Жанр: Электронное издание
vzbamore
... любви к вам.
- Н-ну! - произнес Варегин: - я в эти тонкие чувства, признаюсь, не
очень верю; их обыкновенно достанет только месяца на два после брака.
Друзья на несколько времени после того замолкли.
- А эта красивая женщина, которая подавала нам обедать, на каком
положении? - спросил Бакланов.
Варегин улыбнулся.
- Вы все по себе судите? - сказал он. - А вот кстати за откровенность
откровенностью отплачу: в каких вы отношениях с этой госпожой, кузиной, что
ли, вашей?
Бакланов очень сконфузился.
- Я ей родня... - пробормотал он.
- Я это потому вас спрашиваю, - продолжал Варегин: - что мне мужики на
сходке говорили: "Вот-де, говорят, мало что сама приехала, да и любовника
еще своего привезла!"
- Им-то, скотам, что за дело! - проговорил Бакланов и потом, помолчав,
прибавил: - конечно, в этом случае скрываться перед вами не стану...
- Ну, а жена-то как же, а? - спросил с улыбкою Варегин.
- Жена у меня такая холодная и спокойная женщина, что ей решительно все
равно.
- Все равно, что вы живете с любовницей? - повторил Варегин.
- Я не то, что живу... - отвечал, начиная теряться Бакланов: - жить
постоянно таким образом я не намерен и, как вот все это поустроится, опять
возвращусь к семейству.
- Что ж такое поустроится? - допрашивал Варегин.
Бакланов окончательно сконфузился.
- Там... дела разные... - отвечал он как-то неопределенно.
Варегин не спускал с него внимательных глаз.
- Все это, друг любезный, - начал Бакланов после нескольких минут
довольно неловкого молчания: - я сам очень хорошо вижу и понимаю, но что
делать - затянулся, любовь!
- Э, вздор какой! - перебил с сердцем Варегин.
- Как вздор?.. Неужели ты не веришь в любовь?
- Разумеется, кто ж в нее поверит... Одно только баловство и
обманывание самого себя, а между тем у вас есть дети, а перед этою
обязанностью, я думаю, все другие мелкие страстишки должны замолкнуть.
- Я детей и люблю, а разлюбил только жену.
- Да ведь и все не целую жизнь пылают к женам страстью, а
руководствуются в этом случае чувством дружбы, уважения к женщине, -
чувством наконец собственного долга.
- Хорошо чувство дружбы! - воскликнул Бакланов. - Ты знаешь ли, -
прибавил он уже полушопотом: - что я последнее время говорить не мог без
злобы с женой, звука шагов ее слышать без ужаса.
- Что ж, она нехорошая разве женщина?
- Напротив, ангел по душе и собой красива.
- Так отчего же?
- А оттого... Я, например, человек вовсе не злой, а бывали минуты,
когда готов был совершить преступление и убить ее.
- Господи помилуй! - воскликнул Варегин.
- Да, да! - повторил Бакланов.
Варегин несколько минут усмехался про себя.
- Никогда бы вы никакого преступления не совершили, - проговорил он: -
и, вероятно, к этой госпоже получите точно такое же чувство, потому что вся
ваша любовь и нелюбовь есть не что иное, как развращенное воображение и
стремление к чувственному разнообразию...
Замечание это было слишком верно. Бакланов почесал у себя только в
затылке.
- Никогда я к этой женщине не чувствовал ничего подобного, - проговорил
он глухим голосом.
- Ну, так будете чувствовать! - сказал спокойно Варегин.
- Может быть, - отвечал Бакланов.
Он заметно обиделся.
- Все это я говорю, опять повторяю, - продолжал Варегин: - потому, что
мужики прямо сказали: "мы, говорят, его изобьем, если он командовать нами
начнет".
- Да я никем и не командую, - отвечал, как бы оправдываясь, Бакланов: -
наконец я и совсем могу уехать к себе в имение.
- Это, я полагаю, самое лучшее!
- Для спокойствия этой женщины уеду...
- Для спокойствия этой женщины уезжайте! - повторил Варегин.
