Жанр: Электронное издание

Tureck05

сторінка №12

ная информация, и та, на утечку которой они рассчитывают.
Ясно? Специально рассчитывают. И хакер из "Восхода" влез в Народный банк
только для одного: чтобы мы узнали, что он влез. И как бы обнаружил, что
данные о сделке с этим "Трейдингом" из памяти вынуты. И значит, пришло
время колоть "кабанчика". Как ты говорил Денису про детскую картинку?
Обведи и раскрась? Вот мы чуть-чуть и не раскрасили... Кстати, - вспомнил
он. - Ты просил навести справки о каком-то Погодине Алексее Сергеевиче...
Турецкий отмахнулся:
- Такой субстанции в природе не существует.
- Почему? - возразил Грязнов. - Очень даже существует. Но работает
твоя субстанция не в Минцветмете, а совсем в другом месте.
- В каком?
- Сейчас сам поймешь. Потому что прописан этот тип по адресу:
Благовещенский переулок, дом 7а. Вспомнил?
Конечно, Турецкий вспомнил. Это был ведомственный дом бывшего КГБ, где
эта всесильная контора глубокого бурения бесконтрольно селила, а чаще всего
лишь прописывала своих людей, создавая им "крышу" - См. роман Ф.
Незнанского "Контрольный выстрел" (М., 1996).
- Но...
- Правильно. Около двух лет назад этот дом был снесен. Именно два года
назад эта субстанция по имени полковник бывшего КГБ, а ныне ФСБ Погодин
убыл в служебную командировку. По некоторым данным - в Соединенные Штаты
Америки. И до сих пор не вернулся.
- Это точно?
- Абсолютно точно. Запросили все пограничные пункты. В обратном
направлении Погодин российские границы не пересекал. И еще: те двое, что
следили в Нью-Йорке за Кэт Вильсон. Кирпичев по кличке Кирпич. И Антохин по
кличке Тоха. Оба есть в нашей картотеке. И оба - люди Корейца...
"А вот теперь я уже ничего не понимаю", - сказал себе Турецкий и хотел
уже признаться в этом вслух, но тут в кабинет Грязнова без стука вошел
Денис. Вид у него был такой, какой и должен быть у человека, съездившего за
полдня в Тверь и обратно. В руках у него не было ничего похожего на пакет
из шести гроссбухов - буровых журналов. Вообще ничего не было в руках -
только ключи от "фиата". Турецкий почувствовал неладное. Была лишь одна
надежда - Денис оставил документы в машине.
Грязнов-младший ополовинил графин с теплой водой прямо из горла,
плюхнулся на стул и закурил.
- Ну? - не выдержал Турецкий. - Где документы?
- Как любите говорить вы с дядей Славой: хороший вопрос.
- Гармаша видел?
- Можно сказать и так. Но у немцев есть более точное определение
прошлого. Плюсквамперфект. Не просто прошедшее, а предпрошедшее время.
Турецкому было не до лингвистических тонкостей.
- Он не отдал тебе документы?
- Нет.
- Почему?
Денис ткнул в пепельницу едва закуренную сигарету и ответил:
- Потому что вчера ночью Тимофей Евсеевич Гармаш был убит.
Он помолчал и добавил:
- А перед этим его пытали...




Норильский архивариус-любитель Тимофей Евсеевич Гармаш жил в
избе-пятистенке на окраине Твери, застроенной, как и все окраины старинных
русских городов, бревенчатыми и засыпными домами с палисадниками и
маленькими огородами и садами в пять-шесть яблонь и вишен, с кустами
крыжовника и малины. И к этим деревенским пригородам, тоже как почти везде,
подступали девяти- и двенадцатиэтажные кварталы, словно бы символизируя
собой неотвратимое наступление новых времен, таких же безликих и
равнодушных, как эти блочные дома.
