Жанр: Электронное издание
Tureck05
...должен узнавать?
- Семь дней назад, в два десять ночи, на этом месте Гусак на "КамАЗе"
убил Очкарика.
- А я при чем? Эй, ты... вы... вы что, не знаете, кто я?
- Это ты не знаешь, кто я, - поправил Турецкий. - И может быть,
никогда не узнаешь. Сколько баксов ты передал Очкарику в тот день вечером в
служебном туалете?
- Не знаю я никакого Очкарика.
- Давай договоримся, Качок... Как тебя звать-то? А-то как-то
неудобно - Качок.
- Ну Иван.
- Давай договоримся, Ваня. Либо ты утолишь мою любознательность и мы
вместе поедем дальше, либо дальше я поеду один. А ты больше никуда не
поедешь. Нет, все-таки поедешь. В последний раз - на кладбище.
- Ладно дуру-то гнать. Не замочишь. Водила свидетель. И нас мент
видел, когда мы уезжали, сам же... сами же ему помахали.
- Правильно. Инспектор ГАИ видел, как ты меня увез. Ты меня, а не я
тебя, понял? А водила... Видишь ли, похитители - ты и водила - допустили
оплошность, мне удалось завладеть твоим пистолетом, и я вынужден был
пристрелить вас обоих. Действуя в пределах необходимой обороны.
- Таксисты видели, как ты забрал мою пушку.
- И по-твоему, они тут же побегут заявлять? А теперь быстро: сколько
баксов ты передал Очкарику?
Качок молчал.
Турецкий поднес к его уху пистолет и выстрелил в открытое окно. И тут
же ткнул стволом в нос Качка.
- Ну?
- Пятьсот.
- Когда ты должен был передать остальные пятьсот?
- Ночью. В два тридцать.
- Где?
- На пересечении Ленинградки и кольцевой.
- За что?
Таксист, услышав выстрел, кинулся со всех ног в сторону Москвы, как
вспугнутый заяц.
- Вот и свидетеля у нас нет, - прокомментировал Турецкий. - За что?
Молчишь? Что ж, ты сделал свой выбор.
Он шевельнул пальцем, лежащим на спусковом крючке.
- Стой! Скажу! Он должен был сунуть какую-то булавку одному фраеру.
- Кому?
- Не знаю. Никитину. Больше ничего не знаю. Он должен был прилететь из
Франкфурта.
- Кто передал ему булавку.
- Я.
- От кого ты ее получил?
- Мочи! Что так мне хана, что так. Лучше так.
- Снимаю вопрос. Кто тебе приказал вторую половину баксов отдать не
сразу, а ночью?
- Мочи, падла! Хватит меня колоть! Не расколюсь, понял?
- Значит, один и тот же человек, - заключил Турецкий. - И этот
человек - Бурбон. Правильно?
- Сука! - взвыл Качок. - Мочи! Что ты мне душу выворачиваешь?!
- Успокойся, Ваня. Молодец. Тебе в партизаны - цены бы не было. А
теперь садись за руль и догони водилу. Чего ты ждешь? Поехали.
Таксиста они догнали километра через два, почти у поворота на
Ленинградское шоссе. Он уже не бежал, а из последних сил трюхал по обочине,
обливаясь потом.
- Финиш! - объявил Турецкий, когда Качок преградил таксисту путь его
же "Волгой". - Третье место в первом заезде. А первое и второе поделили мы
с Ваней. Отдышись, рысак! И берись за баранку. Едем на Лесную, двенадцать,
строение шесть.
Качок помертвел.
- Откуда ты... вы... знаешь этот адрес?
- А разве не ты мне его сказал? - удивился Турецкий.
- Гад! Ну ты гад! Откуда ты на мою шею взялся?
- Я взялся? Ну и память у тебя. Ведь это не я к тебе, а ты ко мне
подошел. Ладно, расслабься. Будем считать, что адрес я узнал по ноль
девять. Тормозни у автомата! - приказал Турецкий шоферу. И когда "Волга"
подрулила к будкам таксофонов, кивнул Качку: - Иди позвони Бурбону. Скажи,
что мы сейчас приедем.
