Жанр: Электронное издание
vzbamore
...прелестного пола, возбуждает в них самые
благородные и возвышенные чувствования, давая им и философии немного, и
чувств и страстей, сколько это принято в хорошем обществе.
"Ольга" Гончарова, на наших глазах, произвела на одну очень милую,
умную и молодую даму такое впечатление, что она зажала себе глаза рукой,
закачала головкой и произнесла: "О, как бы я хотела встретить Обломова,
полюбить его и влюбить в себя".
На наших наконец глазах, в Александринском театре, зрительницы
обливались горькими слезами в "Грозе", сочувствуя страстям Катерины.
Ничего подобного на йоту, на мизинец автор никогда не производил своими
слабыми творениями на прекрасный пол. К равнодушию молодых, прелестных дам,
как это ни грустно для него, он давно и совершенно уже привык.
Да на что же он, безумец, надеялся, чего ожидал, ехав читать к Софи?
В нем как будто бы два человека били в эти минуты: один из них говорил,
что он истерзает эту бедную женщину скукою, что совершенно уже упадет в ее
глазах, а другой говорил: - Ступай! Что тебе за дело до ощущения других; для
тебя лично будет наслаждение читать сему чудному существу, и поезжай!
И автор поехал.
В салоне Софи все уже были в сборе: Петцолов в этот раз на своем
толстом, драповом сюртуке имел золотой аксельбант; Евсевий Осипович приехал,
по-видимому, на целый вечер; у правоведа бакенбарды заметно подросли и
сделались еще более солидны.
- Merci, monsieur Писемский, merci, - говорила Софи, ангельски улыбаясь
и пожимая мне руку.
Ливанову я поклонился, не подходя к нему, и он, не привставая с своего
места, склонил свою голову.
С Петцоловым мы тоже раскланялись издали.
- Что вы именно будете читать нам? - спросил меня Бакланов, бледный и
худой.
- Последнюю мою вещь: "Старческий грех", - отвечал я не без ударения.
Я с умыслом хотел страданиями моего бедного романтика намекнуть, кому
надо, на мои собственные чувствования.
- Ах, это мой милый Иосаф, - воскликнула вдруг Софи.
- Вы читали? - спросил я ее. "Софи читала! - подумал я: - уж в самом
деле не влюбилась ли она в меня!"
Бакланов между тем отнесся к Евсевию Осиповичу.
- Он будет нам читать свое произведение: "Старческий грех".
Ливанов опять величественно склонил свою голову.
- Все, что вышло из-под пера их, мне приятно, - сказал он
ласково-обязательным тоном.
- Господин Писемский реалист, - сказал Петцолов.
Я ничего ему не возразил, а удивился только. что он знает это ученое
слово.
Читать меня Софи посадила против себя, и при этом я должен был сложить
со столика "Петербургские Ведомости", "Современник" и "Русский Вестник".
"Странно что-то это", - думал я.
Евсевий Осипович тоже сел против меня.
Петцолов наклонился за стулом Софи.
Бакланов сел в углу. Ему, видимо, было не до того.
Приступив к чтению, я хотел поскорее перейти к сценам любви; но, к
удивлению своему, заметил, что слушатели мои, как только я стал описывать
гимназическое воспитание, ужасно заинтересовались.
На том месте, где моего героя секут, я видел, что большие глаза Софи в
ужасе раскрылись. Я нарочно в конце этой сцены поприостановился.
- Это ужасно! - говорила она. - У нас в пансионе точно так же... меня
секли!
- Вас, Софья Петровна? Господи! - воскликнул я, воображая себе, как это
можно, чтоб ее секли.
- Уверяю вас, а голодом так по целым неделям морили!
- А помните, - отозвался из угла Бакланов: - у нас учитель латинского
языка в гимназии - схватить за волосы и начнет таскать по полу, да пинками
еще бьете в грудь.
- У нас в корпусе, когда четыреста розог давали и мальчик закричит, так
подлецом считали! - добавил Петцолов с своей стороны.
Не делали мне никаких замечаний только правовед и Евсевий Осипович.