Денис выехал из Москвы в начале восьмого утра. В половине десятого
пересек Волгу и еще с полчаса искал улицу Заречную. Поколесив по окраинам,
обрезанным рекой Тверцой, неожиданно наткнулся на нее. И сразу понял, что
тратить время на поиски дома номер 54 ему не придется: улица, а правильнее
сказать - переулок, была перегорожена двумя милицейскими "Жигулями",
"рафиком" и машиной "скорой помощи". Синели фуражки и форменки оцепления,
толпился народ, возбужденно переговариваясь и пытаясь высмотреть сквозь
оцепление, что происходит за штакетником забора. Была маленькая надежда,
что какое-то нешуточное происшествие, собравшее столько милиции и зевак,
произошло не в 54-м доме, а где-то рядом, но быстро убывающие номера домов
на четной стороне не оставили от этой надежды и следа. Возле дома номер 56
Денис оставил свой "фиат-уно" и смешался с толпой. Ответ на его вопрос "Что
случилось?" не заставил себя ждать.
- Хозяина ночью убили, - объяснила седенькая старушка с клюкой. -
Такой душевный старичок был, бодрый, веселый, всегда остановится,
поговорит. Все книжки из библиотеки носил, по три, а то и по четыре враз. Я
ему говорю, бывалоча: ты хошь бы телевизер, Евсеич, смотрел, чем глаза
портить. А он мне: нагляжусь еще, каки таки наши годы! Вот оно и
нагляделся. И кому он, прости Господи, нас, грешных, помешал? Вконец одичал
народ. Бога забыли!

- Ограбили его, говорят, - подсказали из толпы.
- Да чего грабить-то у него! - возразила старушка. - Одно только
слово, что в этом Норильске жил, а четырех девок без матери поднять - это
как? А ить поднял, трех замуж выдал, старшая только в девках осталась. Он
последний год один жил, - объяснила она Денису. - У младшенькой сын
родился, так она в ихней квартире больше жила, помогала сеструхе. А к
Евсеичу через день забегала: помыть, постирать, еды сготовить. Она-то и
вызвала милицию...
Сержант из оцепления сначала с уважением посмотрел на генеральского
вида удостоверение Дениса с золотым двуглавым российским орлом, но когда
раскрыл и прочитал "охранно-детективное агентство", и разговаривать не
стал:
- Никого не велено пропускать. Только родичей.
Но под напором Дениса старшего все-таки вызвал. Пожилой капитан
мельком взглянул на удостоверение и вернул его Денису.
- Только частных детективов нам тут и не хватает. Погоди-ка. Грязнов?
Не майора ли Грязнова сын?
- Полковника, - поправил Денис. - Племянник.
- А не врешь? Как его зовут?
- Вячеслав Иванович. Замначальника МУРа. Он меня и прислал сюда.
- Точно! Полковник, значит! А я вот все капитан. Я у него еще старлеем
на стажировке в МУРе был. Ну проходи, племяш, коли нервы крепкие... Зачем
он тебя послал-то?
- Привет передать Тимофею Евсеевичу Гармашу. От его знакомого из
Норильска.
- Опоздал ты, парень, чуток.
В сопровождении капитана Денис миновал палисадник, сени и, оказавшись
в просторной горнице, едва не упал в обморок: среди несусветного разгрома,
царившего в комнате, на дощатом, чисто выскобленном полу лежал животом вниз
маленький, лысый, обнаженный по пояс человек с неестественно вывернутой
набок головой и обвисшим длинным каштановым усом. Руки его были связаны
проводом за спиной. На спине багровел след утюга.
Денис, как он потом признался Грязнову-старшему и Турецкому, в
обмороке все-таки побывал, только не успел упасть - капитан привел его в
чувство здоровенной пощечиной и окриком:
- Ну-ка, парень, держись! Держись, говорят тебе!
Судмедэксперт закрыл труп простыней и сообщил капитану:
- Скорее всего, сердце не выдержало. После вскрытия уточним, - и
кивнул милиционерам. - Уносите.