Едва заметная усмешка пробегала в это время у него по лицу.
Софи наконец возвратилась с детьми с прогулки.
- Не пора ли нам? - спросила она.
- Теперь можете ехать-с; все уж, вероятно, утихло, - отвечал Варегин.
- Merci, monsieur Варегин, merci, - говорила Софи.
Во всю обратную дорогу Бакланов был задумчив и ни слова не проговорил.
Беседа с Варегиным произвела на него сильное впечатление, и, по
преимуществу, его беспокоила мысль, чтобы крестьяне в самом деле чего-нибудь
не затеяли против него: тогда срам непоправимый для него и Софи!
Возвратившись в Ковригино, они нашли, что в комнатах, кроме Прасковьи,
сидели еще две горничные, а в залу были внесены разные вещи из амбаров,
сушилен и кладовых. 15..
По-прежнему бодр и свеж.
На другой день с красного двора из Ковригина один экипаж с Баклановым
уезжал, а другой, с Петром Григорьевичем, которого Софи оповестила о своем
приезде, въезжал.
- А-а! - произнес было равнодушно Басардин, узнав старого знакомого.
- Здравствуйте и прощайте! - отвечал ему тот скороговоркой, не велев
даже остановиться своему кучеру.
Петр Григорьевич однако долго еще смотрел ему вслед.
Бакланов и Софи в это утро поссорились. Напуганный и образумленный
словами Варегина, Бакланов решился уехать к себе в деревню и сказал о том за
чаем Софи. Та надулась.
- Как же вы оставляете меня в этаком положении? - сказала она.
- Что ж положение?.. Теперь все тихо... Мне надобно же в своем имении
побывать... Жена узнает, если я совсем не буду.
- Ну, так вы бы и ехали к своей жене!.. Зачем же со мной поехали?
- Как ты странна! Тут не о жене дело, а у меня наконец дети есть... В
твоем положении ничего нет страшного. Я тебе, пожалуй, револьвер оставлю.
- Благодарю!.. Револьвер! Дурак этакий! - проговорила, не утерпев, Софи
и вышла.
Бакланов сам почувствовал, что сказал величайшую глупость; однако не
отменил своего намерения и в тот же день собрался.
- Я приеду через неделю, много через две, - говорил он, прощаясь с
Софи.
- Как хотите, - отвечала ему та, сидя на диване со сложенными руками и
не поднимаясь даже с места.
" Ну, слава Богу, развязался, - думал Бакланов, садясь в экипаж: - как
приеду домой, так сейчас же напишу жене длиннейшее письмо".
Софи осталась тоже сильно взволнованная.
- Хорошо, Александр Николаевич, хорошо! - говорила она, кусая свои
розовые губки.
Небольшое отхаркиванье и негромкие шаги в зале прервали ее досадливые
размышления.
Входил, растопырив руки, Петр Григорьевич, совершенно уже седой, но
по-прежнему с большими глазами и с довольно еще нежным цветом лица.
- Ах, папа! - воскликнула Софи, радостно бросаясь ему в объятия.
- Совсем не ожидал; вдруг получаю письмо... ах ты, Боже мой! - думаю.
Лошадей, говорю, скорей мне лошадей, - бормотал Петр Григорьевич, с
навернувшимися на глазах слезами.
Под старость он сделался несколько почувствительней.
Софи почти рыдала у него на руках.
- Ну, усядься, успокойся! - говорил он, усаживая ее на диван и сам
садясь около нее.
- Ах, папа! Какие ведь у меня неприятности! - начала Софи, несколько
успокоясь: - у меня люди бунтовали.
- Везде одно, везде! - отвечал таинственно Петр Григорьевич: - у меня
так яровое до сих пор не засеяно... не слушаются, не ходят на барщину! -
прибавил он больше с удивлением, чем с огорчением.
- Как же, папа, чем же вы будете жить? - спросила Софи с участием.
- Да не знаю! Не все же государь император будет гневаться на дворян,
простит же когда-нибудь!
- Так вы, папаша, думаете, что государь рассердился на дворян, взял у
них, а потом опять отдаст?..
