Жанр: Электронное издание
vzbamore
... - отвечал робко и с удовольствием Галкин.
Шедший с ним господин тоже поклонился Бакланову. Тот всмотрелся в него.
- А, monsieur Басардин! Здравствуйте.
- Скажите, пожалуйста, - начал тот: - вы с сестрою моей сюда приехали?
- Нет, - отвечал Бакланов смело, но в сущности весьма сконфуженный. -
Мы были с ней в Бадене, а потом она поехала куда-то в Швейцарию, а я в
другое место.
- Досадно! - проговорил Виктор, крутя усы.
С молодым Галкиным он не только не был враг, а, напротив, в дружбе с
ним находился, и Галкин, по преимуществу, уважал Басардина за то, что он
продергивал в печати его отца.
Когда потом узналось, что Басардину платят из откупа за то, чтоб он
молчал, то молодой человек и это в нем уважил, говоря, что с этаких скотов
следует брать всякому.
- Я либеральному человеку, - пояснил он: - все прощаю, что б он ни
сделал.
Теперь они жили даже вместе и постоянно ходили под руку.
- А что, господа, не свободны ли вы как-нибудь вечерком? - заговорил
вдруг Бакланов несколько заискивающим голосом.
- А вам что? - спросил Галкин.
- Да мне бы хотелось прочесть вам мою статейку, которую я написал по
случаю разных парижских распорядков. Вот и вам, господин Басардин.
- Я очень рад, я свободен! - произнес с восторгом Галкин.
Басардин молчаливым поклоном изъявил согласие. Несомненный ли успех его
новых произведений, в которых он называл уже прямо по именам тех лиц, о
которых писал, или Виктор имел в голове своей какое-нибудь еще новое и более
серьезное предприятие, только он заметно важничал и был как-то таинственен.
Чтение условлено было на другой день вечером.
Отойдя от своих будущих судей, Бакланов несколько даже устыдился, перед
кем это он будет читать.
"Что же, - успокаивал он себя: - молодой этот человек хоть и недалек,
но по стремлениям своим благороден, а Басардин - сам известный обличительный
писатель!. 12."
Красные.
На среднем столе, в номере Бакланова, стояли сифон содовой воды, сахар
в серебряной сахарнице, красное вино, и посреди всего этого лежала тетрадка.
Часов в восемь пришли гости.
Басардин был по-прежнему мрачен и серьезен, а Галкин, хоть и
вольнодумен, но доволен.
Бакланов, с свойственным всем авторам нетерпением и робостью, ожидал
начала чтения.
Судьи его наконец уселись.
Басардин, как опытный литератор, сел поближе у самого стола, а Галкин
на диване в глубоко-внимательной позе.
- Ну-с, так я начну, - говорил Бакланов, слегка откашливаясь, и
зачитал: - "Все великие истины просты и часто даются человечеству
непосредственно: первобытные народы судили своих преступников судом
открытым, гласным; впоследствии это представлено было лицам избранным,
судьям, и только уже с развитием цивилизации, с внесением в общественный
распорядок высших нравственных идей, общество снова обратилось к
первоначальной форме суда".
- Да позвольте-с, - перебил его Галкин: - в первобытных обществах
совсем другое считалось преступлением, воровство там было ловкостью, а
убийство - молодчеством.
- Да так и надо! - подхватил, с мрачным выражением, Басардин: - пусть
всякий защищается сам, а у нас статью, вон, про кого напишешь, так сейчас в
острог ладят засадить.
- Да я не про то совсем, господа, говорю! - возражал удивленный и
сконфуженный этими замечаниями Бакланов. - Я объясняю только, как в
обществах человеческих шел исторически суд.
- Ничего я не вижу из ваших объяснений, ничего!.. - возражал ему
Галкин.
Бакланов сделал заметно недовольную минут.
- Я говорю-с, - начал он пунктуально: - что суд сначала принадлежал
вполне самому обществу, судили, так сказать, простым мирским приговором;
наконец стали судить по обычаям, преданиям; а там, после разных комбинаций,
он делается, например, во времена феодальные, принадлежностью начальника -
барона. Это ведь бессмыслица!