Последний даже с некоторою гримасой сказал мне:
- Продолжайте, пожалуйста!
Я перешел наконец к сценам любви и чувствовал, что голос мой дрожал
душевными нотами, которые, казалось бы, должны были проходить в то сердце, в
которое предназначались.
Замечания, впрочем, начались тогда только, как я начал описывать разных
лиц, к которым Иосаф ездил занимать деньги.
- Вот кто проприетеры-то! - воскликнул Бакланов, когда я прочел о
скупом молодом купце: - их бы надобно душить...
На том месте, где я описывал пьяного майора, вмешался Петцолов.
- У нас до сих пор еще есть батальоный командир, который каждогодно по
два месяца пьет запоем.
- Читайте, пожалуйста, дальше! - перебил его, обращаясь ко мне, Евсевий
Осипович.
Я продолжал.
Когда описывалось, как взяли Иосифа в острог, как производилось
следствие над ним, участие со всех сторон было полное.
- Какой гадкий этот полицмейстер! - заметила Софи.
Когда же я прочел, как тело Иосифа в тюрьме, упав, звякнуло, она даже
вздрогнула.
- Бедный! - проговорила она.
- Чудесно! чудесно! - воскликнул Бакланов.
- Как славно вы разных этих канальев обрисовали! - заметил Петцолов.
- Этакие случаи возможны только при закрытом суде, - заметил правовед.
- Конечно! - отвечал я ему.
Около двадцати уже лет мое авторское самолюбие получает щелчки оттуда и
отсюда, и все-таки я не приучил себя наблюдать, как и что вокруг меня
происходит.
Но видел и подметил все это Евсевий Осипович.
В продолжение всего этого чтения и отзывов, у него не сходила с губ
насмешливая улыбка.
Стали поспешно подавать ужинать, и мы все уселись.
Я посажен был около хозяйки.
- Чудесно! чудесно! - говорила она.
Я скромно, но не без удовольствия тупился.
- Вы вот, как видно, наблюдали жизнь, - обратился вдруг ко мне Евсевий
Осипович: - скажите: какая по преимуществу поражает вас в теперешнем нашем
обществе черта?
- Право, не знаю! - отвечал я.
Мне не хотелось с ним говорить.
- Черта все-таки движения вперед, - подхватил Петцолов.
Евсевий Осипович не взглянул даже на него.
- Черта торопливости! - продолжал он, исключительно обращаясь ко мне. -
У нас все как-то скоро поспевает. Каково это выходит, того не разнюхивай
очень, но зато скоро.
Я сначала и не понял, к чему он эту речь клонит.
- Вот у вас ведь этот аксельбант академический? - обратился он вслед
затем к Петцлолову.
- Да-с, - отвечал тот серьезно.
- Я, например, - продолжал Евсевий Осипович, опять как бы обращаясь ко
мне: - сам некогда в молодости служил в военной, знаю теперь весь верх
военный, и, признаюсь, предполагал в нашем воинстве все возможные
добродетели: и храбрость, и честность рыцарскую, и стойкость, но никак уж не
ученость: так вот было и изживал с тем век, только раз иду по Невскому, один
мне попадается офицер с ученым аксельбантом, другой, третий, наконец сотня.
- "Что такое, говорю, это все ученые?" - "Все ученые", говорят. Вот те на!
сразу тысяч пять понаделали.
- Это не ученость, а знак один! - проговорил было Петцолов с
насмешливою улыбкой.
- Знак - вещь важная-с! - воскликнул ему Евсевий Осипович: - для
французского инженера корде - предмет Бог знает каких честолюбивых мечтаний
и трудов. Они, сделав два-три открытия, стяжают это... А вы вот, вам надели
это, вы уж думаете: "Э! баста! я ученый..."
Мне самому действительно странно было видеть на Петцолове аксельбант.
Он покраснел и сказал каим-то глухим голосом.
- Я вам позволяю это говорить только как старику...
- Что мне позволять-то? - возразил ему, нисколько не сробев, Евсевий
Осипович: - я говорю не лично про вас, а про весь, во всей его окружности,
факт.