- Не знаю я никакого Бурбона. Понял?
- Что ж, приедем без предупреждения. Только мне почему-то кажется, что
это ему не очень понравится. И я, Ваня, буду вынужден сказать ему, что это
ты не захотел предупредить его и таким образом помешал подготовиться к
встрече. Только не вздумай свалить. Ловить я тебя не буду. Но, думаю, этим
займутся люди Бурбона.
- Влип ты, Качок! - неожиданно встрял в разговор таксист, и Турецкому
показалось, что в его голосе прозвучало злорадство.
Качок двинулся к телефонным будкам, с полдороги вернулся:
- Как мне сказать, кто... вы?
- Скажи просто: Турецкий, старший следователь по особо важным делам
при Генеральном прокуроре России. Можешь добавить: старший советник
юстиции. В переводе на воинское звание - полковник. Слышал, как Пугачева
поет? "Ах, какой был мужчина, настоящий полковник". Так вот это про меня.
Но он чувствовал, что скоро ему будет не до шуток.
И не ошибся.
Они свернули с Лесной в арку старого, поставленного на капитальный
ремонт дома, покрутились в проездах внутреннего двора. Качок командовал:
"Направо... Еще направо. В эту арку. Теперь налево... Здесь. К воротам
подъезжай. Стой".
"Волга" медленно проехала мимо сверкающего зеркальными стеклами фасада
девятиэтажного дома с двумя охранниками возле подъезда с вывеской золотом
на черном: "Внешнеторговая ассоциация "Восход", свернула за угол и
уткнулась в стальной щит ворот, замыкавших периметр глухого забора из
бетонных плит. Здесь тоже стояли два охранника в высоких шнурованных
ботинках и в серых, как у омоновцев, только без нашивок, куртках и брюках.
Один из них заглянул в салон, увидел Качка и махнул кому-то в проходную:
- Открывай!
Ворота сдвинулись в сторону, такси въехало в небольшой внутренний
двор, ворота закрылись, и тут же к "Волге" придвинулись четверо в сером с
короткими десантными автоматами Калашникова.
Турецкий выбросил из открытого окна машины пистолет Макарова, вышел
сам и, не дожидаясь особого приглашения, поднял руки. Его тут же обыскали,
выдернули из кармана бумажник с документами и деньгами, рванули руки за
спину и защелкнули на запястьях наручники. Выскочивший из такси Качок
кинулся было к своему "макарову", но один из серых остановил его и увел в
глубь двора. Другой поднял пистолет, осмотрел и сунул в карман. Кивнул
тому, кто надел на Турецкого браслетки:
- Часы сними, они ему теперь ни к чему.
Тот вывернул руку Турецкого, глянул на часы и сказал:
- "Слава". Дешевка, - и подтолкнул Турецкого. - Двигай!
- Куда?
- Заткнись. Куда скажут.
Они тычками прогнали Турецкого в угол двора, через тяжелую дверь ввели
в здание. От двери к лифту шел низкий коридор, у шахты лифта он поворачивал
и заканчивался глухим аппендиксом. В пол аппендикса был вмонтирован
квадратный металлический люк.
- Бронированная дверь. Рядом с лифтом люк. Вход в подвал? -
поинтересовался Турецкий, пока они стояли в ожидании лифта. - А оттуда,
наверное, в коммуникационный или канализационный коллектор? Запасной выход.
Неплохо придумано.
- Заткнись! - повторил тот, что забраковал его часы.
- Я просто говорю: неплохо придумано. Но если коллектор перекроют,
выход превратится в ловушку.
- Врезать ему?
- Не велено, - буркнул второй.
Подошел лифт. Они втиснулись вместе с Турецким в кабину, первый ткнул
в верхнюю из двух кнопок. Лифт был такой же, как во всех старых московских
домах, но взлетел так, что Турецкого вжало в пол. Через несколько секунд
кабина остановилась.
- Ух ты, какой скоростной! - не удержался от замечания Турецкий, хотя
понимал, что вполне может схлопотать по морде. - Прямо как в американских
небоскребах. Мы уже на девятом этаже?