Тело Гармаша положили на носилки, оказавшиеся для него слишком
большими, и вынесли из дома. Только тут Денис заметил в углу горницы
сидевшую на табуретке пожилую женщину. Она тупо, без слез смотрела перед
собой. Молодой человек в штатском - видно, следователь - о чем-то спрашивал
ее, но она не отвечала.
Следователь наконец отступился.
- В шоке, - заключил он, - в больницу ее нужно. Потом допросим...
- Это старшая дочь Гармаша, Евдокия Тимофеевна, завхозом в детсаду
работает, - объяснил капитал Денису. - Она и сообщила, что отец погиб.
Еще часа полтора Денис провел в доме, наблюдая за обыском. Искать,
собственно, было нечего: скудный домашний скарб, минимум одежонки. Среди
вещей - черный дубленый тулуп и тяжелые, мехом внутрь, сапоги геолога. И
огромное количество рассыпанных на полу в обеих комнатах бумаг, ученических
тетрадей, плотных четвертушек, как в библиотечных каталогах, исписанных
мелким, очень четким почерком. Все записи касались Норильска. Денис поднял
с пола несколько карточек, прочитал:
"1963 г. Декабрь. Звено Николая Доронина из смены горного мастера
Николая Иншакова через первый клетьевой ствол рудника "Маяк" подняло на
поверхность первую вагонетку талнахской руды..."
"1941 г. Октябрь. По Севморпути в Дудинку прибыли суда с оборудованием
эвакуированного с Кольского полуострова, из г. Мончегорска,
металлургического комбината "Североникель"..."
"1989 г. Июнь. Прошла первая в истории Норильска забастовка горняков
на руднике "Октябрьский"..."
- Ну, оклемался, племяш? - поинтересовался капитан. - Не смущайся,
бывает.
- Привыкну, - отозвался Денис.
- Нет, к этому привыкнуть нельзя. В обморок хлопаться не будешь -
верно. А привыкнуть... Нет, парень, к такому не привыкают. Сколько я уж
трупов поднял! А каждый раз - будто что-то из души вынимают. Я вот иногда
думаю: а когда последнее вынут, что от меня останется - пустой мундир?
Денис поинтересовался:
- Среди бумаг толстого такого пакета не попадалось? Примерно как шесть
бухгалтерских книг?
- А что в нем? - насторожился капитан. - Деньги?
- Нет. Какие деньги! Что-то по истории Норильска. Какие-то материалы -
вроде этих, - кивнул он на рассыпанные по полу бумаги.

- Что-то не припомню... Погоди. - Он заглянул в протокол обыска,
который составлял старший лейтенант, просмотрел исписанные страницы,
подтвердил: - Нет, ничего такого. Важное что-нибудь?
- Для Тимофея Евсеевича все, что касается истории Норильска, было
важным.
- Да, история. Научная вроде штука. Дело, как говорят, прошлое. А
иногда так аукнется, что за сердце хватаешься. Поехали ко мне, племяш.
Обыск без нас закончат. Хлопнем по стакашке - как мы когда-то с твоим дядей
после дежурства.
- Спасибо, - отказался Денис. - Мне еще до Москвы ехать.
- Ну ехай, - согласился капитан. - Привет Вячеславу Ивановичу
передавай. Скажи: от бывшего старшего лейтенанта, а отныне и навек -
капитана Воронина Сереги. Может, помнит...
- Конечно, помню, - сказал Грязнов-старший, когда Денис закончил
рассказ. - Обстоятельный мужик, въедливый. И если уж за что зацепится - не
уймется, пока не раскопает до последней точки. Не пошла, значит, служба.
Даже странно. А может, потому и не пошла, что въедливый? Но если он сказал,
что пакета нет, - значит, нет. - Грязнов повернулся к Турецкому. - Что за
документы? Излагай, твоя очередь.
Рассказ Турецкого о поездке в Норильск занял около часа. Еще часа два
обсуждали скопившуюся информацию, вертели и так и эдак, пытаясь выстроить
хоть какое-то подобие цельной версии. Фактов было на первый взгляд
предостаточно, но насчет версии дело не клеилось. Не складывалось. Не
сходилось. Хоть тресни.
