Жанр: Электронное издание
Tureck24
...л в качестве потерпевшего,
принимающего участие в очной ставке.
Кротков в недоумении уставился на него:
- Пароль не сработал?
- И что я, по-вашему, должен был найти на этой дискете?
- Не знаю, - задержанный пожал плечами, - я сам не смотрел, руки
как-то не дошли. Диск изъят из сейфа Уткина вместе с документами, и я
справедливо полагал, что там секретный архив его грязных делишек. Или нет?
- Или нет!
- Да не нервничайте так, гражданин начальник. Уткин - это уже не
актуально. Я хочу сделать заявление...
- Прикажете за журналистами сбегать? - учтиво спросил Школьников.
- Хорошо бы. Родина должна знать своих героев. Итак, - Кротков
откашлялся, - находясь в здравом уме и твердой памяти, заявляю, что сам,
своими руками убил бывшего единомышленника и бывшего товарища по "Новой
народной воле" - Сенатора, который вам, наверное, был больше известен как
глава домодедовской группировки. Оригинальная фамилия необязательна.
Но Турецкого уже трудно было удивить. А почему, собственно, он не мог
убрать Сенатора? Только, пожалуй, Кротков поступил тактически неверно. Если
бы он так и начал свои признания, это выглядело бы абсолютно правдоподобно,
но теперь, после того как он взвалил на себя лавры убийцы Уткина, Турецкого
мучили смутные сомнения: а уж не лжет ли он, как Троцкий?
Несмотря на неутихающие слухи о том, что Сенатора убрали (на чем
особенно настаивал грязновский знакомец капитан Лихачев из РУОПа),
официально считалось, что его смерть наступила от вполне естественных
причин. Он страдал хронической аневризмой, и в момент нервного
перенапряжения организм его не выдержал. В результате - смерть от разрыва
аорты. (Как, кстати, и у тещи Лозинского!)
А Кротков уже оседлал любимого конька и, набрав в легкие побольше
воздуха, начал очередное программное выступление:
- Сенатор трактовал идею разрыхления и разрушения
репрессивно-исправительной машины, совершенно обойдя самое актуальное,
злободневное и политически наиболее существенное в борьбе против анархизма,
а именно - отношение народной революции к государству и вопрос о
государстве вообще!
- Может, не будем терять время, вы бы просто сказали мне название
первоисточника, который собираетесь цитировать, а я потом на досуге
ознакомлюсь, - язвительно перебил Турецкий. Он успел заскочить-таки в
ведомственную библиотеку и после непродолжительных поисков убедиться, что
предыдущая тронная речь его оппонента была почти дословно слизана с работы
Ленина "Государство и революция".
Кротков не обиделся:
- Если вас не интересуют побудительные мотивы, давайте поговорим о
доказательствах.
- Попробую угадать... вы его заперли в темной комнате и читали ему
вслух классиков марксизма часа три, пока он не умер от разрыва сердца.
- Нет. Я его отравил.
Это уже было новостью.
- Чем же, если не секрет?
- Ядом нервно-паралитического действия, разработанным в наших
секретных лабораториях.
- И вы можете это доказать?
- Доказывать - это ваша работа, но могу вам помочь. Яд Сенатор не
принимал внутрь, поражение произошло через кожу. Я могу назвать адрес
лаборатории.
- Что-нибудь еще? - Турецкий недоверчиво покосился на Кроткова, но
адрес все-таки записал.
- Я вижу, вы мне не верите, и напрасно. На сегодня, если можно,
давайте закончим, я утомился и хочу собраться с мыслями. А когда вы все
проверите и убедитесь в моей искренности, с удовольствием продолжим.
И Турецкому волей-неволей пришлось проверять.
Лечащий врач Сенатора, изрядно запуганный домодедовской братвой,
только после длительного допроса признался, что свидетельство о смерти он
подписал прямо в своем кабинете и тела покойного даже не видел. Но
аневризмой Сенатор действительно страдал, так что все может быть. Хотя
что-то слишком много "сердечников" за последнее время...
Турецкий вынес постановление об эксгумации трупа Сенатора. И тут ему
пришлось столкнуться с непонятно откуда взявшимися фанатами, которые
избрали местом своих шабашей могилу усопшего. Были это недоловленные
домодедовские братки или грабители могил, он так и не выяснил. Они ни в
какую не желали убраться с кладбища, угрожая, что милиции придется
добираться до трупа Сенатора только через их трупы. В конце концов срочно
вызванный отряд ОМОНа разогнал фетишистов, и гроб из красного дерева с
позолоченными ручками извлекли из промерзлой земли.
