Жанр: Электронное издание
vzbamore
...е.
- Доктора бы скорей, доктра, - повторял Бакланов.
Ему наконец стало жаль своей бедной жертвы.
"Что если она умрет! Я сам не перенесу этого! Она мне день и ночь
станет представляться!" - мелькнуло в его голове, когда он уходил к себе в
кабинет.
Доктор приехал.
Евпраксия, с встревоженным лицом, ходила за ним.
- Горячка у ней, и очень сильная. Она, должно быть, или простудилась,
или с ней было какое-нибудь нравственное потрясение, - говорил тот.
- Ничего не было, решительно, - уверяла его Евпраксия.
- Есть за жизнь опасность, - говорил доктор.
Евпраксия еще больше побледнела.
Бакланов продолжал сидеть в кабинете.
На другой день Казимире стало еще хуже.
Евпраксия от нее не отходила. Старший мальчик, никак не хотевший ни с
кем быть, кроме своей милой нянюшки, все просился к ней в комнату.
Мать взяла его к себе на руки и сидела с ним около больной.
Бакланов совершенно притих в своем кабинете: горесть его в эти минуты
была непритворная.
В продолжение недели Евпраксия не пила, не ела и все сидела около
Казимиры, брала ее за руку, успокаивала ее, когда та, остававшаяся по
большей части в беспамятстве, начинала метаться.
На седьмой день доктор сказал, чтобы больную исповедали и причастили.
Послали за католическим священником.
У Бакланова посинели ногти, когда он услыхал звон колокольчиков,
которыми звенели мальчики, входя в комнату умирающей.
Уходя и прощаясь, ксендз лукаво и сурово посмотрел на Бакланова.
В ночь Евпраксия вошла в кабинет своего мужа с встревоженным лицом.
- Она, кажется, кончается, - сказала она всхлипывающим голосом.
- А! - зарыдал Бакланов на весь дом.
- Чтой-то, помилуй, - стала его успокаивать Евпраксия.
- О, она чудная женщина! - кричал Бакланов. - Мы неправы против нее, -
о-о-о!
- Перестань, друг мой, - говорила Евпраксия, садясь возле него. - Чем
же мы против нее неправы? Мы ее любили, а теперь будем молиться за нее.
- Нет, она не простит нас, нет! - рыдал Бакланов.
- Она и не сердится на нас; напротив... Пойдем к ней!
И Евпраксия почти насильно ввела мужа в комнату больной.
В головах у той стоял уже образ с зажженною свечой.
Евпраксия, в белом платье, страдающая, но спокойная, подошла к
Казимире, положила ей на грудь руку, потом показала на что-то глазами
горничной.
Та подала ей домашний требник.
Евпраксия сама начала читать отходную.
Бакланов осмелился выглянуть из-за нее на умирающую. Та в эту самую
минуту вдруг начала дрожать, дрожать всем телом.
Горничная стала было ее одевать.
- Не нужно уж! - сказала Евпраксия.
Через минуту Казимиры не стало.
Бакланов в ужасе убежал опять в свой кабинет и бросился вниз лицом на
диван.
Он только всего один раз, и то проходя случайно по зале, увидел
Казимиру, с обвалившимся лицом и с закрытыми глазами, лежавшую на столе в
белом платье и с цветами на голове. Ему показалось, что она опять насмешливо
улыбается, как бы желая тем сказать: "Что, рады? Довели до гроба!".
Все это неигладимо врезалось в его воображении.
Ночи, пока покойница была в доме, он спал не только в жениной комнате,
но даже на одной кровати с нею, и даже лежал постоянно к стене, точно
прячась за нее.
Через несколько дней он и сам наконец заболел.
Евпраксия просто не помнила себя, однако так же неутомимо, как за
Казимирой, ходила и за больным мужем. 11..
Собрание обличительных сведений.
Виктор Басардин, в своей небольшой квартирке, сидел на диване и
разговаривал с Иродиадой, которая тоже сидела около него и даже склонив к
нему голосу на плечо.
Девушка эта, придя к нему после описанного нами свидания, без всякой
борьбы сделалась его любовницей и теперь каждый вечер бегала к нему.
