Жанр: Электронное издание
vzbamore
...оть сколько-нибудь благородно и любить не
захочет!
- О, Бог с вами, что вы, кузина! - перебил ее Бакланов.
- Да, я знаю, вы все думаете: "э, она такая, что от нее сейчас всего
требовать можно... это не то, что наши жены, сестры... она женщина падшая!"
- все это я, друг мой, очень хорошо знаю.
- О, Бога ради, кузина!.. - повторил Бакланов еще раз и во весь
остальной вечер был глубоко почтителен к ней.
- Я у вас буду на этой же неделе, и вообще когда вы только позволите и
прикажете, - сказал он, раскланиваясь при прощаньи.
- Пожалуйста! - повторила ему Софи свое обычное слово.
"Она чудная женщина! Чудная!" - повторял он мысленно всю дорогу. 16..
Начинающееся служение идее.
На другой день, часов в девять вечера, Бакланов подъехал к огромному
генерал-губернаторскому дому.
- Зачем меня звали, и кто у губернатора? - спросил он, входя.
- Дворянство! - отвечал жандарм, снимая с него шинель.
Бакланов пошел. В большой приемной зале он увидел, что за огромным
столом, покрытым зеленым сукном, сидело несколько дворян. Приятель
Бакланова, солидный помещик, со своим печальням лицом, тоже был тут.
Начальник края, с близко придвинутыми с обеих сторон восковыми свечами
и с очками на носу, что-то такое читал.
Около него, по левую руку, стоял красивый правитель канцелярии, а по
правую - сидел губернский предводитель дворянства, мужчина, ужасно похожий
на кота и с явным умилением слушавший то, что читал губернатор.
Бакланову предводитель его уезда указал на место после себя.
- Что это такое? - спросил его Бакланов.
- Речь говорит! - отвечал ему предводитель, указывая головой на
начальника края.
- О чем?
- Крестьян у нас отбирают на волю! - отвечал предводитель, как-то
странно скосив глаза.
- "Господа! - продолжал начальник края, не совсем разбирая написанное:
- русское дворянство, всегда являвшее доблестные примеры любви к отечеству и
в двенадцатом еще году проливавшее кровь на полях Бородина..."
На этом месте старик приостановился.
- Где и я имел честь получить этот небольшой знак моего участия! -
прибавил он, показывая на один из множества висевших на нем крестов.
- "Русское дворянство, - продолжал он снова читать: - свое крепостное
право не завоевало, подобно..."
- "Феодалам!" - поспешил ему подсказать правитель канцелярии.
- "Феодалам, - повторил генерал: - но оно получило его от монаршей
воли, которой теперь благоугодно изменить его в видах счастья и
благоденствия всем любезного нам отечества..."
Начальник края опять остановился, поправил очки и многозначительно на
всех посмотрел.
- "Этот пахарь, трудящийся теперь скорбно около сохи своей, вознесет
радостный взор к небу!" - говорил он и поморщился.
Речь эту, как и все прочие бумаги, ему сочинял правитель канцелярии, и
старый генерал место это находил чересчур уж буколическим. Но правитель
канцелярии, напротив, считал его совершенно необходимым; сей молодой
действительный статский советник последнее время сделался ужасным
демократом: о дворянстве иначе не выражался, как - "дрянное сословие", а о
мужиках говорил: "наш добрый, умный, честный мужичок".
- "Видимое мною на всех лицах ваших, милостивые государи, одушевление,
- продолжал начальник края: - исполняет меня надеждою, что мы к сему святому
делу приступим и исполним его с полною готовностью..."
- Все? - спросил он, остановясь, правителя канцелярии.
- Все-с! - отвечал тот, беря у него бумагу.
Замечаемые однако начальником края одушевленные лица сидели
насупившись, и никто слова не начинал говорить.
Поднялся губернский предводитель.