- Дай я ему все-таки врежу! - взмолился первый.
- Не велено, - повторил напарник.
Картина, открывшаяся взгляду Турецкого, ничем не напоминала мрачное
подземелье внизу. Просторный, светлых тонов коридор со светло-серым
ковровым покрытием заканчивался стеклянными дверями, выходящими на яркий
солнечный свет. Возле этих дверей были другие, тоже стеклянные, с травленым
рисунком, ведущие куда-то внутрь. А рядом с лифтом - еще одна дверь, с
застекленным окном. Комната охраны, понял Турецкий.
Возле лифта их встретил еще один серый, тоже с "калашниковым", кивнул
на дверь:
- Посидите. Когда идти, скажу.
Охранники втолкнули Турецкого в комнату возле лифта, с пультом связи и
экранами мониторов.
- Ну люкс! - восхитился Турецкий. - Видеокамер - как в Народном банке.
Если не больше. Все под контролем - и внутри и снаружи.
Первый даже зубами скрипнул - так ему чесалось заткнуть пасть этому
болтливому придурку.
- Молчу, молчу, - успокоил его Турецкий.
Ждать ему пришлось минут пятнадцать. Потом за стеклом комнаты охраны
мелькнуло несколько голов, склоненных друг к другу так, словно бы люди
тащили что-то тяжелое. Взвыл лифт. Третий охранник открыл дверь, показал
автоматным дулом:
- Ведите!
Возле дверей с матовыми пальмами на стекле стражи Турецкого одернули
куртки, поправили ремни "калашниковых". Один из них заглянул: "Можно?" - и
открыл перед Турецким створки дверей. Но прежде чем войти, Турецкий мазнул
светлым рантом своей саламандровой туфли по темному пятнышку на ковровом
покрытии. Это была кровь.
Свежая. Не успевшая свернуться.
Помещение, в котором они оказались, было обширным, метров сто залом с
низким потолком. Просторные окна в дальнем конце вделаны в скат кровли. В
стене слева - широкий дверной проем, за ним - залитая солнцем площадка,
частью затененная сине-белым тентом, как уличное кафе. "Значит, это не
девятый этаж, а десятый. Крыша", - подумал Турецкий, продолжая
осматриваться.
Несколько дверей говорили о других комнатах. И возможно, одна из
дверей была выходом к еще одному лифту и лестнице, ведущей вниз, в офис
внешнеторговой ассоциации "Восход". Камин, три кресла перед ним.
Заполненный книгами стеллаж во всю торцевую стену. Простой письменный стол
в углу, возле стеллажа. Обычное кабинетное кресло. И в нем худой, сутулый,
широкой кости человек в светлой рубашке с короткими рукавами, с темными,
тронутыми сединой волосами, с тяжелым, малоподвижным лицом с небольшим
шрамом на левой щеке. Малоподвижным не оттого, что оно не способно было
выражать чувства, а скорее потому, что человек находился мыслями где-то
очень далеко, в чем-то своем.
Это был Бурбон.
На столе перед ним лежал раскрытый бумажник Турецкого и рядом -
фотографии Никитина. На ковре у стола поблескивали маленькими злыми глазами
два поджарых иссиня-черных добермана в ошейниках, увешанных медалями.
- Неплохо устроились, - отметил Турецкий. - На Западе такие мансарды
называют пентхаусами. А там - наверное, еще один ход - вниз - в офис?
Не ответив, Бурбон коротким жестом приказал серым снять наручники с
Турецкого и удалиться. Когда за ними закрылась дверь, показал на кресло
возле письменного стола:
- Проходите, Александр Борисович. Садитесь.
- А ваши бульдожки не укусят? - спросил Турецкий, растирая запястья.
- Они не кусаются. Они сразу перегрызут горло. При первом резком
движении, - объяснил Бурбон, по-прежнему словно бы находясь мыслями в
далеких далях.
- Постараюсь быть плавным...
Мокрое пятно у стола. Еле уловимый, но все же уловимый запах пороховой
гари.