Не столько связанные любовью, сколько чем-то более серьезным, они все
толковали между собою.
- Она при мне-с говорила ему!.. "Что, говорит, что еще мне ему
делать!.." - объясняла Иродиада.
- Ну ладно, хорошо!.. хорошо!.. - произнес Виктор, кусая себе ногти.
- Вы, барин, как бы Михайле паспорт, али бы вольную, что ли дали, он
все бы вам порассказал.
- Я готов!
- Две тысячи целковых они тогда этому человеку и передали через него.
- Какими, канальи, кушами помахивали!
- Да-с! А что бухгалтер-то, в остроге сидючи, прямо говорил: "я,
говорит, все опишу"... Как тоже вот теперь в кабаках, убьют человека,
ограбят его, - половину целовальник оставит у себя, а половину в откуп
пришлет-с; или теперь вещи какие кто украдет - все туда-с, деньгами чистыми
и выдают.
- Чистыми деньгами? - спросил Виктор, не могший, кажется, слышать слово
"деньги" без нервного раздражения.
- Известно уж, - отвечала Иродиада: - вещь теперь стоит денег, а за нее
дают копейки какие-нибудь. Сам управляющий - чу! - иногда и сортировал. Это,
говорит, на пароходе отправить за границу, а это, что подешевле, в степь
отправить продавать.
- Ты ведь жила с ним? - спросил Виктор.
Иродиада усмехнулась, а потом прибавила со вздохом:
- Немало тоже, грешница, потерпела из-за этого.
- Отчего же?
- Противен он мне очень был... не русский человек, известно...
И Иродиада при этом обняла и даже поцеловала Виктора.
- Тогда, как наш Александр Николаич принялся было за это дело, что у
них переполоху было!
- Переполоху?
- Да-с!.. Михайлу-то они допрежде всего в степь отправили, а тут Мозер
сам уж ездил туда, и упросили, чтоб он на Кавказ ехал... Тот мне писал
оттуда.
- Писал? - повторил Виктор.
- Да!.. "Что ежели теперича, говорит, они мне тысячи целковых не
пришлют, я все дело начальству расскажу". Я говорила тогда Мозеру об этом.
- А письмо это цело у тебя?
- Цело-с!
- Ты мне покажи его.
- Слушаю-с. Чтобы, барин, мне только самой как тут не попасться.
- Вот вздор! Пусти-ка однако!.. - проговорил Виктор, освобождаясь из
объятий Иродиады и подходя к письменному столу.
Тут он засветил свечу, развернул свои бумаги и начал писать.
Оставшись одна на диване, Иродиада начала зевать.
- Да подите сюда, что вы тут делаете? - говорила она несколько раз
Виктору.
- Отвяжись! - отвечал он ей на это сердито и продолжал заниматься.
Занимался он часов до двух утра. Он тер себе при этом лоб, грыз перо,
ногти и вообще, как видно, углублен был в серьезное дело. 12..
Провинциальная гласность.
На наш город нежданно и негаданно упало невиданное до сего явление.
В одной из издаваемых для умственного бы, кажется, развлечения газеток
была напечатана статья:
"В Китае, в городе Дзянь-дзинь-дзю, жил большой господин Захар
Эммануилович Лянь-линь-лю. Владел он миллионами бочек настоящей рисовой
водки и миллионами рублей чистого золота. Украли у этого господина книгу, а
книга была знатная: записывались в ней все имена великие,
высокопревосходительные, кому сколько от большого барина Захара
Эммануиловича большим барам превосходительным было дано.
"Как эту книгу достать?
"Достали они злого человека, дали они ему денег тьму-тьмущую и булатный
нож, и убил тот человек того волшебника, который книгу ту хранил, среди
белого дня, и засыпал большой барин Захар Эммануилович его могилушку
деньгами крупными, непроглядными, все бумажками сторублевыми, и никто-то
сквозь их стену плотную не видал и не слыхал, только видала все это красна
девица, рассказала она ясну соколу, а у сокола глаз зоркий, голосок звонкий,
пропел он эту сказку на весь Божий мир и не знает, понравилась ли она
жителям города Дзянь-дзинь-дзю, а если не понравилась, так он и другую
пропоет".