Судмедэкспертиза, а позднее и судебно-биологическая экспертиза
подтвердили, что Сенатор действительно был отравлен и аневризма здесь ни
причем. На выяснение состава яда требовалось довольно длительное время.
Специалисты-химики установили, что яд попал в организм через кожу. То есть
признание Короткова не опровергалось.
У Турецкого голова шла кругом. Если Кротков не врет насчет Сенатора,
то, может, и про Уткина - правда?! И вся их "Пантера" не там копает. А
вдруг действительно существует эта "Новая народная воля"? Почему
"АУМ-Синрике" может травить людей пачками, а наши "народовольцы-2" не
могут? Чем они хуже? Предчувствуя самое худшее, Турецкий с бригадой,
доукомплектованной снаряжением для работы с боевыми отравляющими
веществами, отправился по адресу, названному Кротковым.
Когда они в своих изолирующих костюмах, пыхтя изолирующими
противогазами, ворвались в нежилой с виду двухэтажный дом, на голову им
рухнула целая лавина... голубиного дерьма. А придурковатый бомж, который
лопатой сбрасывал помет, после хорошей дозы тумаков объяснил, что никакой
ни подпольной, ни надпольной лаборатории здесь нет и не было и живет он
один с голубями, а незваных гостей всегда встречает одинаково.
А Кротков снова просился на допрос. Но Турецкий остался глух к его
просьбам. Он ждал заключение химиков о составе отравившего Сенатора
вещества.
- Но зачем Кротков затягивает следствие? - занудствовал Школьников. -
Просто так, из любви к искусству, или он ждет, что сработает система и за
него начнут ходатайствовать, или покуда он тянет волынку, кто-то обработает
свидетелей по делу Гнедковского и у нас опять на него ничего не останется?
"Депутат мафии" Герасимец пока не протянул руку братской помощи, почему?
Либо он чего-то боится, либо выжидает. Чего? А может, за Кроткова как раз
должен заступиться кто-то более влиятельный и высокопоставленный...
- Но если таковой имеется, - возразил Турецкий, - то почему он
позволил сдать целую группировку? Может, покровитель был, а теперь его не
стало? Умер... убили?
- То есть это Уткин? Да возможно ли это?!
- Но с другой стороны, может, Кротков неспроста водил нас вокруг
Уткина? Или это совпадение? Нет, совпадение в том, что я думаю в первую
очередь об Уткине! В конце концов, мало ли кто мог умереть, заболеть,
отойти от дел?! Давай, Семен, попробуем решить другой вопрос: кто и зачем
сдал группировку? Кому это выгодно и кому это по силам? Никто из
"сенаторских конгрессменов", претендовавших на освободившееся кресло,
братву сдавать бы не стал. Сдали бы Кроткова... или скорее убрали бы и на
том остановились.
- А конкуренты?
- В принципе могли бы, но откуда у них документы, свидетельские
показания и прочее? На них, разумеется, может работать кто-то и в милиции,
и в прокуратуре, и в суде...
- Но эти люди должны быть из разных ведомств и работать
скоординированно и систематически в течение долгого времени, что
представить себе просто невозможно! Или это передел сфер влияния среди
покровителей бог его знает на каком высоком уровне? А мы здесь у себя внизу
наблюдаем его отголоски. Но даже если я постиг тайный смысл вещей, махать
шашкой на таких высотах все равно что гулять по радиоактивной трясине с
заминированными кочками. - Школьников, прихлебывая кофе, подошел к окну. За
стеклом надтреснуто стонали деревья и разводили ветвями в стиле ню.
"Интересно, почему у Турецкого грязь на оконном стекле серая, а у меня
коричневая?" Школьников упал в кресло и, особо не напрягаясь, заснул.
Через полтора часа пришел ответ из химико-биологической лаборатории:
было применено вещество из разряда бинарных ядов, подобного рода бинарное
оружие разрабатывалось под эгидой КГБ, в кустарных же условиях производство
невозможно.
А значит, Кротков врал от начала и до конца. И Турецкому предстояло
разъяснить, откуда он узнал подробности.
