены, о которых он тоже до сих пор не догадывался.
- Сколько же у тебя было любовников? - спросил он у нее.
- Ты имеешь в виду в центральной части города? - с издевкой отвечала
бывшая возлюбленная, которой Уткин был больше не нужен и, главное, -
окончательно надоел.
Тут уже Турецкий не выдержал и буквально взвыл:
- Но ты-то откуда знаешь такие подробности диалогов?!
Меркулов оставался невозмутим:
- В свете последних откровений перед Иваном Сергеевичем встал еще один
закономерный вопрос: его ли дочь Катя или не его? Но наш Уткин был самых
честных правил и твердо верил, что не тот отец, кто родил, а тот, кто
воспитал, а воспитывать как раз собирался он лично.
Но очень скоро ему стало не до проблем отцовства, ибо прокурор
Тихорецкого района с аристократической фамилией Перестенко возбудил против
Уткина уголовное дело.
Перестенко, как и Уткин, тоже был человеком принципов. Фанатом
социалистической законности. Вполне возможно, в его яйцеобразной голове
зрели грандиозные планы по укреплению законности во всем великом и
необъятном Союзе, и потому конкретно в своем Тихорецком районе он эту
социалистическую законность холил и лелеял, а со злостными нарушителями
боролся не щадя живота своего. Что, заметим, похвально. Язву себе нажил,
два инфаркта заработал, да так и помер, не дожив до пятидесяти, все в той
же должности, и никто не повел его под белы рученьки за всесоюзный штурвал.
Так вот, Перестенко возбудил дело, и вот тут-то на сцене и появляется
ваш покорный слуга, молодой и зеленый Ка-точка Меркулов, который
отрабатывает три года распределения. И именно ему...
- То есть - тебе, - на всякий случай вставил Турецкий.
- То есть мне, - не возражал Меркулов, - поручают расследование по
делу Уткина. А обвиняют его в получении взятки в крупном размере.
Перестенко торопит: что там рассусоливать, дело ясное, под суд его,
взяточника, опозорившего почетное звание и запятнавшего моральный облик, а
я слушаю Ивана Сергеевича и понимаю, что не того травим, честнейший и
добрейший он человек, а мы на него всех собак повесить собираемся.
Долго мы с ним беседовали. Совсем человек сломался, жить ему уже не
хочется, на что угодно согласен. Любое чистосердечное признание готов
подписать. Только допрашиваю я его и вижу: ничего он не знает, у кого
взятки брал, какие суммы, за что...
Стал я в другом месте копать, с народными заседателями пообщался:
- Оказывал ли судья Уткин на вас давление в ходе вынесения приговора?
- Нет, - отвечают.
Взяткодавцев вызываю, спрашиваю:
- Кому вы деньги передавали, Уткину?
- Нет, - говорят, - Масленниковой.
- А почему же решили, что взятка ему предназначается?
- Масленникова сказала.
Начинаю поднимать его дела за последний год - все чисто, ни одного
процессуального нарушения. Как ни крути, а получается, что судить Уткина не
за что. Невиновен!
Иду я к Перестенко и излагаю ему факты и доказательства. Он, конечно,
впал в бешенство, но потом поразмыслил и решил, что ничего страшного пока
не произошло, показательный процесс все еще можно провести, хотя и не с
такой помпой, и на скамью подсудимых посадить Масленникову. Жалко, что с
этим у него тоже ничего не вышло: она все-таки вывернулась, заявителей
как-то уговорила, заявление они забрали, наплели, что их не так понял
следователь. И закончилось это для нее всего лишь исключением из краевой
коллегии адвокатов.
Меркулов, наконец, вернулся к действительности и, взглянув на часы,
вдруг заторопился уходить:
- А вот теперь, Саша, мораль: не все то золото, что блестит, а женщина
вообще есть сосуд диавола. Будь здоров.
- Гениально, - откликнулся Турецкий, который ко второй половине
рассказа просто заснул с открытыми глазами.
ИРИНА ТУРЕЦКАЯ
19 февраля, вечер
Ирина Турецкая последние несколько дней не находила себе места. На нее
свалилась неслыханная удача - ее ученик Вадик Клячкин оказался среди
немногочисленных талантливых счастливчиков, удостоенных чести выступать в
программе "Юных дарований" на Конкурсе имени Чайковского. Мальчик
несомненно был чрезвычайно одаренным, но, по ее мнению, еще чрезвычайно
далек от уровня таких конкурсов. И она третировала несчастного Вадика,
собираясь за неделю кардинально улучшить его технику, ритмику, пластику и
т. д. Впрочем, все равно все усилия могли пойти прахом, поскольку
вундеркинд избрал своим дебютом "Жизнь с идиотом" Альфреда Шнитке.
И вот, наконец, когда знаменательный день настал и Ирина во всем
великолепии, волнуясь, прогуливалась в фойе Концертного зала имени
Чайковского, кто-то подошел сзади и осторожно тронул ее за локоть.
- Ирина Генриховна, примите мои искренние поздравления. - Подполковник
Бойко галантно склонил голову и поцеловал ее руку. Она была приятно
удивлена его появлением.
- В перерывах между спасательными операциями вы, оказывается, находите
время для хорошей музыки. - Она хотела было поинтересоваться, откуда он
узнал об успехах ее ученика, и вдруг ее словно громом поразило. Ирина была
так занята подготовительными хлопотами, что даже не задумывалась, как
именно, с чьей легкой руки Вадик оказался в числе конкурсантов.