О статейке этой благообразный правитель канцелярии почему-то счел за
нужное доложить начальнику края.
- Ну-с, читайте! - произнес тот на первых порах довольно равнодушно.
Правитель канцелярии начал, но на половине голос ему изменил.
- Тут такие выражения!.. - проговорил он.
- Дайте мне! - сказал генерал и, со свойственною его званию храбростью,
дочитал, но однако сильно побледнел.
- Что же это такое? Что такое? - спрашивал он, все возвышая и возвышая
голос. - Что же это такое? - крикнул наконец он и заскрежетал зубами. - Я
государю императору моему буду жаловаться! полицеймейстера мне!
Правитель канцелярии, с наклоненною головой, поспешил быстро выйти.
Начальник края остался в положении человека, которого сейчас только
треснули по голове.
В кабинет к нему тихо вошла было его супруга, прелестнейшая
великосветская дама, и начала свое обычное приветствие:
- Здравствуй, папаша!..
Но начальник края вдруг свирепо взглянул на нее.
- Подите, подите! - закричал он и замахал неистово руками.
Начальница края остановилась в дверях на несколько минут.
- Подите вон, не надо вас, не надо! - кричал между тем супруг.
Начальница края в самом деле сочла за лучшее уйти от сумасшедшего.
Явился полицеймейстер, тоже слышавший уже об несчастье и тоже бледный.
- Это вы видели?.. Видели? - говорил начальник края, тыча в нос ему
бумагою. - Кто же эти превосходительные?.. Я, что ли, я?
- Служить уж, ваше превосходительство, становится невозможно! -
произнес полицеймейстер.
- Нет-с, возможно! - закричал генерал: - возможно, кабы вы не такой
были вислоух! Кто это писал? Вы начальник полиции, вы должны знать все.
- Кому писать, ваше превосходительство? Кроме Никтополионова,
некому-с... Это вчера ведь еще пришло-с... Он при всем клубе читал и хохотал
и потом ездил по всем домам.
- А! - произнес, протянув, начальник края: - я его посажу в острог! -
прибавил он, как бы больше советуясь с полицеймейстером.
- Да что же, помилуйте, - отвечал тот: - теперь он служит в обществе,
разве можно таких людей держать? Плутует, мошенничает и с дровами и в приеме
багажа... На рынке даже все вон торговцы смеются.
- Нет, он у меня не будет тут служить, не будет! - кричал начальник
края: - попросите ко мне кого-нибудь из моих товарищей-директоров.
полицеймейстер поехал за директором.
Начальник края стал ходить по своему кабинету.
- Так вот какие у меня гуси завелись, вот какие! - говорил он, зачем-то
раскланиваясь перед каждым своим окном.
Приехал директор, пожилой и чрезвычайно, должно быть, скромный и
молчаливый мужчина.
- Господа! Между нами есть подлец! - начал ему прямо начальник края.
Директор как бы сообразил и ничего не нашел возразить против этого.
- Вот-с! - продолжал начальник края и подал ему листок газеты.
Директор прочел, и ему, кажется, понравилось прочитанное; но он нашел
однако нужным покачать с грустною усмешкою головой.
- Это писал-с Никтополионов, наш подчиненный, - объяснил начальник
края.
Директор все продолжал молчать: он не любил говорить пустых слов.
- Кто его определил к нам? - спросил начальник края.
- Вы сами, ваше превосходительство, - проговорил наконец директор.
- Но я человек!.. Я могу ошибиться!.. Отчего же было не предостеречь
меня! - кричал начальник. - Стыдитесь, господа, стыдитесь! - продолжал он
уже с чувством: - что между нами есть такие мерзавцы... Чтобы не было его на
службе, не было...
- Хорошо-с, можно будет удалить, - произнес директор довольно покойно.
- Да не "хорошо", а сейчас надо это сделать!.. сию секунду!.. - кричал
начальник.