Предположили даже возможность участия в убийстве Гармаша самого
Никитина. Но тут же отказались: по времени не совпадало. Ребята из
"наружки" "Глории" вели его "форд" от самого Внукова с момента его прилета,
и только сегодня днем - это Денис выяснил, позвонив в агентство, - Никитин
оторвался от них на эстакаде Савеловского вокзала.
- Не нравится мне этот Гарри К. Никитин, - заключил Грязнов-старший. -
Не нравится, и все. Не успел он появиться, как тут же и посыпалось: взрыв
на "Востоке-5", убийство Кузнецова, Очкарик, Гусак, Мафферти, а теперь вот
и Гармаш. Понимаю, фотороботы разные, по времени не стыкуется, а все равно
тут что-то не то. И ведь главное - все в одну точку: сбить котировку
норильских акций. Не так, скажешь?
- По-твоему, так с ним целая команда прилетела, - возразил Турецкий. -
Нет. Не тот человек. Не верю, не пойдет он на такое.
- А сказать, что выиграл на бирже сто двадцать четыре миллиона, - на
это же пошел! - напомнил Грязнов-старший.
- Ну пошел. Может, почему-то решил не посвящать в детали Дорофеева. И
правильно, между прочим, сделал.
- А знаете, что меня удивляет? - спросил Денис. - Я уже с полгода по
Москве езжу, а все еще путаюсь, где развернуться, а где перестроиться. А уж
на савеловской эстакаде - там вообще черт ногу сломит. Откуда он так хорошо
знает Москву? Ведь он ленинградец.
- Резонно, - заметил Грязнов-старший.
- А меня удивляет другое, - сказал Турецкий. - Почему он в Ленинград
не едет? Я бы на его месте в первый же день полетел.
- А что ему там делать? - спросил Денис.
- Как - что? Дочь у него там.
- Ну и что? - поддержал Дениса Грязнов-старший. - Жена его бросила,
дочь двадцать лет не видел. Чужие, в сущности, люди.
- Дундуки вы оба! - в сердцах бросил Турецкий. - Что молодой, что
старый! Кобели холостые! Вот были бы дети, так бы не рассуждали. Чужие
люди! Бросила меня жена или не бросила, а дочь - это дочь! Ни хрена вы в
жизни не понимаете! Ладно. Если он не едет в Ленинград - значит, придется
поехать мне...




Говорят, профессия связывает человека с обществом. Интересно, какой
дурак это придумал? Сунуть бы его в шкуру следователя или в любой
милицейский мундир - о связи с каким обществом он стал бы рассуждать? С
обществом бандитов, убийц, продажных чиновников, мафиози всех калибров - от
Качка до Корейца и Бурбона? Прав, наверное, этот капитан из Твери Серега
Воронин? "К этому привыкнуть нельзя. И каждый раз будто что-то из души
вынимают". И остается внутри - пустота. Или все-таки нет?
Пожалуй, нет.
Конечно же нет: душа заполняется. Людьми, попавшими в круг
расследования. Обыкновенными. Честными. С Богом в душе, о присутствии
которого иногда даже сами не подозревают. Нормальными людьми, нормальность
которых на мрачном фоне нынешних мутных времен выглядит иногда прямо как
гражданский подвиг.
Взять даже это дело. Борух Соломонович Никольский, на всю жизнь
опаленный черной норильской пургой. Андрей Павлович Щукин в его
хемингуэевском свитере. Куда уж обыкновеннее. Но было что-то в том
уверенном спокойствии, с которым они всю жизнь делали и делают свое дело.

Старый норильский прокурор Ганшин, дерзнувший в самые лютозастойные
семидесятые швырнуть свое житейское благополучие под колеса набирающего
скорость позорного политического процесса. И остановил его. Навсегда.
Начальник экспедиции Владимир Семенович Смирнов, рискнувший во имя
истины не только карьерой, но и своей свободой. Именно свободой - ничуть не
меньше.