- Как я понимаю, Качок отправился в свой последний путь, - продолжал
Турецкий, опускаясь в кресло под сверлящими взглядами доберманов. - А что,
нельзя было поручить это кому-нибудь другому? И в другом месте?
- Да, Качок... Правильный был пацан. Старательный. Но тупой... Нет,
нельзя было. Из воспитательных соображений.
- А он, между прочим, вас даже под дулом пистолета не продал.
- Но вас привел.
- Я бы и сам приехал. Может быть, не сегодня. Но я все равно собирался
вас навестить.
Бурбон словно его не слышал. Взял в руки снимки Никитина, довольно
долго рассматривал их, коротко спросил:
- Кто это?
- Один мой знакомый. Возможно, и ваш. Геолог из ЮАР. Никитин.
Не откликнувшись на его слова, Бурбон отложил снимки в сторону,
рассеянным движением худой руки вытащил из бумажника документы Турецкого и,
будто увидел их впервые, начал рассматривать.
- "Редакция газеты "Новая Россия". Нештатный обозреватель. Псевдоним
Б. Александров..." Читал ваши статьи. Содержательно. Но суховато...
"Генеральная прокуратура России, старший следователь по особо важным
делам..." Слышал, неприятности у вас?
- А у кого их нет?
- "Информационное агентство "Глория", консультант..." Крепко вы
ксивами обложились. Невооружен, но очень опасен. Что это за агентство?
- "Глория" по-латыни - слава, - объяснил Турецкий. - Зик транзит
глория мунди - так проходит слава мира. Агентство по восславлению. Оды,
кантаты, эпиталамы. Не хотите заказать серенаду в честь своей дамы сердца?
Лучшие поэты, лучшие композиторы, лучшие исполнители.
- И что вы там делаете как консультант?
- Слежу, чтобы поэты ставили запятые перед "как", "что" и "если".
Совершенно распустились без цензуры. Я, разумеется, шучу. Это частное
детективное агентство.
- Вы были веселым человеком, Александр Борисович? - все так же
рассеянно-отвлеченно спросил Бурбон.
- Особенно впечатляет в вашем вопросе слово "были". Да, я стараюсь
быть веселым человеком. А вы - нет?
- Нет.
- А между тем некоторые серьезные ученые считают, что чувство юмора -
единственное, что отличает человека от животного.
- Они ошибаются.
- Чем же, по-вашему, человек отличается от животного?
- Ничем.
- Это уже философия. Правда, какая-то людоедская, пещерного периода.
- Нет, - возразил Бурбон. - Это Макс Штирнер.
- Вот как? - искренне поразился Турецкий. - Штирнер? По философии у
меня всегда был высокий балл. Младогегельянец, предтеча Бакунина. "Я -
критерий истины". "Мораль - призрак". "Кто сильный - тот прав". Он?
- Да.
- Значит, вы читали Штирнера? А самого Гегеля? Или Бакунина, Ницше,
Шпенглера?
- Пробовал. Параша.
- Потрясающе. Человек только что убил другого человека и говорит, что
Ницше - параша. Впрочем, правильно. Конечно, параша. Тут только Штирнер и
подходит. Скажите, Николай Иванович, откуда у вас такие познания в
философии? Насколько я знаю, вы закончили только школу.
- Я всегда любил читать. И сейчас люблю.
- Достоевского читали?
- Слишком много рассуждений.
- Вы правы. Какая-то старуха-процентщица, что тут рассуждать... А
сейчас что читаете?
- Шестой том Бальзака, - ответил Бурбон с ударением на последнем
слоге. - Не читали?
- Нет, - сказал Турецкий. - Я читал "Шагреневую кожу", "Человеческую
комедию". А шестой том Бальзака - нет, не читал.
- Напрасно. Интересные романы.
Турецкий напряженно всмотрелся в его лицо. Издевается? Да нет, вполне
серьезен и по-прежнему словно бы углублен в себя.
- Ладно, - кивнул Турецкий. - Чтобы закончить с философией, скажу, что
в понятие "человек" я вкладываю совсем другой смысл.