- Семен!!! - заорал Турецкий. - Немедленно выясняй в своем ведомстве,
кто и когда имел доступ к этой лаборатории КГБ. И самое главное - найди мне
наконец бумаги Уткина! У нас уже не осталось времени на ошибки.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
27 февраля, вечер
С л е д о в а т е л ь. Вы продолжаете утверждать, что отравили
Сенатора?
К р о т к о в. Да. До смерти отравил.
С л е д о в а т е л ь. Каким ядом вы воспользовались?
К р о т к о в. Секретным.
С л е д о в а т е л ь. Его изготовили ваши сподвижники-химики в
секретной лаборатории на чердаке дома No 21 по ул. Заполярной?
К р о т к о в. Да. Из голубиного помета.
С л е д о в а т е л ь. Вы знаете об ответственности за дачу заведомо
ложных показаний?
К р о т к о в. Наслышан.
С л е д о в а т е л ь. И вы настаиваете на том, что убили Сенатора?
К р о т к о в. И не только его, еще верховного судью Уткина. Но Уткин
и Сенатор - это уже пройденный этап. У "Новой народной воли" длинные руки,
и нет покоя адептам богатства и роскоши. Пусть трепещут в каждой точке
земного шара.
С л е д о в а т е л ь. Я передам.
К р о т к о в. И некоторых уже настиг кровавый меч народного гнева.
С л е д о в а т е л ь. Огласите, пожалуйста, весь список.
К р о т к о в. Начнем ну хотя бы с Джанни Версачи.
С л е д о в а т е л ь. И... его тоже вы?!
К р о т к о в. Подробностями интересуетесь?
С л е д о в а т е л ь. Лос-Анджелес вне нашей юрисдикции, но если
коротко, то давайте. Только правдиво и по существу.
К р о т к о в. Я убил его потому, что ощущал невозможность пребывания
в одном объеме физического пространства. Это была рука судьбы. Я поехал в
Америку как турист, но истинный "народоволец" остается верным своим
убеждениям даже в отпуске. Американские друзья подарили мне галстук от
Версачи, а я обменял его у уличного торговца оружием на пистолет.
С л е д о в а т е л ь. Достаточно. Следующий.
К р о т к о в. Следующая. Следующая - принцесса Диана.
С л е д о в а т е л ь. Да, это по-"народовольчески".
К р о т к о в. Она воплощала в себе насквозь лживую идею народной
монархии, развращая незакаленное политическое сознание серой обывательской
массы и проституируя на народной любви. А ее любовник - кровавый миллиардер
и исламский фундаменталист. Наши люди продали его водителю контактные линзы
со смещенной оптической осью. Стоило ему немного выпить, и он воспринимал
мир совершенно в искаженном виде.
С л е д о в а т е л ь. Почему он не врезался ни во что до туннеля?
К р о т к о в. Это же Франция. Там дороги широкие.
С л е д о в а т е л ь. Расскажите подробно, что вам известно об
обстоятельствах смерти гражданина Гнедковского.
К р о т к о в. Значит, вам подробности о жалком и ничтожном
Гнедковском дороже правды о народном гневе и отважнейших и достойнейших
сынах народа?! Сажайте, сажайте, всех не пересажаете. Ваши репрессии только
вербуют в наши ряды новых сторонников. Вы можете изображать всевластие
законов, но за порогом вашего кабинета правит коррупция, и потому я вас не
боюсь.
Турецкий дочитал стенограмму, чихнул, в сердцах сплюнул на пол и
растер ботинком, который промокает изнутри, хотя это и незаметно снаружи.
Когда Кротков "признался" в убийстве Уткина, это на некоторое время
могло отвлечь следствие. Но почему он теперь валяет дурака? И почему делает
это настолько откровенно? Очевидно, что он пытается выиграть время. Но для
кого? Для себя? Вряд ли, маловероятно. Кто-то им манипулирует?
"А может, отвезти гада на следственный эксперимент на свалку и
заставить искать кейс?"
И тут в кабинет, не сбрасывая дубленку, ввалился Семен, потрясая в
воздухе своей добычей.
- Сан Борисыч! Уф... Как только я по телефону заикнулся вдове Уткина о
возможно пропавших дневниках, не зная даже наверняка, существовали ли такие
в действительности, она тут же привезла вот это, - Школьников положил ему
на стол объемистую книжку в кожаном переплете с замочком и проплыл по
кабинету, раскачивая бедрами. "Я, - говорит, - сама впервые увидела эти
записи совсем недавно". Но... честно сказать, она здорово осунулась за
последние дни и выглядела совершенно разбитой.