- Милостивые государи! - начал он, заморгав в то же время глазами, что
ужасно, говорят, скрывало таимые им мысли. - Милостивые государи! Я радуюсь,
что несу звание губернского предводителя в такое великое время. Первое мое
желание - выразить перед престолом монарха ваши чувства радости и
благодарности. Вам, милостивые государи, дана возможность сделать великое и
благодетельное дело для наших меньших братий!.. Дайте адрес! - прибавил он,
торопливо обращаясь к правителю канцелярии.
Тот подал бисерным почерком написанную бумагу. Она стала переходить из
рук в руки, и все, не читав, подписали ее. Бакланов тоже так подмахнул.
- Еще вчера только эту меньшую-то братию, своего лакея, в полиции
отодрал! - сказал ему предводитель его уезда, показывая на губернского
предводителя.
- Ужасная каналья, теперь за крест и чин все продаст! - проговорил
Бакланов.
Губернский предводитель между тем что-то сменил на своем месте.
- Господа! - снова начал он и окончательно закрыл левый глаз: -
обязанности предводителей в настоящее время слишком важны: я полагаю,
следует им положить жалованье.
Лица предводителей просияли, а у дворянства вытянулись.
- Из каких же сумм? - отозвался было солидный помещик.
- Суммы есть! - подхватили в один голос предводители.
Губернский предводитель между тем спешил воспользоваться удобною
минутой.
- По такому расписанию-с, - сказал он: - губернскому предводителю пять
тысяч рублей, уездным по три тысячи рублей и депутатам по две тысячи рублей.
При последних словах у дворянства уж лица повеселели. "Авось попаду в
депутаты и хоть тысчонку-другую сорву", - подумал почти каждый из них.
- Хорошо-с! - раздалось почти со всех сторон.
Губернский предводитель и начальник края пожали друг у друга руку, как
люди, совершившие немаловажное дело.
- До свидания, господа! - сказал последний, обращаясь к прочим своим
гостям: - завтра надо рано вставать, ума-разума припасать!
Все пошли как накормленные мякиной. Каждый чувствовал, что следовало-бы
что-нибудь возразить и хоть в чем-нибудь заявить свои права или интересы, а
между тем никто не решался: постарше- боялись начальства, а молодые - из
чувства вряд ли еще не более неодобрительного - из боязни прослыть
консерватором и отсталым.
В обществе, не привыкшем к самомышлению, явно уже начиналось, после
рабского повиновения властям и преданиям, такое же насильственное и
безотчетное подчинение молодым идейкам. 17..
Сорокалетний идеалист и двадцатилетний материалист.
Бакланов все больше и больше начинал спорить со своим шурином, и всего
чаще они сталкивались на крестьянском деле.
- Что же вас-то так тут раздражает? - спрашивал его Сабакеев.
- А то-с, - отвечал насмешливо Бакланов: - я вовсе не с такою великою
душой, чтобы мне страдать любовью ко всему человечеству; достаточно будет,
если я стану заботиться о самом себе и о семействе, и нисколько не
скрываюсь, что Аполлон Бельведерский все-таки дороже мне печного горшка.
- Печной горшок - очень полезная вещь! - сказал Сабакеев и ни слова не
прибавил в пользу Аполлона Бельведерского.
- Ну да, разумеется, - подхватил Бакланов: - и клеточка ведь самое
важное открытие в мире; смело ставь ее вместо Бога.
- Клеточка очень важное открытие, - повторил опять Сабакеев.
- Да, и Шиллер, и Гете, и Шекспир - ступайте к чорту! Дрянь они, -
продолжал досадливо Бакланов.
- Шиллер, Гете и Шекспир делали в свое время хорошо.
- А теперь на поверхности всего мы с вами, не так ли?
- Нет, не мы, а идеи.
- Желательно бы мне знать, какие это именно? - проговорил Бакланов.
- Идеи народности, демократизма, идеи материализма, наконец социальые
идеи.
- Все это около 48 года мы знали, переживали, и все это французская
революция решила для нас самым наглядным образом.
- Ну, что французская революция! - произнес с презрением Сабакеев.
- А у нас лучше будет, не так ли?
- Вероятно, - отвечал Сабакеев.