- Какой?
- Человек - это тот, кто не животное.
- Вы были идеалистом?
Турецкий почувствовал раздражение.
- Второй раз за десять минут вы намекаете, что я труп. Почему бы вам
не вызвать своих серых и не отдать им меня? Или самому пристрелить? Что там
у вас в столе - браунинг с глушителем или кольт? Какой интерес
разговаривать с трупом?
- А вы что, не боитесь смерти?
- Нет, - ответил Турецкий. - Моя философия - не Штирнер, а ранние
пифагорейцы. Я бессмертен.
Бурбон потянулся к стеллажу, одна из полок была заставлена
радиоаппаратурой, нажал какую-то кнопку.
"Не перегнул ли я насчет бессмертия?" - спросил себя Турецкий.
Но вместо серых с "калашниковыми" из двери в глубине зала появилась
длинноногая блондинка в черном облегающем платье и крахмальном фартучке.
- Принеси нам выпить. Что будете, Александр Борисович?
- Пива, пожалуй. Только не слишком холодного.
- И мне пива, - Бурбон поднялся из-за стола. - Пойдемте на свежий
воздух.
Турецкий тоже встал. Доберманы предупреждающе зарычали.
- Ша! - прикрикнул на них Бурбон.
Турецкий вошел вслед за ним в широкий, ярко освещенный солнцем дверной
проем и ахнул: открытая площадка на крыше, в обычных пентхаусах огороженная
балюстрадкой с цветами, здесь была обнесена двухметровой глухой стеной и
поверху затянута тугой стальной сеткой.
- Ничего себе пентхаус! Это же тюремный двор для прогулок!
Ностальгические чувства? Воспоминания о тюрьме?
- Вор о тюрьме никогда не забывает. Защита.
- От чего?
- Десант. Граната.
- Сетка от гранаты не защитит.
- Отбросит. Располагайтесь.
Под сине-белым тентом стояли, как в уличных кафе, несколько белых
пластмассовых столиков с креслами. Доберманы следили за каждым движением
Турецкого и, лишь когда он опустился в одно из кресел, улеглись на пол у
ног хозяина.
- Я вот о чем хотел с вами поговорить... Что творится, Александр
Борисович! Что ни день: стрельба среди бела дня, взрывы, поджоги, захват в
заложники детей, беременных женщин. Трупы без глаз, со следами ожогов
утюга. Младенцу разбивают голову о стену на глазах у матери. Полный
беспредел. Это же ужас.
Появилась блондинка с подносом, поставила перед ними высокие стаканы
богемского стекла с опадающими шапками пены. Турецкий залпом выпил свое
пиво и с наслаждением закурил. Бурбон лишь сделал глоток и поставил стакан
на стол.
- Да, ужас, - повторил он, когда блондинка ушла. - И не только для
законопослушных граждан, но и для нас, воровского народа. Было как.
Попалась такая мразь, беспредельщик - его тут же поставит на место вор. Как
вы говорите - вор в законе. Загонит в стойло. Каждый должен иметь право на
свое место в жизни, на защиту и кусок хлеба. На этом стоял и стоит
воровской закон. Если преступник - бык, тупой, он возьмет пистолет и убьет.
Но если будет знать, что с него за это спросится, остережется. У нас спрос
конкретный. А сейчас? Воров отстреливают. Другие, видя такое дело, уезжают
на Запад. И скоро вообще некому будет дать укорот беспредельным рожам, всем
этим шерстяным, у которых в руках гранатомет, в башке наркота, а в душе ни
понятия, ни чести. И если так и дальше пойдет, что будет? Воровской уклад
рухнет. Но рухнет и ваш мир. Все захлестнет беспредельщина. Неужели власти
этого не понимают?
- Что именно должны понимать власти? - спросил Турецкий, отметив, что
отвлеченность покинула хмурое лицо Бурбона. Судя по всему, то, о чем он
говорил, было для него действительно важным.
- Реальность. Выньте из дома несущие балки - дом развалится. А есть ли
сейчас в России хоть что-нибудь, что держится не на криминальных связях?