- Да, полагаю так, - отвечал Петр Григорьевич, делая свою обычную,
глубокомысленную мину.
- Нет, папа, совсем уж не воротят, - отвечала Софи: - а вот что можно
сделать: вас ведь никак теперь люди не станут слушаться...
- Да, грубиянят очень, - отвечал Петр Григорьевич, припоминая,
вероятно, тысячи оскорблений, которые были ему нанесены.
- Ну, так вот что: вам из казны выдадут по 120 рублей серебром за душу,
а вы им должны дать по четыре десятины наделу земли, - поняли?
- Да, то-есть как тебе сказать! - начал Петр Григорьевич, усмехаясь и
потупляя стыдливо свои глаза: - слаб нынче очень стал соображением, -
прибавил он уже серьезно.
- Слабы?
- Очень... И по хозяйству это бы еще ничего; но, главное, дом меня
беспокоит: стар очень!
- Да как же не стару быть, папа! Пятьдесят лет ему, я думаю?
- Да. В наугольной и в девичьей потолок уж провалился! Меня чуть не
убило! Я стоял да из кресел клопов кипятком вываривал... вдруг, вижу,
сверху-то и полезло, я бежал... так и грохнуло!
- Скажите, пожалуйста!.. Ах, бедный папа!.. Что же вы мне не написали,
я бы вам помогла!
- Что же писать? Случай ведь это несчастный! - отвечал Петр
Григорьевич.
Он во все время, терпя иногда страшную нужду, ни разу не обратился к
дочери. "Где ей, - говорил он: - сама молода; на разные финтифанты нужно".
- Я стал потом этим мерзавцам дворовым говорить, - продолжал он, как бы
сообщая дочери по секрету: - "Подставьте, говорю, подставки в остальных
комнатах, а то убьет!.." - "А что, говорят, мы плотники, что ли?" - и не
подставили.
- Вот что, папа, вы больше не ездите домой, а оставайтесь жить у меня.
Здесь дом еще славный, крепкий!
- Как прикажешь, я на все готов! - отвечал добродушный старик.
- А я поеду за границу, потому что жить в этих дрязгах и в этом воздухе
я решительно не могу; у меня и то уж грудь начинает болеть с каждым днем
больше и больше.
- Ну да, где же тебе с твоим образованием, разумеется! - подтвердил
Петр Григорьевич.
- А вы, папаша, душка, оставайтесь здесь у меня - хозяйничайте;
посредник здесь добрый, он вас научит всему! - продолжала Софи, обнимая и
целуя отца.
- Да уж это надобно, чтобы господин посредник... а я-то очень слаб
памятью, - что еще давно было, помню, а что вчера, - хоть зарежь! - повторил
еще раз старик.
При этаком состоянии головы в такие трудные времена ему очень уж тяжело
приходилось жить.
- За границу, за границу! - шептала радостно Софи, улегшись на свою
постель и как-то вытягиваясь всем своим прелестным телом. 16..
Один из модных вралей.
При отличном светлом вечере, в Лопухах, на балконе господского дома
сидели Бакланов и предводитель его уезда, тот самый способный, из военных,
господин с pince-nez, которого мы когда-то встретили у старой фрейлины на
празднике. Он даже не постарел ничего, а по-прежнему, по его словам, работал
с народом. Одет он был, как и Бакланов, франтовато; у обоих лица были
бойкие, развязные, не так, как у необразованных помещиков, у которых и без
того уж не совсем благообразные физиономии сделались какие-то удивленные и
печальные.
Предводитель беспрестанно шевелился, говорил, доказывал что-то такое.
Перед ними стоял чай на серебряном подносе.
В лугах огромная согнанная вотчина, почти вся находившаяся в виду
господ, лениво косила.
- Скажите, пожалуйста, как идут мировые съезды? - спрашивал Бакланов.
- Отлично! превосходно идут! - восклицал предводитель. - Я как?..
Посредники у меня, надобно сказать, все отличный народ, умный, развитой; но
они не жили , не выросли с народом, как я... У меня встречается теперь
распря, недоразумение между помещиком и мужиком, я ставлю вопрос так...