- Почва целостнее!.. непосредственнее, чище примем.
- Конечно!
Евпраксия улыбнулась, а Бакланов развел только руками и с обеих
спорящих сторон продолжалось несколько минут не совсем приязненное молчание.
- Вы, например, - продолжал Бакланов снова, обращаясь к шурину: - вы
превосходный человек, но в то же время, извините меня, вы нравственный урод!
- Почему же? - спросил Сабакеев.
Евпраксия тоже взглянула на мужа вопросительно.
- Вы не любили еще женщин до сих пор, - объяснил Бакланов.
Сабакеев немного покраснел.
- А мы в ваше время были уже влюблены, как коты... любовниц имели...
стихи к ним сочиняли...
- Оттого хороши и женились! - заметила Евпраксия.
- Что ж, я, кажется, сохранил еще до сих пор пыл юности.
- Уж, конечно, не идеальный! - ответила Евпраксия.
- Нет, идеальный! - возразил Бакланов: - вот они так действительно
материалисты, - продолжал он, указывая на шурина: - а мы ведь что?..
Поэтики, идеалисты, мечтатели.
- Вот уж нет, вот уж неправда! - даже воскликнула Евпраксия: - они, а
не вы, идеалисты и мечтатели.
- Ты думаешь? - спросил ее брат.
- Да! А Александр чистейший материалист.
- Почему же ты это так думаешь? - спросил ее тот.
- Потому что ты только о своем теле думаешь? - спросил ее тот.
- Вот что!.. так объяснить все можно! - произнес Бакланов, уже
начинавший несколько конфузиться: - ну-с, так как же: угодно вам
перемениться именами? - спросил тот, обращаясь к шурину.
- Не знаю, что вы такое, а я не идеалист! - повторил тот настойчиво.
- Идеалист, идеалист! - повторила ему еще настойчивее сестра.
- Но почему же?
- А потому, что это все то же, как и они в молодости восхищались
стихами, а вы - теориями разными.
- Браво, - подхватил Бакланов.
18.. Обличитель чужих нравов в своих домашних, непосредственных движениях.
На столе горела сальная свечка; в комнате было почти не топлено.
Виктор Басардин сидел и писал новый извет на Эммануила Захаровича.
Он описывал историю сестры и только относился к ней в несколько нежном
тоне: он описывал эту бедную овечку, которая, под влиянием нужды, пала пред
злодеем, который теперь не дает ей ни копейки...
"Во имя всех святых прав человечества, - рисовало его расходившееся
перо: - я требую у общества, чтоб оно этого человека, так низко низведшего и
оскорбившего женщину, забросало, по иудейскому закону, каменьями, а кстати
он и сам еврей и живет в К..., на Котловской улице".
Последнее было прибавлено в виде легонького намека на действительный
случай.
Единственная свидетельница его писательских трудов, Иродиада, все это
время лежала у него преважно на диване и курила папироску.
Виктор, дописав свое творение, потянул исподлобья на нее взор и
несколько поморщился. Ему не нравилась ее чересчур уж свободная поза.
- Иродиада, поди, сними с меня сапоги: ноги что-то жмет! - сказал он,
желая напомнить ей, кто она такая.
- Очень весело! - говорила она.
- Тащи сильней! - сказал ей Виктор.
Иродиада стащила сапог и бросила его с пренебрежением на пол.
- Тащи сильней! - сказал ей Виктор.
- Подите! Силы у меня нет, - отвечала Иродиада.
- Говорят тебе, тащи! Хуже, заставлю, - продолжал Виктор, уже бледнея.
- Как же вы меня заставите? Руки еще коротки.
- А вот и заставлю! - проговорил Виктор и, не долго думая, схватил
Иродиаду за шею и пригнул ее к ноге.
- Тащи! - повторил он.
- Караул! - крикнула было Иродиада.
- Не кричи, а то бить еще буду! - проговорил он и в самом деле другою
рукой достал со стола хлыст.
Иродиада лежала у ног его молча, но сапога не снимала. Так прошло с
четверть часа.