Промышленность? Энергетика? Про финансы и торговлю не говорю. Уберите эти
связи, что останется? Развалины. Под ними будут и медицина, и образование,
и культура. Реальность в том, что мы, воры, помогаем государству стоять. И
нас не отстреливать надо, а признать как реальность. Идти с нами на
компромисс.
- А как насчет места в Государственной Думе? - поинтересовался
Турецкий. - "Слово предоставляется руководителю фракции "Воры России"
господину Ермолаеву по кличке Бурбон. Подготовиться лидеру ЛДПР
Жириновскому. За ним выступит представитель фракции "Наш дом Россия".
Неплохо? Кстати, откуда у вас это погоняло - Бурбон? От сорта кукурузного
виски или от французской королевской династии?
- Не знаю. Как-то в спортшколе тренер после моего боя сказал: "Ну ты и
бурбон!" Так и пошло... Несерьезный вы, Александр Борисович, человек.
- Этим я отличаюсь от вас.
- А вы ведь не уважаете меня.
- Разумеется. За что мне вас уважать?
- Считаете, не за что?
- В лучшем случае я могу отдавать вам должное. За твердость характера,
скажем. Или за вашу верность идеям "воровского братства". Но отдавать
должное - это одно. А уважать - совсем другое. Кстати, о каком отстреле вы
говорите? Кто вас отстреливает?
- "Белая стрела". Только не делайте вид, что вы ничего о ней не
слышали.
- Слышал. Больше того, мы занимались этим делом - См. роман Ф.
Незнанского "Синдикат киллеров" (М., 1995). Миф. Никакой "Белой стрелы" нет
и никогда не было. Вы сами себя и отстреливаете. Если бы это было поручено
спецподразделению МВД или ФСБ, вас бы давно уже не было. Ни одного. Все
ваши базы и явки известны. Почти все ваши дела - тоже. Досье ломятся от
оперативной информации.
- Что ж не вяжете?
- Закон есть закон. Оперативные и агентурные сведения в суд не
представишь. А веских доказательств, как правило, бывает мало. Поэтому мы и
разговариваем сейчас с вами здесь, а не в следственном корпусе Бутырки или
"Матросской тишины". И еще - о каком компромиссе вы упомянули? Компромисс
кого с кем? Властей с ворами?
- Да, - подтвердил Бурбон. - В современном бизнесе есть проблемы,
которые власть принципиально не может решить. Решаем мы. Или
беспредельщики. Как они решают - знаете. А мы считаем, что любую самую
сложную проблему можно изучить, договориться и избежать крови, избежать
насилия. Мы посылали об этом сигналы наверх. Ответа не получили. Я хотел бы
понять почему.
- Попробую объяснить, - сказал Турецкий. - Избежать крови - чьей?
Насилия - над кем? Вы считаете нас недоумками, которые поверят, что
воровской сходняк волнует кровь от пуль и ножей ваших же боевиков и
"шестерок"? Насилие, которому ваши же бандиты подвергают всех подряд - от
бизнесмена до одинокого старика, владельца приватизированной хрущобы?
Полноте, Николай Иванович! Вас волнует только собственная кровь,
собственная безопасность, вас ввергает в ужас беспредел, который
распространился на вас самих. Вы предлагаете компромисс? Нет. Ваши
сигналы - всего лишь вопль о помощи, о защите законом, нашим законом,
который вы всю жизнь попирали. И я вам вот что скажу: закон защитит вас.
Как любого гражданина. И не больше. Но и не меньше. И это мнение разделяют
все мои коллеги. Поэтому вы не получили никакого ответа. И не получите.
Бурбон задумался. Потом спросил:
- Хотите еще пива?
- Нет, спасибо.
- Есть еще какие-нибудь желания?
"Вон даже как!" - подумал Турецкий, и на мгновение его охватило
бешенство от наглой уверенности в своем праве распоряжаться чужой жизнью,
прозвучавшей в словах этого выродка. Но он сдержался.
- Если это последнее мое желание перед смертью, вы не можете его не
исполнить. Кто вам заказал Очкарика?