И предводитель поставил руку на перила балкона, желая, вероятно,
показать, как он именно ставил вопрос.
- Ставлю вопрос так... Беру господина помещика... мужика еще нет у
меня... "В чем ваш вопрос?" - "В том-то и том-то!" - "Прекрасно! Вот вам
ответ на него... самый полный, ясный, отчетливый..." Со мной он не может
спорить, совестится... Мужика я еще не видал и говорю, значит, это не
собственным хозяйственным соображениям; во мне он слышит голос такого же
дворянина, как он.
- Все это прекрасно! - возразил Бакланов: - но мужик-то будет пороть
свое.
- А в том-то и шутка, - подхватил с некоторым лукавством предводитель:
- что я всегда скажу в духе мужика, в натуре его.
- Стало быть, вы выдаете дворян.
- Нет! нет-с! - воскликнул опять лукаво предводитель: - все дело в
подготовке... У меня крестьянский вопрос был решен прежде, чем правительство
имело его в виду...
Бакланов посмотрел на руководителя с недоумевающим видом.
- Был решен-с, - повторил тот: - то-есть в том отношении, что лично у
меня крепостной труд давно уже был отменен и существовал наемный; значит,
цены на него для мужика и барина были установлены; тот и другой видели
благодетельные последствия этого: барин - превосходство наемного труда перед
крепостным, мужик - пользу заработка, хоть и по невысокой цене, но дома, где
он не тратится на дорогу, ни на дороговизну городского содержания. Второе, у
меня давно уже введено машинное хозяйство: я знаю, какая машина для нашей
почвы годится, какая нет!
Бакланов решительно не знал, врет ли он, или правду говорит.
- Значит что же-с, - говорил предводитель, заметив произведенный им
эффект: - каждый из нынешних земледельцев только подражай мне. Мужик - моему
мужику, барин - мне! И вот результаты этого, - продолжал предводитель: - у
вас тихо... у соседа вашего тихо... у какого-нибудь Крикунова и Дуралева
тихо. Чего ж мне больше?.. Дворянство, конечно, мне говорило: - "Сделайте
милость, позвольте ваш фотографический портрет повесить в
предводительской!". "Господа, - говорю я: - я не один; позвольте уж, если
снимать с меня портрет, так вместе с посредниками", - а в сущности ведь
один, один все это сделал, не хвастаясь скажу! - воскликнул предводитель и,
заметив на лице Бакланова некоторое недоумение, снова постарался рассеять
его фактами.
- Я как действую?.. Как получено было положение, я сейчас же поехал к
мужикам; ну, и мне тоже не привыкать с ними разговаривать; я вот теперь хожу
во французских перчатках, а умею сам срубы рубить. "Братцы, говорю, так и
так быть должно, - поняли?" - "Поняли, говоря, батюшка!". Ихним, знаете,
языком сказано, не свысока... Еду к помещикам: - "Вот как, говорю, господа,
быть должно!" - "Разумеется", - говорят. У меня, как новый дворянин приехал,
я сейчас же еду к нему и внушаю. Вы вчера только приехали, а сегодня я уж у
вас! - заключил предводитель с гордостью.
Бакланову сделалось окончательно совестно слушать самохвальство своего
гостя.
- Это хорошо... - говорил он, не зная, куда глядеть.
- Хорошо ли, худо ли, я не знаю, - отвечал предводитель: - но только
это мои правила. Я прямо мировым посредникам говорю: "вы, господа, за
крестьян, а я за дворян"; но в то же время я не крепостник, - нет-с! По
убеждениям моим, я человек свободомыслящий, но чтобы дело у меня было
делом...
"Чорт знает что такое!" - думал между тем про себя Бакланов, которому в
это время подали письмо, запечатанное благообразнейшею печатью.
"Многоуважаемый и любезный родственничек!
"В то время, как ты, чортова перечница, катаешься, как сыр в масле,
твой друг и брат Иона в нищете, наготе, гладе и болезнях. Приезжай, дружище,
и помоги, чем можешь!