Затем последовало довольно неловкое и продолжительное молчание.
- Мысль лучше больше поощрять, чем гнать и преследовать ее, -
проговорил наконец, как бы сообразив, Бакланов.
- Это не мысль поощрять, - отвечал Евсевий Осипович: - а бессмыслие,
которым, извините меня, и вы и все общество полны: мы вот несколько месяцев
назад были у вас, и вы, в противодействии общественному направлению,
предполагали издавать какой-то эстетический журнал, а госпожа племянница,
кроме как о своих буклях и юбках, вряд ли о чем и думала в то время; но
сегодня - приезжаем, и каких граждан в вас встречаем: при каждом намеке на
общественное зло сердца ваши наполняются гневом и негодованием. Она,
например, молодая и, вероятно, еще пылкая женщина, проходит с невниманием и
зевотой, когда ей читают, со слезами в голосе, про любовь: некогда ей
заниматься сим бренным удовольствием; в ней один огонь горит, огонь
гражданки!
Софи сидела, потупясь, но Бакланов побледнел.
- Не годы же употреблять на то, чтобы начать честно думать! -
проговорил он: - для других, кто постарше, конечно, это трудно; но нам еще,
слава Богу, не семьдесят лет!
- Нет-с, годы! - закричал на него Евсевий Осипович: - мало того,
десятки лет... столетия! Прочтите-ка хорошие истории и поучитесь, как и
каким испытаниями делались настоящие-то граждане; а вот она, - прибавил он,
снова показывая головой на Софи: - то, что есть в ней, она скрывает, а к
чему участвует, то - лжет - того нет у ней в душе.
- Ну, уж и лгунья я! - сказала Софи.
Бакланов опять заступился за нее.
- Откуда же к вам-то, дядюшка, разные христианские, социалистические и
мистические идеи пришли? - спросил он насмешливо: - жизнь ваша не совсем же
согласна со всем этим была.
- На меня вам нельзя указывать-с! - вывернулся Евсевий Осипович: - я
родился, вырос и жил в веке рабства и холопства, я должен был вилять
хвостом, а вы призваны на более чистое служение.
Говоря это, он уже поднимался.
- Благодарю! - сказал он, обращаясь ко мне: - ваш полет не высок, не
орлиный, но не лживый.
И, отдав прочим холодный поклон, вышел.
- Да ты сказала ему, что мы завтра уезжаем? - обратился Бакланов к
Софи.
- Сказала, за это и бесится, - отвечала она с улыбкой.
- А вы завтра уезжаете? - спросил я.
- Уезжаем, monsieur Писемский, уезжаем! - отвечала Софи с сожалением.
- Она едет в свое именьице, а я в свое! - подхватил Бакланов.
Я на это молча только поклонился.
"Так вот чем наслаждались в моем произведении, - думал я, едучи домой:
- да и то, по словам Евсевия Осиповича, притворно!"
8.. Что собственно занимает ее.
Сердце мое не утерпело.
На другой день я поехал проводить моих друзей на железную дорогу.
В первой же со входа комнате я встретил Бакланова, с дорожною сумкой
через плечо и в фуражке.
- Merci, Писемский, - сказал он, с чувством пожимая мне руку и даже
целуясь со мной. - Софи там, в отделении первого класса.
Я прошел туда, и так случилось, что подошел к Софи сзади. Возле нее,
низко-низко наклонясь, стоял Петцолов. Я невольно приостановился и не
подходил к ним.
Говорила Софи.
- Он несносен... Теперь он разоряется и выходит из себя, как будто бы я
в том виновата, тогда как я живу решительно независимо от него...
- Надобно не зависеть и от любви к нему.
- Я его не люблю...
- Надобно доказать это на деле.
Софи грустно покачала головой.
- Для женщины это не так легко, - сказала она.
- Для умной женщины это должно быть совершенно легко, - проговорил
Петцолов и потом довольно небрежно прибавил: - Я буду писать к вам!
- Нет, невозможно, - отвечала Софи серьезно: - я лучше сама вам напишу.