- Никто.
- Значит, вы сами? Почему?
- Он засветился.
- Кто вам дал "жучок", который Очкарик должен был сунуть Никитину?
- Один человек.
- Вы его не знаете?
- Он передал мне привет от моего друга из Штатов.
- От Корейца? Но он же сидит в Атланте.
- У меня там много друзей.
- Откуда вы знаете, что Очкарик засветился?
- "Жучок".
- "Жучки" с таким радиусом действия сбрасывают информацию импульсами.
Даже если вы нашли частоту, вы не смогли ничего расшифровать. Значит, вы
дали Никитину свой "жучок"? А что сделали с тем?
- Вы быстро соображаете. Разбил.
- А заказчику сказали, что Очкарик засыпался и его пришлось убрать?
- Да.
- Для чего вы подменили "жучок"?
- Чтобы знать, что происходит.
- Для чего вам это было нужно знать?
Бурбон не ответил, поднялся и ушел в зал, оставив Турецкого под
присмотром доберманов. Через минуту вернулся, положил на стол магнитофон и
нажал кнопку с надписью "Плей":
"- Господин Дорофеев? Здесь Шпиллер. Доброе утро.
- Рад слышать вас, господин Шпиллер.
- У меня только что был господин Никитин, американец. Завтра он
вылетает в Москву. Просил рекомендовать его вам. Что я и делаю. У него
какое-то серьезное предложение.
- Какое?
- Я не стал спрашивать. Он хочет вложить в ваш банк сто двадцать
четыре миллиона долларов. Эти деньги уже поступили на его счет в нашем
банке. Переведены из Чейз-Манхэттен-банк.
- Это действительно серьезное предложение.
- Я рад, что могу рекомендовать вам такого солидного клиента. Вы
найдете для него время?
- Как только он прилетит в Москву..."
Бурбон остановил запись. Объяснил:
- Сто двадцать четыре миллиона "зеленых". Мы не можем допускать, чтобы
такие сделки шли мимо нас.
- Вы узнали, что за сделка? - спросил Турецкий.
- Нет.
- А "жучок"?
Бурбон поставил другую пленку и включил воспроизведение:
" - Рад познакомиться с вами, господин Никитин. Директор
франкфуртского филиала Дойче-банка господин Шпиллер предупредил меня о
вашем приезде. Он назвал сумму, которую вы хотите инвестировать в нашу
промышленность, и сказал, что эти деньги уже поступили на ваш счет в
Дойче-банке. Как я понял, он это сделал по вашей просьбе.
- Совершенно верно.
- Проходите, пожалуйста. Устраивайтесь поудобней. Что-нибудь выпьете?
- Спасибо, нет. Я за рулем.
- Может быть, кофе?
- Ничего не нужно, спасибо. И за то, что послали своих людей встретить
меня, - тоже спасибо. Правда, мы каким-то образом разминулись.
- Я никого не посылал встретить вас. Непременно послал бы, но я не
знал, каким рейсом вы прилетаете.
- А тогда какой же молодой человек... Впрочем, это не важно.
- Итак, слушаю вас... Только, ради Бога, господин Никитин, не курите,
если это вас не очень затруднит. У меня больное горло, совершенно не
переношу табачного дыма. Как видите, у меня даже пепельницы нет.
- Извините, не знал. Разумеется, я не буду курить.
- Итак...
Пауза".
"Здесь он, наверное, и написал: "Нас слушают", - подумал Турецкий.
Когда разговор Дорофеева с Никитиным закончился, Бурбон хотел
остановить запись, но Турецкий спросил:
- А дальше что?
Бурбон только пожал плечами.
- Да ничего. - Но магнитофон не выключил.
Судя по всему, "жучок" включался только при звуках голоса, перерывы
между разговорами отбивались короткими металлическими щелчками.
" - Чем могу быть полезна, сэр? Вам нужен номер?
- Да. Одноместный. Люкс. На месяц.
- Нет проблем. Ваш паспорт.
- У вас есть охраняемая стоянка? Я хотел бы поставить свою машину.
...Поділитися у соцмережах