Виктор ее не пускал.
- Ну, давайте, уж сниму! - сказала наконец она и сняла.
Виктор ее сейчас же отпустил. Иродиада опрометью бросилась бежать от
него.
- Чорт!.. дьявол!.. леший!.. тьфу!.. - проговорила она в передней.
Виктор только посмотрел ей вслед, потом, взял шляпу, надел шинель и
пошел к сестре. Главная, впрочем, причина его неудовольствия на Иродиаду
заключалась в том, что он просил у нее перед тем взаймы денег, а она
разбожилась, что у нее нет ни копейки, тогда как он очень хорошо знал, что у
ней есть больше тысячи, которые она накопила, когда была любовницей Иосифа.
- Ты Иродиаду прогони! - начал он прямо, придя к сестре.
Та знала уже о его связи с ней и сначала не обратила было никакого
внимания на его слова.
- Она чорт знает, что про тебя всем рассказывает! - продолжал он.
Виктор хотел придать вид, что он в этом случае оскорбился он за сестру.
Софи сконфузилась и взглянула на брата не совсем спокойными глазами.
- Что же она может про меня рассказывать? - спросила она.
- Во-первых, как ты хотела за Бакланова выйти замуж и как тот тебя
прибил, - говорил Виктор.
- О, вздор! - воскликнула Софи.
Ее красивые ноздри начинали уже раздуваться.
- Рассказывала еще...
- Перестань, Виктор! - прикрикнула на него Софи.
Иродиада, во время нежно-любовных сцен, в самом деле, многое ему
порассказала.
- Я ей откажу, - проговорила Софи прерывающимся от досады голосом.
- Нет, ее прежде надобно обыскать... Она, я думаю, у тебя денег
наворовала... я сначала ее обыщу да деньги у нее отберу!.. - бил Виктор
прямее в цель.
- Нет, пожалуйста! Я только прогоню ее и больше никаких с ней
объяснений не желаю иметь, - сказала Софи.
Она боялась, что Иродиада еще больше наплетет на нее.
Виктор, по своему обыкновению рассердился и на сестру.
- Обе вы, видно, Даха Парахи не лучше! - проговорил он и стал
прощаться.
Софи сделала вид, будто этих последних слов не слыхала.
- Иродиада! - крикнула она после его ухода.
Та вошла к ней с довольно покойным видом.
- Ты беспрестанно куда-то уходишь; я вижу, что тебе служба у меня
неприятна, а потому можешь искать себе другого места, - сказала ей Софи.
Иродиада, слышавшая, что Виктор был у сестры, почти ожидала этого.
- Что ж, мне не на улицу же сейчас итти и выбросить себя! - сказала она
дерзко.
- Ты можешь еще жить у меня; только я услуги твоей больше не желаю.
Иродиада на это усмехнулась.
- Не раскайтесь! - пробормотала она себе под нос.
- Что такое? - спросила ее Софи.
- Не раскайтесь! Найдите еще другую такую, которая так бы вам служила,
как я, - сказала вслух Иродиада и, хлопнув дверью, ушла.
Затем, собрав все свои вещи, перетащила их из горницы в баню. 19..
Израильтянин и русский.
В своем роскошном кабинете Эммануил Захарович, в очках, с
густо-нависшими бровями, озабоченно рассматривал наваленные на столе книги,
бумаги, письма, счеты.
Перед ним стоял рыжеватый, худощавый мащанин, тоже один из его
поверенных и молокан по вере.
- Сто зе такое с ним? - спращивал с досадой Эммануил Захарович.
- Бог их знает-с! - отвечал поверенный, пожимая плечами. - Изволили
приехать домой... затосковали... хуже, хуже, так что за доктором послать не
успели.
Эммануил Захарович сделал грустное и печальное лицо.
- Отцего зе могло быть? - повторил он.
Поверенный стоял некотрое время в недоумении.
- До свадьбы своей они гуляли, значит, с горничной госпожи Леневой.
- Н-ну?