- Но до тех пор я умру.
- Нет, живите! - произнесла Софи явно нежным голосом.
Я, может быть, и еще бы узнал что-нибудь, но в это время входил
Бакланов. Я поспешил к нему навстречу.
- Я все ищу! - сказал я.
- Да вот она, - отвечал он мне.
Мы подошли.
Софи кинула на Бакланова рассеянный взгляд, но увидев меня решительно
просияла радостью.
- Ах, monsieur Писемский! Как это мило с вашей стороны. Merci, merci, -
говорила она и даже отодвинулась, чтоб я сел рядом с ней.
Я сел.
Мне было немножко досадно на нее, но, главное, меня возмущал Бакланов:
неужели он ничего не видал, что кругом его происходит, или, может быть,
находит в этом удовольствие?
- Скажите, пожалуйста, вы едете теперь к семейству вашему? - спросил я
его.
- Нет, семейство мое в К... - отвечал он, как-то еще ниже склоняя свою
потупленную голову.
Он по-прежнему был заметно грустен.
- У вас ведь есть дети? - продолжал я его пытать.
- Есть, - отвечал небрежно Бакланов.
- Как вам, я думаю, грустно о них; вы более полугода не видали их.
Бакланов мне на это ничего не сказал, а заговорил о чем-то с
проходившем мимо кондуктором.
Софи только мимолетом прислушивался к словам моим и продолжала грустно
любезничать с гусаром. Она в этом случае, кажется, нисколько не стесняясь
Баклановым.
- Вы до самой вашей деревни поедете с Александром Николаичем вместе? -
спросил я ее.
- Нет, мы только по железной дороге... до Москвы.
- Но ваши имения в одной ведь губернии?
- Да, но потом мы с ним поедем в разное, вероятно, время!..
- Нет, неправда, вместе поедут, - сказал, подмигнув мне, Петцолов.
- Как вы смеете так говорить! - сказала ему Софи, больше шутя.
Об этом предмете они, видно, совершенно свободно разговаривали.
Мне ужасно хотелось сказать какую-нибудь дерзость Софи.
- Вы ужасная притворщица! - начал я прямо.
- Не может быть, нет! - воскликнула она.
- У вас все только для наружности, и даже я знаю, что такое в вас
искреннее.
- Ну, что же во мне есть искреннего... что искреннего? Скажите! -
пристала она ко мне.
- Сколько могу отгадывать, так любовь к разнообразию.
- В чем к разнообразию?
- Во всем.
- Совершенно верно, совершенно! - подхватила Софи, делая вид, что не
понимает, к чему я это сказал.
- Это так, да, - подтвердил и Петцолов.
В это время ударил звонок, все встали.
Софи стояла, поправляя платье сзади. Хороша и величественна в эти
минуты она была божественно!
Бакланов простился со мною нежно, и почему-то у нас обоих навернулись
при этом слезы на глазах.
Софи, прощаясь с Петцоловым, явно с ним шепталась.
Я еще раз видел ее лицо, когда она, сев в вагоне, приложила его к окну
и еще раз кивнула головкой мне и Петцолову.
Мы пошли с ним вместе из вокзала.
- Скажите, что за отношения у madame Леневой с Баклановым? - спросил я
невиннейшим голосом.
- Она живет с ним, - отвечал он мне.
- И вы, кажется, не совсем к ней равнодушны.
- Нет, что же! Разумеется, немножко! - отвечал он, не думая нисколько,
видно, скрываться в этом случае.
- Ну, смотрите, Бакланов вас убьет: он бешеный, вспыльчивый!
- О, нет, у них это совсем на других основаниях.
- На других?
- Она может делать, что хочет; он тоже... по этим, знаете, новым
правилам.
- По новым?
- Да, в наше время убедились наконец, что глупость же хранит верность,
ревновать друг друга.
- Разумеется! - подтвердил я.
В это время мы вышли на подъезд. Он сел на превосходную пару, на
которой я раз видел Софи, и понесся по Невскому, зацепляя извозчиков и
пешеходов.