- И сию секунду можно-с, - сказал директор и, приехав в правление, в
самом деле сейчас же написал журнал об удалении Никтополионова.
Безумцы! Они и в голове не имели, какого нового и серьезного врага
наживали себе. 13..
Сетование израильтян.
В тот же день вечером, в клубе, Эммануил Захарович и Иосиф Яковлевич
преспокойно сидели и играли в карты; своим равнодушным видом они старались
показать, что наделавшая в городе столько шума статейка нисколько до них не
относится, но не так на это дело смотрел Никтополионов.
Узнав о своем удалении, он, как разьяренный тигр, приехал в клуб.
- Эй, вы, язи-вази, это что такое? - подлетел он прямо к Эммануилу
Захаровичу.
Тот протянул на него длинный и несколько робкий взгляд.
- Там на вас чорт знает кто что пишет, а вы на меня, - продолжал
Никтополионов.
- Сто мы на вас? - сказал Эммануил Захарович, в самом деле ничего не
знавший.
- Да кто же? Меня вон из службы вытурили, - отвечал с пеной у рта
Никтополионов. - Они там убийства делают, людей режут, - продолжал он без
всякой церемонии, обращаясь ко всей компании, собравшейся в довольно
значительном количестве около них: - а я стану писать на них.
- Сто зе это такое вы говорите? - произнес, бледнея, Эммануил
Захарович.
- Писать!.. - повторял ничего уже не слышавший Никтополионов. - Да
ежели бы что вы мне сделали, так я прямо палкой отдую.
- Вы не мозете меня дуть! - вспетушился наконец Эммануил Захарович.
- Нет, могу! - возразил ему Никтополионов: - я еще прапорщиком вашему
брату рожу ляписом смазывал... Стану я тут на них писать!
- При меня ницего зе не написано, - сказал Эммануил Захарович.
- Нет, написано, врешь! Только не я писал... Я писать не стану, а
доказывать теперь буду.
- И доказывайте! позалуста, позалуста! - отвечал ему гордо и злобно
Эммануил Захарович.
- И докажу, погань вы проклятая! - заключил вслух Никтополионов и уехал
куда-то в другое место браниться, вряд ли не к самому начальнику края.
Эммануил Захарович, весь красный, но старающийся владеть собою, стал
продолжать играть. Иосиф Яковлевич тоже играл, хоть и был бледен.
Кончив пульку, они, как бы по команде, подошли друг к другу.
- Ну, поедемте зе! - сказал один из них.
- Ja! - отвечал другой.
В карете они несколько времени молчали.
- Вы слысали, сто он сказал? - начал Эммануил Захарович.
- О, зе ницего-то, ницего! - отвечал Иосиф.
- Кто зе писал-то? - спросил Эммануил Захарович.
- О, это зе узнать надо! - отвечал Иосиф. - Я зе знаю одного
целовека... Он зе говорил мне про Михайлу.
- Гм! - отозвался Эммануил Захарович.
- Теперь зе я знать буду, к какому целовеку тот ходит. Тому целовеку
он, знацит, говорил, и тот писал!
- Гм! - промычал Эммануил Захарович.
Далее они ничего не говорили, и только, когда подъехали к крыльцу,
Эммануил Захарович признес:
- Зить нынце нельзя, зить!
- Нельзя, нельзя! - подтвердил с чувством и Иосиф. 14..
Новая радость из Петербурга.
Бакланов, заболевший после смерти Казимиры горячкой, начал наконец
поправляться.
Последнее время к нему беспрестанно стали ездить местные помещики. Они
запирались в кабинете, толковали что-то такое между собой.
К Евпраксии тоже около этого времени приехал брат ее, Валерьян
Сабакеев, широколицый молодой человек с голубыми глазами и похожий на
сестру. Он перед тем только кончил курс в университете.
Однажды их обоих позвали к Бакланову в кабинет. Там сидел гость,
помещик, солидной и печальной наружности мужчина, но, должно быть, очень
неглупый.
Евпраксия и молодой Сабакеев вошли и сели.
Бакланов был очень худ и в заметно раздраженном состоянии.