Да и сам Никитин. Что бы там ни говорил полковник Грязнов, а Турецкому
он по-прежнему нравился. Было какое-то высокое душевное достоинство в его
одержимости, во всей его странной, изобилующей крутыми переломами жизни.
Трудно было рассчитывать, что встречи с его бывшей женой и 23-летней
дочерью дадут какую-то новую информацию, но и отвергать это нельзя было. Не
мог Турецкий сам себе сказать: этот Никитин мне интересен, поэтому я и
отправляюсь в бывший Ленинград, а ныне - с благословения экс-мэра Собчака -
Санкт-Петербург. Дело было все-таки важней его личного интереса.
"Красная стрела" прибыла под своды Московского вокзала
Санкт-Петербурга, как обычно, в восьмом часу утра. Для командированного
люда это было очень удобно: целый день впереди, можно было закончить все
дела и вечером, этой же "стрелой", вернуться в Москву. Но на этот раз
Турецкому такая рань была не с руки: суббота, люди отсыпаются после рабочей
недели, грешно без острой нужды нарушать их утренний покой. Поэтому он часа
два бесцельно шатался по Невскому, Дворцовой площади и набережной Невы,
машинально отмечая, что улицы здесь, пожалуй, чище, чем в Москве, но и
безжизненней: меньше палаток, рекламы, народ какой-то словно бы скучный и
не так ярко, как в Москве, одет. В десять он спустился в метро и отправился
на Васильевский остров, где - как было указано в справке, подготовленной
начальником службы безопасности Народного банка Пономаревым, проживала
бывшая жена Никитина Ольга Николаевна Новикова.
Но там она уже давно не жила. Нынешние хозяева квартиры - молодая
супружеская пара, как раз выкатывавшая из дверей на лестничную площадку
высокую коляску с младенцем, - объяснили Турецкому, что они пять лет назад
разменялись с Ольгой Николаевной: ей отдали трехкомнатную квартиру на
Моховой, а взамен получили однокомнатную, где Ольга Николаевна жила с
дочкой, и двухкомнатную ее матери-старухи, которая осталась одна после
смерти мужа. Адрес? Как не помнить, полжизни там прожили: Моховая, 34,
квартира 12.
- Верней, я прожила, - уточнила молодая супруга, игравшая в этой
семье, судя по всему, главную роль. - А муж с родителями жил на Лиговке. -
Вы случайно не моряк?
- Нет. Почему моряк? - удивился Турецкий.
- А к ней какие-то моряки приходили по этому адресу. Деньги от ее
бывшего мужа привозили. Он где-то то ли в Африке, то ли в Австралии.
Правда, давно это было, года три назад. Наверное, потом узнали ее новый
адрес. А вы кем ей будете?
- Просто знакомый. Мы когда-то давно вместе работали в Норильске, -
нашел Турецкий самое безобидное из объяснений. - Вот оказался случайно в
Питере, решил навестить.
- Передавайте ей привет. Очень милая дама. Только фамилия у нее не
Новикова, а Никитина. Новикова - это ее матери фамилия...
"Просто знакомый" - этого довольно было для посторонних людей, но для
самой Ольги нужно было придумать что-то более достоверное. Поразмыслив,
Турецкий решил, что и придумывать ничего не будет: скажет то, что есть.
Конечно, без лишних деталей, которые могли бы ее встревожить.
Увидев ее в дверях, Турецкий отметил, что определение "очень милая
дама" - это, что к ней как раз подходит. Ей было между сорока и
пятьюдесятью - рубежный для женщин возраст: достигнув его, одни
превращаются в разбухших равнодушных теток или в иссохших коммунальных
мегер, другие словно сбрасывают с себя десять, а то и пятнадцать лет,
пережитые страдания (а у кого их не было?), трансформируются во
всепонимание и спокойную глубинную доброту, придающую увядшим чертам лица
какую-то особую привлекательность, которой, возможно, они не обладали даже
в молодости.