"И это тоже прогрессист! Несчастная, несчастная моя родина!" - подумал
я.
Не об общественном, разумеется, служении говорим мы здесь.
Благословенна будь та минута, когда в обществе появилась стремление к нему!
Но гневом и ужасом исполняется наше сердце, когда мы подумаем, в чем
положили это служение: в проведении не то что уж отвлеченных мыслей, а
скорей каких-то предвкушений мыслей. И кто наконец эта соль земли, эти
избранные, пришедшие к общественной трапезе!.. Остроумные пустозвоны,
считающие в ловкой захлестке речи всю суть дела!.. Торгаши, умеющие
бесконечно пускать в ход небольшой запасец своей душевной горечи!..
Всевозможных родов возмужалые и юные свищи, всегда готовые чем вам угодно
наполнить свою пустоту!..
9.. Рассказы Венявиных.
Перехожу снова к объективному способу.
Незаконные мои любовники, приехав в провинцию, в свой родной город, и
остановясь в грязных номерах лучшей гостиницы, - Софи в одном номере, а
Бакланов в другом, - осмелились дать о себе знать одному только старинному
другу Бакланова - Венявину. Тот точас же сначала прибежал один, потом
побежал за супругой.
Женат он был на доброй Маше, дочери священника. Первый раз он увидел ее
у Леневых, приехав к ним визит делать, и сейчас же влюбился в нее. Маша тоже
в него влюбилась. Они сочетались и до сих пор столько же раз и с такою же
нежностью каждодневно целовались, как и в первый день своего брака. Детей у
них было человек десять.
Оба толстенькие, оба коротенькие, расфрантясь сколько возможно, они
прибежали к нашим петербургским гостям, сильно взволнованные как приятным
этим свиданием, так и вообще разными совершившимися в это время в городе и
около происшествиями.
Все поместились в комнате Софи, которая, чувствуя себя не совсем
здоровою, сидела печальная и грустная, завернувшись в свою теплую, дорожную
шаль.
Венявины беспрестанно говорили один за другим и даже перебивали друг
друга.
- Я не помещик, а чиновник; но это невозможно, невозможно! - кричал
Венявин, топорщась всем телом.
- Помещицу Коврову, - подхватила его толстенькая и совершенно с
ангельским лицом супруга: - пошла она с девушкой в баню, трое мужиков
подошли к окошку, да и смотрят. Она говорит: "Подите прочь!". Они пошли да
колом дверь-то снаружи и приперли. Всю ночь в бане-то и просидела:
кричала-кричала, никто в целой деревне не отпер!
- Да, да! - подтвердил и муж. - Она пришла к губернатору жаловаться, а
он ей говорит: "Вы отсталая, говорит, женщина, крепостница!.."
- Да кто он, из моряков, что ли? - спросил Бакланов.
- Из моряков.
- Ну, так вот что мне про него в Петербург рассказывали: у него с
корабля упал матрос - ему бросили там что-то такое, вытащили его, и он
сейчас же велел дать ему сто линьков, зачем смел закричать, когда упал в
воду; а теперь человеколюбивый эмансипатор.
- Я тебе говорю, братец! - восклицал Бакланов.
- Нашего старика таки-удалили наконец! Нашли несовременным! - продолжал
Бакланов.
- Но ведь те лучше были, честнее, - горячился Венявин: - те откровенно
по крайней мере, действовали, а это иезуиты: пошли их царство небесное на
земле вводить, или, как Ирод, младенцев резать, они одинаково будут это
делать за жалованье.
- Поля-то, Господи, - вмешалась опять Маша, не менее мужа
взволнованная: - поля-то у помещиков, этакие большущие, наполовину стоят
незапаханные и незабороненные.
- Будет голод, непременно, непременно! - поддерживал Венявин.
- Этак неприятно и ехать в деревню, - проговорила наконец Софи, все
время молчавшая и даже вряд ли слышавшая, что кругом ее говорили.
- Ай, да вы и не ездите! Просто страшно! - подхватила Маша. - У
папеньки столько теперь приезжает помещиков и останавливается: "Не можем,
говорят, жить в деревне; очень уж нам грубят и обижают нас!".