- Ты знаешь, - начал он, обращаясь к жене: - прислан манифест о
составлении по губерниям комитетов об улучшении быта крестьян.
- Нет, - отвечала Евпраксия совершенно спокойно.
- Я думаю, не об улучшении, а просто об освобождении! - вмешался в
разговор Сабакеев.
- Да-с, прекрасно! - подхватил Бакланов. - Но что же нам-то дадут?..
Заплатят ли, по крайней мере? - обратился он более к помещику.
- Вероятно, что-нибудь в этом роде будет, - отвечал тот.
Лицо Бакланова горело.
- Но как же "вероятно"! Это главное!.. Нельзя же разорять целое
сословие.
- Нельзя разорять только рабочую, производительную силу, - вмешался в
разговор Сабакеев: - а что такое "сословие" - это даже понять трудно.
- Тут пострадает-с не одно сословие, - возразил ему помещик: - а все
государственное хозяйство, потому что парализуются большие землевладельцы.
- Чем же?
- Да тем, что мы должны будем запустить наши поля.
- Кто ж вас заставляет? Наемный труд всегда выгодней! - сказал с
насмешкой Сабакеев.
- Нет, не выгоднее! - перебил его с азартом Бакланов: - у меня вот,
например, в именьи вы за сто рублей в месяц не наймете мужика: его и теперь,
каналью, только силой держать около земли, а тут все уйдут в Питер эти вот
замочки какие-нибудь делать, стены обойками оклеивать, в сущности
пьянствовать.
- Не у одних у вас, а везде, - подхватил помещик: - мужик, как узнает,
что он нужен, так цены себе не уставит.
- И прекрасно сделает! - произнес негромко Сабакеев: - по крайней мере,
хоть поздно, но зплатят ему за старый гнет.
- Да ведь-с это и на нем самом отразится! - сказал помещик. - Мы не в
состоянии будем обрабатывать столько, сколько прежде обрабатывали, а мужики
у себя тоже не прибавят; значит, прямо будет убыток в труде.
- А и чорт с ним, - произнес Сабакеев.
Помещик усмехнулся.
- Как чорт с ним! Хлебом у нас держится и заграничная торговля, хлеб
нужен и войску, и на винокуренные заводы, и в города, - все это должно,
значит, потрястись.
- Сначала, может быть, поколеблется, но потом образуются большие
общинные хозяйства.
Бакланов, все время едва сдерживавший себя от досады, , наконец не
вытерпел.
- То-то-то! - воскликнул он: - на общину надеется! О, молодость
неопытная и невинная!
- Община вздор-с! - произнес и помещик.
- Как вздор? - сказал, в свою очередь, Сабакеев, немало тоже
удивленный.
- А так... Евпраксия Арсентьевна! - продолжал Бакланов, обращаясь к
жене: - нам ваш брат, может быть, не поверит; скажите ему, что наш мужик
ничего так не боится, ни медведя ни чорта, как мира и общины.
- Да, они все почти желают иметь хоть маленькую, но свою собственность,
- подтвердила та.
- Очень дурно, - отвечал Сабакеев: - если наш народ разлюбил и забыл
эту форму.
- Да ведь эта форма диких племен, поймите вы это! - кричал Бакланов: -
но как землю начали обрабатывать, как положен в нее стал труд, так она
должна сделаться собственностью.
- Мы имеем прекрасную форму общины, артель, - настаивал на своем
Сабакеев.
- Гм, артель! - произнес с улыбкою помещик: - да вы изволите ли
знать-с, из кого у нас артели состоят?
- Для меня это все равно! - сказал Сабакеев.
- Нет, не все равно-с! Артель обыкновенно составляют отставные солдаты,
бессемейные мужики, на дело, на которое кроме физической силы ничего не
требуется: на перетаскиванье тяжестей, бегать комиссионером, а хлебопашество
требует ума. Я, например, полосу свою трудом и догадкой улучшил, а пришел
передел, она от меня и отошла, - приятно ли это?
- Может быть, и неприятно, но спасает от другого зла, от пролетариата.
- Да ведь пролетариат является в государствах, где народонасерение
переросло землю; а у нас, слава Богу, родись только люди и работай.