- Зачем ты мне это говоришь? - удивился Турецкий. - Женолюб
несчастный?
- Понятия не имею, - признался Школьников. - Она говорит, ей приснился
такой интересный сон, в котором мы с вами...
- Избавь меня от этого! - зарычал Турецкий.
- Ну хорошо, ладно... А потом, в конце разговора, она заявляет:
"Наверное, я тоже в какой-то степени виновата в смерти Ивана Сергеевича...
Но вы вначале должны прочесть дневник. Если у вас будут вопросы... потом,
дескать, пожалуйста, милости прошу!" - Школьников, устав имитировать
женскую походку, плюхнулся в кресло и снова задремал.
- Только не это! - буквально взвыл Турецкий. - Почему все так
стремятся взвалить убийство Уткина на себя?! ...Слава богу, что мы не
успели перелопатить весь мусор под тем дурацким дубом на свалке.
ТУРЕЦКИЙ
27 февраля, вечер
Турецкий изучал дневник Уткина. Никаких откровений, способных помочь
следствию, окончательно зашедшему в тупик, он в себе как будто не таил.
Заподозрить поэтому Наталью Уткину в его намеренном сокрытии было
проблематично. Страницы в нем тоже все как будто были на месте.
Дневник начинался пятнадцать лет назад, как можно было догадаться -
событиями в Бауманском суде, хотя и не содержал описания конкретных фактов.
Здесь были мысли, иногда бессвязные, о жизни, о себе, о дочери. Уткин
обращался к дневнику довольно редко, и порой за неделю, а то и месяц
появлялось две-три фразы, написанные четким, несколько скругленным
почерком. Немудрено было разглядеть, что с весны 1997 года характер записей
изменился, автор, обуреваемый сомнениями, пытался выстроить на бумаге
логические формулы долга и чести, переосмысливая и пережевывая моральные
императивы. Почему-то запомнилась одна фраза: "Сущность моего дневника
многого стоит..."
- Александр Борисович, - в кабинет заглянула секретарша, - я сделала
бутерброды, и... что вы будете, кофе, чай? - Изида Сигизмундовна забрала
пепельницу, полную окурков, и по дороге к мусорной корзине открыла
форточку. - Какая у вас тетрадь красивая, - она заметила на столе дневник
покойного Уткина. - Она ведь с замочком, верно? Я когда-то подарила такую
своей сестре. С замочком и секретом. Так чай или кофе?
- Это не моя, - машинально ответил Турецкий. - И какой же в ней
секрет?
- Но она же у вас открыта, значит, вы уже сами видели. Так чай или
кофе?
- Я вас не понимаю, - не в первый раз признался Турецкий, чувствуя
нарастающее беспокойство.
- Тут под корешком есть такой маленький симпатичный потайной
карманчик. Но когда книжка закрыта, его как бы и нет, он открывается
одновременно с замком.
- Черт, - сказал Турецкий, нервно нашаривая в ящике стола перочинный
нож. - У меня не было ключа, и я ее просто взломал. Ну-ка, подержите вот
здесь...
После нескольких минут раскурочивания замка удалось организовать зазор
в корешке, он был только с верхней стороны, а нижняя служила как бы дном
кармана. Турецкий засунул в отверстие два пальца и вытащил свернутую в
трубочку тонкую тетрадь. Затем он всунул туда карандаш, но больше ничего не
нашел. Тогда он перевернул книжку и потряс. Из корешка на стол выпала
какая-то монета. Турецкий и Изида Сигизмундовна с изумлением воззрились на
нее. "Сущность моего дневника многого стоит..."
Монета диаметром не больше четырех сантиметров представляла собой не
слишком-то ровный круг, словно ее чеканили вручную. С одной стороны, так
сказать, на "орле" был изображен стол, заваленный книгами и несколько слов
по-латыни. На "решке" - какой-то мужик в профиль в маленькой плотной
шапочке, словно для плавания в бассейне. Номинал монеты отсутствовал, зато
возле края была просверлена дырочка.
- Это медаль, - сообразила "мисс Марпл". - Кажется. А дырка - чтобы
носить ее на шее.
Турецкий прочитал несколько слов, написанных вокруг головы пловца:
"Pivs II. Pont Max". И несколько раз чихнул.