"Ограбленный Иона Дедовхин".
- Что такое с Ионой Мокеичем приключилось? - спросил Бакланов
предводителя.
- С Дедовхиным это? - переспросил тот с улыбкой презрения. - О,
помилуйте! - воскликнул он: - это человек с такими понятиями! Засыпал нас
просьбами и жалобами на своих людей.
- Ну, чего ж от Ионы и ожидать было! - произнес Бакланов.
- Нет-с: ведь он умен!.. он ядовит! при этаком великом движении, для
кого бы нужна гильотина, чтоб они своими устарелыми понятиями не мешали
общему ходу! - произнес предводитель, подняв высоко брови.
- Ну что, Бог с вами! За что иону на гильотину! - возразил Бакланов.
И ему в эту минуту старый враль Иона почему-то показался гораздо лучше
сего молодого говоруна.
Предводитель наконец встал и взялся за шляпу.
- Au revoir! Мы, как люди образованные, кажется, поняли друг друга! -
проговорил он.
- Да-с! - отвечал Бакланов, а в уме у него вертелось: - "Прескотина,
должно быть, ужасная этот господин!. 17."
Злой помещик.
Прошел час, два, три. Бакланов чувствовал решительную потребность
освежиться от трескотни, которая продолжала еще раздаваться в его голове
после беседы с предводителем.
Он велел заложить экипаж и поехал к Ионе.
Подъезжая к самой Дмитровке, он был очень удивлен: половина почти полей
оставалась незапаханною.
На лугах несколько бедных дворян, с стриженными головками и выбритыми
лицами, косили.
- Что это, господа, как у вас поля запущены? - сказал он им.
- Не слушаются нынче нас рабы наши, - отвечали ему некоторые из них
какими-то дикими голосами.
Около дороги бедная дворянка, с загорелым, безобразным лицом, но в
платьишке, а не сарафане, кормила толстого, безобразного ребенка и, при
проезде Бакланова, как дикарка какая, не сочла даже за нужное прикрыть
грудь.
Собственно жилище старого грешника Ионы тоже поразило его: сад, как
запущенная борода, еще более разросся и позеленел; кругом его тын и вокруг
красного двора решетка обвалились Самый дом точно совсем присел к земле.
Бакланов толкнул ногой в дверь. Она сначала было покачнулась, потом вдруг
остановилась, зацепившись за перекошенную половицу. В зале сооблазнительная
картина голой женщины все еще висела, но вся была засижена мухами. Бакланов
прошел в соседнюю комнату, в спаленку; там он увидел Иону, совсем плешивого,
с седою, отпущенною бородой, лежащим на грязных подушках, под грязным, худым
одеялом.
Висевшая здесь сооблазнительная картина не была ничем уж и закрыта.
Нарисованный на ней господин, по преимуществу кидавшийся в глаза, кем-то,
должно быть, возмутившимся его позой, был проколот в нескольких местах.
- А! друг сердечный! - воскликнул Иона.
- Что это вы? - говорил Бакланов, садясь около него на стул.
Запах и всюду видневшаеся нечистота были невыносимы.
- Болен! - отвечал Иона хриплым голосом: - без ног совсем.
- Что ж это такое?
- Да вон, дурак доктор говорил, что за девками бегал, а я, Матерь
Божья, никогда не бегал: все ездил.
- Лечиться надо! ничего, пройдет! - утешал его Бакланов.
- Га! - воскликнул Иона: - лечиться надо! Мне есть нечего, Саша, да!
Что вот, спасибо, напротив, старушка, бедная дворяночка, живет, что придет
да уберет около меня, то и есть, Саша, друг мой!
И старик зарыдал.
- Где же ваши люди?
- Люди - да! Где вода весенняя, поищи-ка ее летом! Я было дъяволов их
всех в дворовые в прошлую ревизию припер, и они, как вышло положение, и
разлетелись, как птички Божьи! И ну-ка, Саша, и Марфутка-то ушла. Сколько
тоже жил с ней, не жалел на нее ничего: под конец, что есть, била уж меня, и
то ушла... хоть бы на нее, окаянную, взглянуть перед смертью-то...