- Ну, и как люди вот их тоже рассказывают: опять начали свиданье с ней
иметь-с.
- Сто зе из того?
- Да то, что как есть тоже наше глупое, русское обыкновение:
приворотить его снова не желала ли к себе, али, может, и так, по злости,
чего дала.
- Ну, так взять ее и сазать в острог.
- Нет, уж сделайте милость! - отвечал поверенный с испуганным лицом: -
она и допреж того, изволите знать, болтала; а тут и не то наговорит, коли
захватят ее. Изволите вот прочесть, что пишут-то!
- Ну, цитай, сто писут! - произнес сердито Эммануил Захарович.
Сам он несовсем хорошо разбирал письменную русскую грамоту.
Поверенный взял со стола письмо, откашлянулся и начал читать его.
"Ваше высокостепенство, государь мой, Эммануил Захарович!
"Так, как будучи присланный от вас Михайла очень пьянствует, стал я ему
то говорить, а он, сказавши на это, что поедет в К... я ему делать то
запретил; он вчерашнего числа уехал секретно на пароходе "Колхида" к барину
своему, г.Басардину, как говорил то одному своему знакомому другу армянину,
который мне то, будучи мною уговариваем, открыл за 5 руб. сер.
"Переговоры же о том шли через какую-то девицу Иродиаду, которая, надо
полагать, была его любовница, о чем вашему высокостепенству донести и желаю
и при сем присовокупляю, что на цымлянское..."
Дальше поверенный не стал читать.
- Ну, взять его, как приедет "Колхида"... Я плацу им деньги... Сто зе?
Пускай берут! - проговорил Эммануил Захарович.
Поверенного при этом точно передернуло.
- Нет-с, и этого нельзя! Теперича Иосиф Яковлевич жизнь кончили... Я,
значит, один в ответе и остался... - сказал он.
- Ницего я не знаю, ницего! - возразил Эммануил Захарович, отстраняясь
руками.
- Ваше степенство, - начал поверенный: - слов Иосифа Яковлевича тоже
слушались мы, все равно, что от вас они шли...
- И не говорите мне, не знаю я ницего того! - перебил опять Эммануил
Захарович, зажимая уши.
Поверенный вздохнул.
- Маленького человека погубить долго ли... Хорошо, что тогда
поостерегся, - через другого, а не сам дело делал: теперь хоть увертка есть.
Никаких бы денег, кажись, не взял в этакое дело влопаться.
- Ну, молци, позалуста, без рассуздений! - прикрикнул на него Эммануил
Захарович.
- Спина-то, ваше степенство, своя-с, за неволю рассуждать начнешь: не
вас, а нашу братью на кобыле-то драть станут.
- Молци! - прикрикнул на него еще раз Эммануил Захарович: - грубый
народ... музик!
Поверенный замолчал, но по-прежнему оставался с мрачным лицом.
Эммануил Захарович принялся снова разбирать и рассматривать бумаги.
- Подайте зе это ко взысканию! - сказал он, подавая поверенному заемное
письмо.
Тот с удивлением посмотрел на него.
Заемное письмо было на имя Софьи Леневой в 25 тысяч рублей серебром. 20..
Разные взгляды на общественное служение.
В газете "Петербургское Бескорыстие" было с благородным негодованием
напечатано:
"Скажите, отчего в директоры акционерных компаний выбираются люди, не
специально знакомые с делом, а по большей части графы и генералы? Откуда и
каким образом могли у акционеров явиться подобные аристократические вкусы?
Зачем они позволяют этим господам говорить себе в собрании дерзости, и из
каких наконец видов благополучия допускается, что главный директор компании
"Таврида и Сирена", сам начальник края, производит разработку каменного угля
у себя в имении, который стоит таким образом обществу вдвое дороже, чем
привезенный и купленный из Америки? (См. отчет общества за 1859 г. и
американскую газету "Herald")".
Строк этих достаточно было, чтобы начальник края, ни с кем не
переговорив и не посоветовавшись, стукнул по столу два раза линейкой.