- Какого лешего он ее здесь держал? Что она может значить? Ну ладно
пока... - Он открыл тетрадь - "Сущность моего дневника многого стоит..." -
вот где был настоящий дневник:
"Я трус, я не смог лишить себя жизни, хотя это было единственно
правильным выходом, а теперь я сижу и жду, когда... 21.03.97".
Чем это было вызвано, из содержания дневника ясно не становилось.
Турецкий вспотел.
"Я не хочу этого делать, но не могу не делать. Я буриданов осел,
вывернутый наизнанку, - я из двух равноценных зол мучительно выбираю
меньшее и при этом действительно неплохо себя чувствую, как и было
обещано".
Потом снова был перерыв почти на неделю, и дальше - подробно, с
мазохистской точностью Уткин начинает описывать перипетии каждого своего
"дела".
"...10.08.97. Сегодня заседал Президиум Верховного суда.
Рассматривалось дело в порядке надзора. Восемь человек, младшие офицеры и
сержанты ОМОНа, были приговорены к срокам от семи до тринадцати лет за
превышение служебных полномочий и групповое убийство при отягчающих
обстоятельствах. Все выглядело так, что они, проводя задержание особо
опасного рецидивиста Волобуева, совершившего побег из колонии, совершенно
сознательно расстреляли его из табельного оружия. А кроме того, застрелили
еще пятерых, находившихся с ним в одном помещении. Эти пятеро, тоже бывшие
заключенные, не оказывали вооруженного сопротивления.
Осужденные не признали свою вину и настаивали в жалобах на том, что
Волобуев захватил заложницу - девочку тринадцати лет, и с целью ее
освобождения и был открыт огонь на поражение. О заложнице в материалах
следствия не упоминалось. Но было и еще одно несоответствие, на которое
почему-то не обратили внимания при рассмотрении кассационных жалоб. Время
смерти подельщиков Волобуева, по акту судмедэкспертизы, расходилось со
временем смерти самого Волобуева, причем значительно, они умерли на
несколько часов раньше, и о характере ранений в акте вообще не было
упомянуто. Была ли это небрежность экспертов или фальсификация данных
следственными органами, или предвзятость суда, повышавшего процент вскрытых
нарушений в органах милиции? В общем, Президиум отменил все судебные
решения и отправил дело на доследование...
Вечером меня снова навестил "Д" и выразил восхищение моей
принципиальностью. Меня обманули, как ребенка. Зная, как я скрупулезно
отношусь к материалам дела, мне подсунули всего одну зацепку, намек на
предвзятость, и я купился..."
Дальше характер записей опять меняется. Уткин, похоже, влюбился на
старости лет и с головой окунулся в романтические бредни. То стреляться
собирался, и вдруг - под венец. Турецкий обескураженно перелистывал
страницы, пока не наткнулся на объяснение:
"01.10.97. Это мое последнее дело, потом я ухожу в отставку и женюсь,
а насчет шантажа посмотрим: еще неизвестно, у кого и на кого точнее собран
компромат. Сущность моего дневника многого стоит..."
Только в отставку он почему-то не ушел, хотя и женился. Хоть что-то
довел до логического конца. И где, собственно, обещанный компромат?
"Сущность моего дневника многого стоит..." Какая-то нелепая фраза.
Турецкий отправился в Верховный суд, чтобы просмотреть дела, которыми
занимался лично Уткин. Протоколы судебных заседаний, материалы следствия. В
большинстве это были уже кассационные и надзорные дела, а значит, кроме
материалов из Верховного суда были бумаги из судов еще двух, а то и трех
ступеней - районного, областного, республиканского... И разобраться в этом
ворохе бумаг, найти в каждом деле ту самую зацепку, несоответствие было
просто невозможно. То ли Уткина берегли и, зная его тонкую душевную
организацию, старались использовать только в крайнем случае, то ли другие
структуры совета директоров действовали достаточно надежно и до Верховного
суда заказанные дела просто не доходили.