- Мы наконец имеем и другие артели, плотников, каменщиков, -
присоеденил, как бы вспоминая, Сабакеев.
- Что за чорт! - воскликнул, пожимая плечами, Бакланов: - да это разве
общинное что-нибудь?.. Они все наняты от подрядчика.
- У которого они, кроме того, всегда еще в кабале; хуже, чем в
крепостном праве, - присовокупил помещик.
- Общину наш народ имел, имеет и будет иметь, - сказал уверенным тоном
Сабакеев.
- Ваше дело! - произнес помещик.
- Ведь вот что бесит, - говорил Бакланов, выходя из себя (от болезни он
стал очень нетерпелив): - Россия решительно перестраивается и управляется
или вот этаками господами мальчиками, или петербургскими чиновниками,
которые, пожалуй, не знают, на чем и хлеб-то родится...
Помещик потупился, а Сабакеев покраснел. 15..
Бедное существо.
У Софи происходила сцена: к ней вдруг приехал Эммануил Захарович, в
одно и то же время красный и зеленый.
- Я зе делал для вас все, а на меня зе писут! - закричал он на Софи.
- Что вы? - возразила ему та.
- Писут, сто я целовека убил.
- Кто на вас пишет? - спросила Софи.
- Вас зе брат писет... Я в острог его сазать буду.
В припадке гнева, Эммануил Захарович и не заметил, что Басардин был у
сестры и сидел в соседней комнате. При последних словах его, Виктор вышел.
- Поди, он кричит на меня за тебя, - сказала ему Софи.
- Как вы смеете кричать на сестру мою? - придрался Виктор к первому же
слову.
- Я не крицу. Вы зацем писете на меня? - отвечал Эммануил Захарович,
попячиваясь.
- Я вас спрашиваю, как вы смеете кричать на сестру мою? - говорил
Виктор, хватая Эммануила Захаровича за галстук. - Сейчас тысячу целковых
давайте, а не то в окно вышвырну! - кричал он и в самом деле потянул
Эммануила Захаровича к окну.
- Сто зе вы делаете! - кричал тот, отпихиваясь от него своими огромными
но трусливыми руками.
- Боже мой! что вы? Звонят! Перестаньте!.. - говорила перепугавшаяся
Софи.
Звонил Бакланов, который недавно лишь стал выезжать и приехал к первой
Софи.
- Как вы похудели, кузен! - воскликнула та, сколько могла овладев собою
и радушно встречая его в дверях.
- Что делать! Болен был.
- Но отчего же?
- Впечатление прошедшего меня так потрясло... - отвечал с улыбкой
Бакланов.
- Какого же это прошедшего? - спросила Софи, как бы не поняв. - Брат
мой Виктор, - поспешно прибавила она потом, желая показать, что не одна была
с Эммануилом Захаровичем, усевшимся уже в темном углу.
Виктор мрачно поклонился Бакланову. Ему всего досаднее было, что в
такую славную минуту ему помешали.
"Его бы немножко только, - думал он: - в окно-то повысунул, он
непременно бы тысячу целковых дал".
- Это кузен наш, Бакланов, - пояснила ему Софи.
- Нет, племянник, - поправил ее Бакланов.
- Ну, все равно, это еще лучше; вы меня, значит, должны слушаться.
- Во всем, в чем вам угодно и что прикажете! - отвечал Бакланов,
вежливо склоняя перед ней голову.
Эммануил Захарович при этом пошевелился своим неуклюжим телом. Его,
кажется, обеспокоила новая мысль, что, пожалуй, и этот братец за шиворот его
тряхнет.
- Вы ведь здесь служите? - спросил Бакланов Басардина.
- Да, как же, по откупу-с, - отвечал тот с насмешливою гримасой. -
Хочу, впрочем, бросить, кинуть, - прибавил он.
Бакланов придал своему лицу вопросительное выражение.
- В наше время стыдно уж... Тут такие гадости и мерзости происходят...
- объяснил Виктор.
Бакланов при этом невольно взглянул на Эммануила Захаровича; но лица
того было не видать, потому что он сидел, совершенно наклонив голову.