Такой была Ольга Николаевна Никитина. Косая прядь тяжелых,
подсвеченных сединой волос на щеке, светлый, молодящий ее хитон из какой-то
шелковистой ткани, деревянные бусы и такой же браслет на руке. Не каждую
женщину увидишь в субботу утром в таком виде.
- Почему вы меня так рассматриваете? - спросила она, когда Турецкий,
представившись, объяснил, что был недавно в Норильске, виделся с коллегами
ее бывшего мужа и хотел бы с нею поговорить.
- Я мечтал, чтобы моя жена в будущем была похожа на вас, - вполне
искренне ответил он.
Она улыбнулась.
- Спасибо за комплимент. Заходите... Вы курите?
- Могу и не курить. Но не очень долго.
- Тогда пойдемте на кухню. Это единственное место, где дочь разрешает
мне курить. У нас маленький, - объяснила она. - Внук. На днях исполнилось
полгода. Игорь Никитин...

Говоря это, она насыпала в медную джезве кофе и сахар, включила газ,
поставила на стол две фарфоровые чашки. В этой семье чувствуется достаток,
машинально отметил Турецкий, оглядывая просторную, метров пятнадцать,
кухню, которую вернее было бы назвать столовой: красивый современный
стилизованный под старину буфет, овальный стол с ореховыми полумягкими
стульями.
- Никитин? - переспросил он. - Разве ваша дочь не взяла фамилию мужа?
- Я попросила ее оставить фамилию отца.
- А его младшую дочь зовут Ольгой, - вспомнил Турецкий.
Она словно бы ахнула:
- Как?!
- Ольгой, - повторил он, одновременно понимая уже, что ляпнул что-то
не то.
Она опустилась на стул, безвольно положив на колени руки.
Над джезве поднялась пенная шапка, перелилась через край и зашипела,
заливая газ и заполняя кухню запахом горелого кофе.
Ольга Николаевна не шевельнулась.
Турецкий вскочил и выключил газ. В кухню всунулась молодая женщина в
домашнем халате, с такими же темными, как у Ольги Николаевны, но
неприбранными волосами, спросила:
- Что тут горит? Почему ты плачешь, мама? Что случилось? - повернулась
она к Турецкому. - Почему она плачет? Что вы ей сказали? И вообще, кто вы
такой?
- Оставь нас, - попросила Ольга Николаевна.
- Кто этот человек? - настаивала дочь.
- Он знает о твоем отце больше, чем я.
- Я тоже хочу это знать! - заявила молодая женщина и решительно
уселась за стол.
- Тогда свари нам кофе. Это моя дочь - Катя.
- Я уже это понял, - сказал Турецкий.
- Извините... - Ольга Николаевна промокнула глаза и щеки уголком
платка и потянула из пачки длинную черную сигарету. Турецкий
предупредительно щелкнул зажигалкой.
- Спасибо... У него есть еще дети?
- Два сына. Старшему четырнадцать лет, Константин. Второму
одиннадцать, Поль. А дочери восемь лет.
- Как ее зовут? - спросила Катя.
Турецкий помедлил и повторил:
- Ольга.
Несколько секунд Катя молча смотрела на него, потом поставила джезве
на стол.
- Вот ваш кофе. - Порывисто обняла и поцеловала мать в щеку. - Прости
меня. Разговаривайте, я не буду мешать. Потом мне расскажешь.
И вышла из кухни.
- Вы ничего не знали о нем? - осторожно поинтересовался Турецкий.
- Ничего. Кроме того, что он жив. И что дела у него идут неплохо. Он
присылал нам деньги, - объяснила она. - Передавал с оказией. Сначала - с
рыбаками наших сейнеров, они заходили в Галифакс за пресной водой и
продуктами. Он договаривался с кем-нибудь из команды, платил за услугу,
конечно. Когда они возвращались в Ленинград, находили меня. Потом оказии
стали приходить из Кейптауна, тоже с моряками. И только в последние годы он
стал переводить деньги на Внешэкономбанк, открыл мне счет. Без его помощи
нам было бы очень трудно.