Вошел адъютант.
- полицеймейстера мне-с! - произнес начальник края, по-видимому,
спокойно.
Адъютант ушел.
Начальник края, будучи не в состоянии удержаться, продолжал одним
глазом заглядывать в продолжение статьи.
Там Бог знает чего уж не было наговорено. Говорили, что "на Солдатской
пристани, для житья чиновников, на деньги акционеров, построен целый
городок".
И в самом деле это было так!
"Машина, выписанная для паровой мельницы, не входила в само здание, так
что или ее надо было ломать, или здание".
И то была правда.
Гневом и горестью исполнялось сердце старика.
полицеймейстер наконец явился.
- Где здесь живет некто Басардин? - спросил генерал каким-то
таинственным голосом.
- Живет-с! - отвечал полицеймейстер.
- Взять его сейчас в часть и произвести у него в доме обыск.
- Это, верно, ваше превосходительство, по случаю акционерной статьи...
- начал было полицеймейстер.
- Да-с!
- Статью эту, ваше превосходительство, писал Никтополионов.
- Пожалуйста, без возражений!.. Я и в тот раз по вашим стопам шел, да
недалеко дошел.
О том, что виновником прошлой статьи был Виктор Басардин, начальник
края узнал от Эммануила Захаровича.
- Извольте произвести строжайшее следствие! - заключил он.
- О чем-с?
- О чем? - крикнул генерал. - Вы спрашиваете меня: о чем? Человек пишет
на честных людей пасквили, человек подрывает общественный кредит, и вы
преспокойно говорите: "о чем"? Полковник! Вы служить после того не можете!
Полковник поклонился и прямо отправился к исполнению возложенного на
него поручения.
Виктор в это время только было засунул свою, известную нам статью, в
конверт, чтоб отправить ее для напечатания в журнал, как вбежала к нему
впопыхах нанимаемая им кухарка.
- Батюшка, Виктор Петрович, - сказала она: - полицеймейстер с солдатами
пришел.
Виктор побледнел. Но полицеймейстер входил уже в комнату и прямо
устремился к письменному столу.
- Письмо!.. - проговорил он, тотчас же беря конверт и распечатывая его.
- Но как вы можете чу4жие письма... - возразил было Виктор.
- Могу, - отвечал полицеймейстер. - Это уж об родной сестре сочинили, -
прибавил он, прочитав и передавая письмо жандармскому офицеру.
Затем начался обыск.
Виктор ходил за всеми, как потерянный.
- "Колокол"!.. - произнес мрачным голосом жандармский офицер.
- Откладывайте! - сказал ему полицеймейстер.
- Ненапечатанные русские стихотворения, - продолжал офицер.
- Какие это? - спрашивал полицеймейстер.
- Да я не знаю-с! "О, ты, Рылеев, друг..." - прибавил он, пробежав
первый стих.
- Откладывайте! - сказал полицеймейстер.
- Еще стихотворение: "Буянов, мой сосед", - произнес жандармский
офицер.
- Откладывайте! - сказал полицеймейстер.
- Картины голых женщин, - продолжал жандарм.
- Тоже! - повторил полицеймейстер и потом, обратившись к Басардину,
прибавил: - Я думал, что вы молодой еще очень человек, а уж по лицу-то,
видно, собрались с годками... Стыдно... очень стыдно...
- Но, скажите, что же я сделал? - говорил Басардин, стараясь
улыбнуться, но в сущности совершенно упав духом.
- Сами понимаете, я думаю... не маленькие... Собрали бумаги? - спросил
полицеймейстер у жандарма.
- Собрал-с!
- Ну, поедемте и вы! - прибавил полицеймейстер Виктору: - в часть вас
свезу. Велите себе принести матрац, что ли: у нас ничего там нет!
- Как в часть?.. Это... это... - говорил Виктор: - это уже подло! -
возразил он наконец.
- А пасквили писать благородно? - спросил его полицеймейстер.
- Это я писал для пользы общества, - объяснил Басардин.