И старик снова горько-горько зарыдал.
- Что ж, у вас земля осталась, - вздумал было опять утешить его
Бакланов.
- Возьми у меня ее всю!.. не хошь ли? - прокорми только до смерти.
Бакланов молчал.
- Возьми! - повторил Иона.
- Что же! - произнес наконец тот.
- То-то что же!.. А я за имение-то десять тысяч дал; пятнадцать раз
из-за них, окаянных, в уголовной палате был; чуть на каторгу два раза не
сослали... За что ж меня теперича ограбили совсем как есть?
- Нельзя же Иона Мокеич, для вашего благосостояния пожертвовал
благосостоянием двадцати миллионов. Вы вот недовольны этим, а другие
помещики рады.
- Кто рад-то, кто? - воскликнул Иона. - Подлецы вы, вот что... Язык-то
у вас, видно, без костей, так и гнется на каждое слово. Рады они?.. Вот
предводителишки так рады - жалованье дъяволам дали! И вдруг говорят мне:
"Ты-де, говорят, с земли будешь платить по пятнадцати копеек!". Меня
ограбили, что это такое.
- А предводитель здешний говорит, что все устроил по крестьянскому
делу.
- Все он, все! - отвечал Иона с исказившимся лицом.
- Он говорил, что у него крепостной труд давно заменен наемным, -
продолжал Бакланов.
Ему почему-то приятно было подзадоривать Иону, чтоб он хорошенько
продернул предводителя.
- Как же, - продолжал Иона: - давно уж на винокуренный заводишко
мужиков гоняет, в летнюю пору, за гривенник в день; два раза уж поджигали у
него это вольнонаемное-то заведение. Раз самого-то было в затор толкнули, да
ловок - выскочил!
- Он говорит, что и машинное хозяйство у него давно существует.
- Давно! - отвечал Иона и на это спокойно, хотя злобе его и пределов не
было. - Раз как-то - я еще служил, заехали мы к нему. Стал он нам показывать
свои модные амбары, - гляжу, хлеба ни зерна. Я ему и говорю: "Вели-ка,
говорю, брат, сусеки-то войлоками обить; при батьке твоем крыса с потолка
упадет, все-таки в хлеб попадет, а теперь на голые-то доски треснется,
убьется до смерти, - мне же, земскому чиновнику, придется тело поднимать"...
- Он говорит, что у него на мировом съезде отличный порядок, -
продолжал Бакланов пилить Иону.
- Как же? Отлично! Ха-ха-ха! - захохотал старик диким голосом. - Был я
сударь Александр Николаич, у них, был на этих съездах... столпотворение
вавилонское - и там, я думаю, не подобный шум. Кто что говорит, словно
лошади степные скачут; никто никого не слушает... У нас прежде по крайности
в присутственных местах благочиние было, а тут я омерзение почувствовал...
Посредники эти молокососы: пик-пик тоже!.. Предводителишка врет, по
обыкновению, несет свою околесную, а дурачье-мужичье, брюхо распустивши, и
слушают.
- Что ж в этом особенно худого? - возразил Бакланов.
- Хорошо, хорошо! - продолжал Иона: - а сами, подлецы, себя так не
забывают... "Что, говорят, не придете ли к нам, мужички, на помочь
повеселиться?". Ну как, батюшка, подначальные - совсем как не придут? И
привалят, разумеется, целая тысяча; а у нас-то... Пришиби ты меня, друг
сердечный, лучше!.. По крайности буду мертв и ничего того не буду ни видеть
ни чувствовать...
Говоря последние слова, Иона, кажется, не помнил уж сам себя.
- Ну что ж? К чему так отчаиваться! - сказал ему Бакланов: - я вот
теперь вам немножко помогу, а там и сами станете поправляться, - прибавил он
и подал Ионе Мокеичу двадцатипятирублевую.