- И ничего не писал?
- Только одно письмо. Месяца полтора назад. Очень короткое. О том, что
скоро, возможно, приедет в Россию. И несколько своих фотографий. Что вы о
нем знаете?
Она слушала рассказ Турецкого, не перебивая. Когда он умолк, спросила:
- Джоан - какая она? Вы ее знаете?
- Нет. Ее видела одна моя знакомая из Нью-Йорка. Она мне все и
рассказала. Она уверена, что Джоан - самое крупное открытие Никитина. Она
ошибается. Я думаю, его самое крупное открытие все-таки вы.
- Спасибо. Не беспокойтесь, я больше не буду плакать... Пейте кофе. И
не стесняйтесь, курите, я же курю... Какая все-таки странная штука жизнь.
Последний год в Норильске, когда его судили, а потом здесь, в Ленинграде, -
нищета беспросветная, Катька болеет, ночные обыски, топтуны по пятам - в
открытую, суды, психушка, аресты... хуже не бывает, не может быть. А сейчас
я понимаю, что это было самое счастливое время моей жизни. Что мне
неслыханно, сказочно повезло... Странно, правда?
- Вы развелись с ним, потому что устали от такой жизни?
- Нет, он заставил меня подать на развод. Он чувствовал, что его снова
вот-вот посадят. И не хотел, чтобы из-за него меня уволили с работы. Я
работала тогда в "Гипроникеле" младшим научным сотрудником. Но меня все
равно уволили... Ладно, все это в прошлом. Что вас заставило меня найти?
- Игорь Константинович работает на Имангде...

- Называйте его просто Игорь.
- Хорошо, Игорь работал на Имангде и, насколько я знаю, нашел там
выход жильной руды...
- Да, на четвертый сезон. Первые три я была с ним, а потом родилась
Катька, мне пришлось сидеть дома.
- Сейчас снова встал вопрос о разработке Имангды. Но отчетов Игоря в
архивах экспедиции нет. Их потеряли.
- Как - потеряли?! - изумилась она. - Как это можно потерять? Это же
бесценные документы!
- Их изъяли из архива экспедиции во время следствия, а из материалов
уголовного дела они исчезли.
- Вот сволочи! Извините, но я не знаю более точного слова. Потеряли!
Это же четыре его полевых сезона! Жутких! В одиночку! Без рации, без связи!
В середине третьего сезона он руку сломал. Упал с осыпи. Я чуть с ума не
сошла. Открытый перелом, а врач - только в Норильске, в ста двадцати
километрах. Я его умоляла: бросай, поедем в город. Нет, и все. Слава Богу,
обошлось без заражения. Рука, правда, криво срослась. Левая, чуть выше
запястья. Потеряли! Лучше бы они свои куриные мозги потеряли. Никто бы
этого даже и не заметил. Такое, по-моему, только у нас в России может быть.
Ну что за Богом проклятая страна...
Турецкий подождал, пока она успокоится. Спросил:
- Он не делал копий описания своих маршрутов?
- Делал. Как знал.
- Эти копии сохранились?
- Нет. Их забрали при обыске. Вместе с экземплярами его "Карающей
психиатрии", выпусками "Хроники текущих событий", документами Хельсинкской
группы. Когда началась перестройка, я попыталась получить его архивы в
"большом доме" - в КГБ, на Литейном. Ответили официально: уничтожены в
связи с истечением срока хранения. Соврали, наверное?
Турецкий пожал плечами.
- Может, соврали. А может, и в самом деле уничтожили. Потому что если
им все хранить - еще три таких же "больших дома" нужно было отстроить.
- Так все и пропало. Ни одного письма не осталось, ни одной
фотографии. Только несколько штук норильских, и то потому, что они у моей
матери были, я из Норильска ей посылала. Сейчас покажу...
Ольга Николаевна вышла из кухни, через две минуты ве

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.