- А я вас для пользы общества сажаю в часть... Вы так понимаете, а я
иначе!
- Это чорт знает что такое! - говорил Басардин, садясь с
полицеймейстером на пролетки.
- Не чорт знает, а только то, что эта общественная польза - вещь очень
многообразная! - объяснил ему полицеймейстер. 21..
Новый обличитель.
Около К... буря страшно шумела. Ветер, казалось, хотел сорвать флаги и
флюгера с крепостных башен. У обрывистого берега валы бились и рассыпались о
каменный утес.
Впереди хоть бы капля света, и только дул оттуда холодный ветер; но вот
вдали, в бездне темноты, мелькнули две светящиеся точки, скрылись было
сначала, но потом снова появились и не пропадали уже более.
Это шел пароход "Колхида". Пассажиров было немного: муж с женой,
сидевшие на палубе и завернувшиеся в одну кожу, чтобы спасти себя от
брызгавшей на них воды, а у самой кормы, в совершенной темноте, стоял
высокий мужик, опершись на перила и глядя в воду.
Матросы заботливо бегали по палубе.
Ветер начинал дуть порывистее и сильнее.
На носу засветил фальшфейер.
С видневшегося маяка ответили тем же.
Мужик спросил проходившего мимо матроса:
- А что, служба, не далече до города?
- Да вон! - отвечал тот, указывая на довольно близкие огни.
- А это таможенная коса? - спросил опять мужик, указывая на огонь,
мелькавший вдали от прочих.
- Да, отвечал матрос, уходя от него.
Вслед затем мужика как бы не бывало на палубе.
- Что такое в воду упало? - спросил капитан со своей вышки.
- Кто свалился? - повторил он еще раз и уж строго.
- Мужик, надо быть, ваше благородие.
- Спустить катер! - скомандовал капитан.
Несколько матросов бросились и стали спускать его, но лодка не шла.
- Спускайте скорей! Разорву вас, как собак! - кричал с вышки капитан.
- Нейдем, ваше благородие, блоки совсем не смазаны!
- Я вам дам, чортовы дети! - кричал капитан.
Лодку наконец спустили, и человека четыре матросов соскочили в нее.
- А на смазку-то, я сам видел, в отчетах сказано, что употребляется по
3.000 руб. сер. в год! - объяснил прозябнувий супруг своей супруге под
кожей.
Они, видно, были из несчастных акционеров, а потому ничего больше уж и
не сказали, а еще крепче прижались друг к другу.
Матросы в лодке сначала проехали по прямой линии от парохода к берегу,
потом заехали вправо. Ничего не видать, кроме пенящихся волн.
- Чорт найдет его! - проговорил один из них.
- Да что его угораздило? Пьян, что ли, был? - спросил другой.
- Нет, чай, надо быть, нарочно! - объяснил третий.
- Где ж тут ловить-то его... Поди, чай, засосало под пароход, и плывет
под кормой.
- И пил же он, паря, на пароходе-то шибко.
- Пил?
- И, Господи! Маркитант сказывал, рублев на двадцать он напил у него...
Заберите-ка однакоже влево! - заключил матрос, но и влево ничего.
- На пароходе, робята, ну его к праху, где тут сыщешь! - сказали почти
все в один голос и поехали на пароход.
Мужик между тем был недалеко от них и, при их приближении, только
нырнул в воду и вынырнул потом далеко от них. Подплыв к косе, он стал на
ноги. Тут ему было всего по пояс. Он не пошел прямо на берег, а стал
обходить всю косу кругом; на том месте, где и подъезду не было, ухватился за
камень, стал взбираться, как кошка, на утес и только по временам ругался.
- Все рученьки-то, дьявол, раззанозил каменьями этими... Ну, поехала,
лешая! - говорил он, когда нога его случайно скользила и опускалась. - Как
итти-то в этой мокроте? - прибавил он, став наконец на вершину скалы и
осматривая свой костюм.
- Ну, чорт, велика барыня, - заключил он и пошел.
...Закладка в соц.сетях