- Скоро по дорогам, пожалуй, будут грабить! - прибавил, разведя руками,
Венявин.
- Да чтой-то, Николай Гаврилыч, как это ты так говоришь: будут! -
прикрикнула на него Маша: - и грабят уж! Вот к папеньке мужик за навозом
ездит, так ехал пьяный в воскресенье из города - ограбили!
- А мы сегодня ночью думали было выехать! - проговорила опять Софи.
- Ай, нет, душечка Софья Петровна, ангел мой! Не ездите! - воскликнула
Маша.
- Нет, нет! - подтвердил и Венявин.
Эти два кроткие существа насказали потом еще таких страхов и ужасов,
что даже сами испугались и побоялись итти пешком домой, а попросили послать
человека, нанять им извозчика.
Бакланов и Софи, по отъезде их, не сказав друг с другом ни слова,
разошлись по своим комнатам, и каждый, с своими грустными мыслями, улегся
почивать: видно, незаконная любовь так же имеет свойство охлаждаться, как и
законная. 10.!
Прежнее Ковригино.
Были серенькие, мокрые сумерки.
По той же самой дороге, с которой некогда мы начинали наш рассказ,
ехала Софи с Баклановым, и какая разница была в том поезде и в этом: вместо
домоделанных крытых саней и розвальней - лондонской сборки карета; лошади не
крепостные, а вольнонаемные, идущие какою-то развалистою походкой. Высокий
малый, извозчик, сидел без всякой церемонии и беспрестанно курил. Наконец в
экипаже сидели не муж с женой, а любовник с любовницей, и не стыдились так
ехать в свое имение.
Тетушка Биби, что чувствуют твои кости при этом!
Почтенная девица сия, как только получен был первый манифест об
освобождении крсетьян, захирела и померла.
- Я родилась и умру госпожой своих людей! - были почти последние ее
слова перед смертью.
Наследницей она оставила Софи, единственно потому только, чтоб имение
не досталось мерзавцу Виктору.
Когда въехали в усадьбу, первое, что кинулось в глаза, был дом с
заколоченными окнами.
Бакланов сам должен был выйти из экипажа, чтобы выкликнуть кого-нибудь
из людей.
Он на первую попал на добрейшую и глупейшую Прасковью, сделавшеюся
теперь совсем старою девкой.
- Госпожа ваша, Софья Петровна Ленева приехала! - сказал он.
- Ай, батюшки, Господи! Барыня приехала! - воскликнула эта простодушная
девушка и сначала пробежала опять в кухню за ключом от заднего крыльца,
отперла его, пробежала по дому и отперла переднюю; потом побежала в кухню за
свечкой и чтобы оповестить других людей.
Софи все это время сидела в экипаже.
Наконец Бакланов ее высадил, и они, в сопровождении Прасковьи со
свечой, вошли в дом. Оборванные в зале обои висели огромными лопастями.
Зимние рамы были еще не выставлены, и к ним пропасть наприставало околевших
мух. Круглое, в золотой раме, зеркало, как было в похороны Биби завешено
черным флером, так и оставалось; отовсюду пахнуло уже не ладаном и воском, а
какою-то могилой и сыростью.
Путники наши прошли в гостиную. Там, в углу, стояло старое кресло
майора, точно будто бы сейчас только сняли его с них.
Прасковья поставила свечку на стол.
- Самовар прикажете-с? - спросила она.
- Да! - отвечала Софи.
Добрушка эта убежала ставить самовар.
Бакланов и Софи сели друг против друга. Обоим было грустно. Перед
обоими проходила их прежняя молодость: сколько было надежд, в какой богатой
перспективе открывалась тогда будущая жизнь, и что ж в итоге?
- Вон, у этого комода, помните? - сказала с грустною улыбкой Софи,
показывая глазами на простеночное трюмо: - я в первый раз вас поцеловала.
- Да! - отвечал Бакланов.
- А вот тут, помните, на диване, я раз, в сумерках, прикурнула, а вы
стали передо мной на колени, и вдруг тетенька Биби вошла, - как мы
перепугались тогда! - продолжала Соня.