Во всяком случае, Турецкий обнаружил единственный прецедент. Правда,
его грех было не заметить: так все оказалось притянуто за уши. Уткин
откровенно превратил процесс в фарс, то ли рассчитывая привлечь интерес
прессы, то ли испугать коллег своей неосторожностью. Рассматривалась
кассационная жалоба руководителей стачечного комитета, которых осудили за
организацию массовых беспорядков. В маленьком городе в Оренбургской
области, на самой границе с Казахстаном, рабочие железной дороги, которым
уже одиннадцать месяцев не выплачивали зарплату, устроили стачку. Вместо
пикетирования городской администрации они перегородили живыми заслонами
подъездные пути и тем самым на двое суток парализовали движение через
ключевой железнодорожный узел. Городские власти не сумели договориться с
забастовщиками, милиция, добрая часть которой имела родственников, друзей
или знакомых среди пикетчиков, не рвалась в бой и не собиралась силой
разгонять демонстрантов. И тогда неизвестно откуда понаехала братва: кто с
кольями, а кто и с автоматами, и начались боевые действия. Причем, как ни
странно, победили безоружные стачечники, изрядно покалечив заезжих
штрейкбрехеров. А руководителей стачкома осудил областной суд Оренбурга. В
деле имелись явные натяжки и несоответствия, ибо не стачкомовцы в
результате явились инициаторами массовых беспорядков, а так и не выясненный
некто, собравший по окрестностям уголовный элемент, вооруживший его и
пославший на "разборку". Кроме того, был допущен и ряд других
процессуальных нарушений. Но Уткин, вскрыв все это и сделав упор на том,
что дело явно шито белыми нитками и трещит по всем швам, тем не менее
оставил демонстративно приговор в силе, а жалобу без удовлетворения.
Последняя запись в дневнике, сделанная неровными прыгающими буквами,
гласила: "22.02.199... Даже если с Катей ничего не случилось, все равно с
меня хватит..."
28 февраля, раннее утро
Шура Боровик, закадычный друг хулиганского детства, а ныне видный
российский археолог, которого в авральном порядке "под белы рученьки"
доставили в Генпрокуратуру в 5.20 утра, немедленно округлил сонные глаза и
нацепил очки.
- Я, конечно, не большой специалист по всяческой нумизматике, но тут и
моих подсыхающих мозгов хватит. Эта штучка относится к памятным
ватиканским, так сказать, "папским" медалям.
- Насколько она древняя?
- Дай подумать. Прекратили чеканить медали в первой половине
восемнадцатого века. Пий II был на папском престоле... в 1458-1464 годах.
Значит, тогда она и изготовлена. Ага! Так это медаль из самой первой серии.
Чеканка медалей тогда, как и монет, производилась вручную. Удар молота
переводил изображение со штемпеля и...
- Подожди, я неверно сформулировал, - Турецкий испугался, что сейчас
ему предстоит выслушать целую лекцию. - Я только хочу узнать ее истинную
ценность.
Шура присвистнул и почесал затылок:
- Этого никто точно сказать не может. Количество "папских" медалей
весьма ограниченно. Так что можешь быть уверен, что таких вот, как эта, во
всем мире еще найдется штук двадцать максимум. То есть это пять веков назад
их было двадцать! А сколько дожили до нашего времени? Есть, конечно, где-то
точные цифры; я думаю, не больше двух третей сохранилось.
- И можно выяснить, где они?
- Как два пальца об асфальт. Их ведь получали самые достойные, то есть
приближенные к папе особы. Это все равно что узнать, кто получил
Нобелевскую премию в том или ином году.
- Да я не это имею в виду! - Турецкий начал терять терпение. Меня не
интересует, кто владел ими пятьсот лет назад! Я хочу знать, у кого они есть
сейчас!
- Так я тебе об этом и говорю. Они были наперечет тогда и тем более
сейчас. Кстати! - спохватился Боровик. - А у тебя она откуда взялась?!
Через пятьдесят минут Турецкий уже знал, что памятная медаль с
профилем папы Пия II в нашей стране пребывает в единственном числе. Долгое
время она лежала в запасниках Пушкинского музея изобразительных искусств,
пока в 1965 году не была подарена одному из секретарей ЦК в связи с его
пятидесятилетием. Через два года его "ушли" на пенсию, а еще через четыре
экс-секретарь умер. Но "папская" медаль послужила началом блестящей
коллекции, которую впоследствии собрал его сын. Впрочем, это было лишь
хобби, в реальной жизни коллекционер также двинулся было по партийной линии
и даже в более крутые времена удержался на плаву. Ныне он занимал пост
министра юстиции.
Муровская справка по запросу Турецкого гласила следующее:
"27 фе
...Поділитися у соцмережах