- Спасибо! - произнес тот, сначала пожимая только у Бакланова руку. -
Спасибо! - повторил он еще раз с каким-то особенным чувством и вдруг
поцеловал у Бакланова руку и оттолкнул ее потом от себя. - Да! - забормотал
он, опускаясь на постель. - Иона плут, мошенник был, но никогда не думал
нищим быть...
При последних словах у него голос был даже не хриплый, как у
умирающего.
- Ну-с, прощайте! - сказал Бакланов, вставая.
Ему тяжело было более оставаться.
- Прощай! - сказал Иона, как-то чмокнув губами. - Прощай!.. А я теперь
опять один, опять! - произнес он и заревел на весь дом.
Бакланов поспешил уйти и уехать. 18..
Добрый помещик.
В одно из ближайших утр Бакланов лежал в своем кабинете с камином, с
картинами, с мебелью (все это было перевезено из городского дома покойного
отца). Перед ним стоял приказчик, тот самый молодой лакей, живший когда-то с
ним в Москве, а теперь растолстевший и раздобревший до довольно почтенной и
солидной фигуры. Впрочем, лицо его было печально и как бы вырожало, что
звезда его счастья закатывается.
- Что, скажи, любят меня крестьяне? - спрашивал Бакланов.
- Любят-с! - отвечал приказчик.
- Пожалуй, и на волю бы не пожелали?
- Да известно, что есть дураки, - гайгайкают, радуются тому; а который
мужик поумней, так понимает тоже...
- Ну что, скажи, пожалуйста, мир этот ихний?
- Что мир! Не дает тоже спуску никому: теперь уж какой бедный, али
промотавшийся недоимщик не надейся, сбор был, не было денег, так последнюю
овцу со двора стащили да продали.
- А много уж этих поборов-то было?
- Да году еще нет, а уж рубля по три сошло с души... вскочил тоже им
эта забавка-то в копеечку, одному старшине жалованья 200 рублей серебром, он
и сам-то весь того стоит.
- Отчего же не стоит?
- Да оттого, что-с, где вот тоже эта ссора или неудовольствие промеж
помещиком и мужиками, приедет тоже, разговаривает, рассуждает, а толку
ничего из того нет.
- Это так сначала, а после обойдется.
- Нет-с, николи это не обойдется... У нашего вон тоже Кирила сына-то
выбрали в старосты, как батька кучился, ояенно-с!.. "Что-что, говорит,
пятьдесят рублей серебром жалованья положили, мы через это самое мастерство
ваше колесное запускаем, - подороже, поближе сердцу-то нашему всякой
должности".
- Неужели же они не понимают, что это для общей пользы?
- Что ему общая польза-то? Мужик, осмелюсь, сударь, доложить вам, умен
на своем только деле, а что про постороннее судить али разговаривать, он
ничего того не может.
- Пожалуй, старшины эти потом и взяточки начнут побирать?
- Непременно-с! Посредников-то еще теперь маненько побаиваются.
- Ну, а посредники люди все хорошие?
- Молодые все больше господа... Небольшого рассудка, и на речех не так,
чтобы складные... Кто-ж, помилуйте, разве хороший господин, настоящий,
служащий, пойдет в эту должность, на экие неудовольствия. Так сунулись, кому
в другом месте негде уж приткнуться было.
- Это пустяки, я сам знаю, сколько отличных людей тут.
- Попервоначалу так-с! А что после - все вышли, потому самому: видят,
что никакого ладу нет ни с мужиками ни с барами. Пустое это дело, барин,
ей-Богу, так, - заключил прикзчик.
- Ну, скажи, пожалуйста, дворовые у меня не желают ли взять надел
земли?
Приказчик даже вспыхнул от радости.
- Как не желать-с, помилуйте, с великим удовольствием, - отвечал он: -
крестьянам теперь экие милости оказаны, а нам дворовым... два года эти
пройдут, хоть топись совсем... у другого семейство большое, сам дела
настоящего делать никакого не может, другой - старик тоже старый, ветхий.
- Детки прокормят!
- Гм, детки! Нечего нынче, батюшка, никому на деток надеяться... М
...Закладка в соц.сетях