- Д-да! - отвечал и на это Бакланов.
Его душу в эти минуты волновало целое море разнообразнейших
чувствований.
Софи встала, подошла к нему и оперлась на его плечо.
- Грустно мне, друг мой, грустно! - проговорила наконец она, склоняясь
к нему головкой.
Бакланов обнял ее и посадил к себе на колени.
- Что ж тебе грустно? - спросил он ее.
- Так... ты меня не любишь больше!
- Из чего же ты это видишь?
- Так... Ты все стал нынче говорить о жене своей; говоришь, она умная,
честная, чистая женщина.
Бакланов ударил себя в голову.
- О! - воскликнул он: - не напоминай мне об этой несчастной моей
мученице!
- Она твоя мученица, а я, значит, твоя злодейка. Вот, посмотри: ты уж и
плачешь о ней!
- Нет, не ее я оплакиваю, а долг свой, свои обязанности, над которыми я
надругался, как подлец, как мальчишка какой!
- А я-то как живу всю жизнь! Господи! Господи! - воскликнула Софи, в
отчаянии разводя руками.
- Нет! Тот безумец, - продолжал Бакланов: - кто говорит, что в браке
нет таинства. Сам Бог тут присутствует, и Он один только может освятить эти
между людьми отношения!
- Именно! - подтвердила Софи. - Я тебя, например, очень люблю; а прямо
и откровенно скажу: мне жить с тобой гораздо тяжелее, чем с покойным мужем
моим. Тот мне гадок, противен был; но я знала, что хоть страдаю, но не
грешна и не преступна.
- Ну, старого уже не воротишь! - отвечал ей мрачно Бакланов и поспешил
спустить ее с колен.
Входила Прасковья с самоваром.
Софи сейчас же принялась сама хозяйничать.
- Подайе сливок! - сказала она.
Прасковья что-то переминалась.
- Не знаю, матушка, сбегаю, - начала потом она: - не доят, чу,
барские-то коровы, худые такие!
- Как, неужели же все не доят? Сколько же коров?
- Четыре коровы.
- Как четыре?.. У тетушки, я думаю, их было сорок!
- Околевали-с, умирали... Нет ли хоть у крестьян у кого, схожу! -
отвечала Прасковья и опять побежала.
Софи и Бакланов, оставшись вдвоем, грустно усмехнулись.
Прасковья возвратилась и принесла жиденького молочка.
- Ну, уж мы этого пить не станем, - сказала Софи, отодвигая молочник
назад: - поесть нам тоже, вероятно, нечего?
При этом вопросе Прасковья даже покраснела.
- Ничего, кажется, нет-с.
- И яиц даже? - спросила Софи.
- Перевели барских-то кур тотчас же, как покойница-то барышня
скончалась. У курятницы тоже дочка на волю выдана, все теперь и живет там-с.
Бакланов начинал уже выходить из себя.
- Ты вот скажи старосте, - продолжала Софи: - со мной нарочно приехал
брат, - прибавила она с ударением, показывая на Бакланова: - он завтра же
примет все по описи, и я вступлю в управление имением серьезно.
- Слушаю-с, - отвечала покорно Прасковья. - Вам где прикажете постель
отправить, у тетеньки в комнате-с? - спросила она. - Только в их комнате
постелька-то и осталась.
- А прочие где же?
- Не знаю-с.
- Хорошо, у тетки.
- А вам где прикажете-с? - обратилась Прасковья к Бакланову.
- Обо мне не беспокойся, я вот хоть тут на диване засну.
- Ты можешь итти, - сказала ей Софи.
Прасковья ушла.
Бакланов пошел и запер за ней дверь.
- Ты, друг моя, ляг у меня в комнате, - сказала ему Софи.
- Непременно! - отвечал он, и вскоре потом они со свечой вошли в
комнату Биби.
Огромная киота с дорогими образами была заперта и даже запечатана
печатью.
- Святыню-то Божью пощадили, не
...Закладка в соц.сетях