Софи тоже сконфузилась; но Виктор не унимался.
- Можете себе представить, - говорил он: - у нас ни один целовальник не
получает жалованья, а, напротив, еще откупу платит. Откуда они берут,
повзвольте вас спросить?
- Скажите! - произнес Бакланов тоном удивления (его начинало уж все это
забавлять). - Говорят, они и прибавляют чего-то в вино.
- Чорт знает чего! Всего: и перцу, и навозу, и жидовских клопов своих!
Этого Эммануил Захарович не в состоянии был выдержать и вышел.
- Как это можно! - сказала Софи брату.
- Однако он премилый! - заметил ей Бакланов, указывая головой на
уходящего Эммануила Захаровича.
- Ужасно! - отвечала она: - я видеть его почти не могу.
Вслед затем Софи однако вызвали в задние комнаты. Там разъяренным
барсуком ходил Эммануил Захарович.
- Я зе для вас ницего не залел, а надо мной, знацит, только смеютца, -
начал он.
- О, полноте, пожалуйста, отвяжитесь! - отвечала ему Софи.
- Езели теперица старого братца и этого нового, знацит, не прогоните, я
денег давать больсе не буду...
- Ах, сделайте одолжение, пожалуйста; я только о том и молила Бога! -
воскликнула Софи.
- Я зе не дурак!
- А когда не дурак, так и отправляйтесь - нечего вам здесь оставаться!
- проговорила Софи и вышла; но в спальне у себя она встретилась с Виктором.
- Если ты, - начал он: - этому подлецу не скажешь, чтоб он дал мне
тысячу целковых, я всю историю с тобой опишу.
- Пишите, что хотите! Что хотите! - отвечала с отчаянной досадой Софи,
зажимая себе уши.
- Я все опишу, как он с мужем твоим поступал и как тебя потом опутал...
Я не пощажу и тебя - мне, матушка, все равно!
- Виктор! - воскликнула Софи: - я просила тебя всегда об одном...
оставь меня в покое. Брани меня, где хочешь и как хочешь, пренебрегай мною
совершенно, но не ходи только ко мне.
- Ишь, как же, да! Ловка очень!.. Нет, шалишь! - отвечал он ей своим
незабытым кадетским тоном. - Продалась жиду, дура этакая, да и в руки взять
его не умеет.
- О, Господи! - стонала Софи, ломая руки.
- Я все напишу! Нынче не старые времена, - говорил Виктор, уходя.
Софи едва совладела собой и вышла к Бакланову.
- Что такое с вами? - спросил тот, сейчас же заметив ее встревоженное
лицо.
- Ах, кузен, я отовсюду окружена врагами! - произнесла она, садясь
около него.
- Э, полноте; неужели же и я ваш враг? - успокаивал ее Бакланов.
- Вы-то больше всех мой враг, - сказала Софи, покачав головою: - не
была бы я такая, если б ты не поступил со мною так жестоко.
- Да, - произнес протяжно Бакланов: - но я имел на то большое право.
- Никакого! Никакого! - воскликнула Софи. - Я была чиста, как ангел,
пред тобой!
- Ну!.. - произнес многозначительно Бакланов.
- Как хочешь, верь или не верь! - отвечала Софи, пожимая плечами. - Но,
во всяком случае, я теперь просила бы тебя, по крайней мере, сохранить
дружбу твою ко мне, - прибавила она, протягивая к нему руку.
- Но я-то дружбой не удовлетворюсь, - отвечал Бакланов, целуя ее руку.
- О, полно-ка, перстань, пожалуйста, шутить!.. - отвечала Софи,
которая, в самом деле, в эти минуты было, видно, не до того. - От врагов
моих лучше спаси меня! - говорила она.
- И грудью и рукой моей! - отвечал Бакланов: - но только опять
повторяю: дружбой я не удовлетворюсь.
Софи посмотрела на него.
- Знаешь, мне ужасно неприятно и тяжело это слышать: неужели же я так
уж низко пала, что меня никто х
...Закладка в соц.сетях