- Боже мой... ведь это вы все устроили. - Она вспыхнула от возмущения,
а потом... от смущения. - Да?!
Бойко скромно пожал плечами:
- Слишком часто гении добиваются признания только после смерти, я
попробовал исправить эту ошибку.
- Но зачем?! Кто дал вам право решать такие вещи?! И... как... вам это
удалось? Неужели кто-нибудь из организаторов или спонсоров не в ладах с
законом и таким образом искупил свою вину?
- Вы почти угадали... Кстати, я бы очень хотел, чтобы такой
замечательный педагог послушал мою дочь. Кажется, она очень музыкально
одаренная девочка.
- С удовольствием, - искренне сказала Ирина.
После концерта Бойко пригласил ее в ресторан.
- Что мы празднуем? - спросила Ирина, поднимая бокал.
- Давайте выпьем за все сразу, а главное, за то, что мы вместе здесь и
можем провести вдвоем несколько часов.
Оркестр сдержанно играл что-то прибалтийско-паулсовское. К их столику
подплыл тип кавказской наружности, украшенной двумя резаными шрамами на
левой щеке:
- Пайдем патанцуем, да, - обратился он к Ирине скрипучим голосом,
обдав ее стойким запахом специй и копченого мяса.
- Спасибо, нет, - ответила она довольно твердо, заметив с удивлением,
что тип почему-то дрожит.
- Вах, - огорчился знойный брюнет и ретировался за свой столик.
- А если бы вас пригласил я... - спросил Бойко.
- Попробуйте...
К сожалению, мелодия уже заканчивалась и пришлось ждать следующей.
Музыканты заиграли блюз, и неизвестно откуда взявшаяся немолодая негритянка
в переливающемся всеми цветами радуги платье низким гортанным голосом
запела о любви. Бойко поднялся и с легким поклоном подал ей руку. На
площадке перед эстрадой толпилось довольно много народу, и танцевать можно
было, только тесно прижавшись друг к другу. Бойко положил руки ей на талию
и, склонившись к самому уху, сказал:
- Вот видите, я попробовал. Можно я попробую еще и...
В этот момент их движение остановил все тот же навязчивый
подрагивающий кавказец:
- Ныхарашо обманывать, да. Одному гавариш не танцую, другому - танцую,
да. - Музыка была громкой, и, чтобы его расслышали, ему приходилось
кричать. Другие танцующие стали обращать на них внимание. Бойко,
извинившись перед Ириной, отвел брюнета в сторону и через пару минут тот
бесследно растворился в толпе.
"А Турецкий бы уже полчаса дрался", - с одобрением и осуждением
одновременно подумала Ирина.
- Что вы ему сказали? - спросила она, когда они вернулись за свой
столик.
- Это не предназначено для дамских ушек, - галантно ушел от ответа
полковник. - Давайте поедем ко мне, - предложил Бойко, - и я вас познакомлю
с дочерью.
"Он так не похож на Турецкого, тот как собака, которая все время ищет
кость и забыла, куда ее запрятала. Андрей легкий, романтичный и в то же
время серьезный и уверенный в себе..."
Настырный джигит был личным агентом подполковника Бойко. Сейчас он
сообщил своему патрону, что на Каширском шоссе в результате короткой
перестрелки погибли два человека, один из которых был его напарником,
которому пять часов назад Бойко передал пистолет "макаров", принадлежащий
некоему следователю Генпрокуратуры, и конверт с деньгами на имя полковника
Сафронова, о чем последний так и не узнал, а второй -
экспертом-криминалистом.
...Музыкально одаренной дочери Бойко дома не оказалось.
- Наверное, жена ее сегодня забрала, - предположил он, ничуть не
огорчившись, и сейчас же добавил: - Мы в разводе.
Луна выползла из-за сплошных облаков, и в комнате стало даже слишком
светло. Андрей поднялся из глубокого кресла. В дрожащем свете глаза Ирины
блестели как зеленое прозрачное стекло. Часы пропищали полночь. Бойко по
привычке окинул взглядом окружающую среду и остановился на Ирине, но,
почувствовав острый дефицит словарного запаса, отложил свой английский на
потом. Он плеснул в бокалы коньяку:
- Давай выпьем, вино не для темноты.
Она посмотрела на этого мужчину, увидела, как он дышит, как двигается,
и он показался ей вдруг совсем чужим. Захотелось убежать и больше не
возвращаться, но он снова обнял ее, и на какое-то мгновение она
почувствовала полную беспомощность... И все же справилась с собой. Не давая
себе времени передумать, она выскочила в переднюю и схватила свою шубу.
По ночным улицам Ирина возвращалась домой. Бойко порывался проводить,
но она не позволила. Ей нужно было побыть одной и подумать. Она не
испытывала чувства вины, но объяснять свое отсутствие все равно придется, и
Ирина решила сказать, что вечеринка в музучилище, на которой отмечали ее
успех, слишком затянулась. В принципе это было не так уж далеко от истины -
ведь действительно была вечеринка, действительно отмечали ее успех...
Входная дверь даже не скрипнула. Она сбросила шубу и осторожно, на
цыпочках, вошла в спальню. Постель была не тронута - Турецкого тоже до сих
не было дома. Ирина забралась под одеяло, но сон не приходил. Турецкий так
и не появился. Зато в 6.30 утра позвонил Денис Грязнов и, многократно
извиняясь перед Ириной Генриховной, объяснил, что ее муж с его дядей
засиделись за бутылочкой коньяку, отмечая очередной прорыв в очередном
деле. А теперь, дабы окон
...Поділитися у соцмережах