- Разумеется, - подтвердил Галкин.
- От барона он передается судье-специалисту, произвол которого все-таки
связывается преданиями и законами. Согласны вы с этим?
- Совершенно! - подтвердил Галкин.
Но Басардин, заметно делавший над собой усилие, чтобы понять, что тут
говорилось, на этом месте вдруг поднял голову.
- Вы говорите, в феодальные времена начальники-бароны судили... Вот на
Кавказе я служил... Там дикий совершенно народ, а тоже начальники судят:
возьмет да и застрелит, и баста!
- Я не то совсем говорю! - отвечал ему с досадой Бакланов. -
Судье-специалисту, - продолжал он: - придали наконец суд по совести, то есть
присяжных, или, другими словами, внесли элемент прежнего общественного суда.
- Я не понимаю, к чему вы все это ведете? - возразил Галкин.
- И я тоже! - подтвердил Басардин.
- Веду к тому-с, - отвечал Бакланов: - что у нас, собственно в России,
вопрос этот теперь на очереди. В противодействие ему обыкновенно ставят то,
что у нас не может быть присяжных, что они необрзованы. Прекрасно-с. Но они
должны быть таковы, потому что таковы и преступники. Человек живет в
известном обществе, знает все его условия. Только это общество и имеет право
судить его. Странно было бы, если бы краснокожего людоеда стали судить
английские присяжные, а madame Лафарж - калмыцкий суд.
- Что ж из этого будет, если вы одну эту форму введете, а тысяча
других, старых ветошей останется?
- Что ж делать с этим?
- Надобно все изменить, - отвечал Галкин: - уничтожить сословия;
сделать землю совершенно свободною, как воздух, пусть всякий берет ее,
сколько ему надобно; уничтожить брак, семью.
- Это земля там, и сословия, все это пустяки! - перебил его Басардин: -
а главное, чтоб деньги у этих каналий-богачей не лежали!
- И чтобы деньги не лежали!
- Да кто же вам позволит сделать это, господа? - возразил Бакланов.
- Итти, так позволят! - подхватил Галкин, выворачивая при этом глаза,
чтобы сделаться пострашней.
- Взять топор, так позволят! - подхватил Басардин, грозно тряхнув
головой и подняв кулак на воздух.
- Господа, вы рассуждаете, как дети, как мальчики! - воскликнул
Бакланов.
- Нет, мы рассуждаем, потому что знаем...
- Что вы знаете?
- Знаем, чего хочет народ.
- Какой?
- Русский!..
- Да народ вас первых побьет каменьями, - вскричал уж Бакланов.
- Ха-ха-ха! - ответили ему на это молодые люди.
Затем сделался всеобщий шум.
- Глупо, господа, глупо! Как хотите! - восклицал Бакланов.
- Я не понимаю вас, не понимаю! - отвечал, топорщась, Галкин.
- Так говорить подло, низко, скверно! - произносил, скрежеща зубами,
Басардин.
Спор этот прерван был вошедшим человеком.
- Monsieur, madame votre epouse est arrivee! - сказал он Бакланову.
У того мгновенно выскочили из головы и статья, и открытый суд, и
невежественные опоненты его, и в воображении представлялась сердитая и
укоряющая Евпраксия.
- Где она?.. - говорил он робким голосом, выходя за лакеем в коридор, и
очень был рад, что там было не так светло.
- Monsieur! - сказал ему лакей, показывая на стоявшую невдалеке даму с
мужчиной: последний был Валерьян Сабакеев.
- Une chambre! - сказал Бакланов лакею и подошел к жене.
- Приехали! - проговорил он радостно-заискивающим голосом.
Евпраксия ничего ему не отвечала и вошла в отворенную лакеем дверь.
Бакланов заметил, что она очень похудела, и в то же время похорошела,
хотя выражение лица ее было почти суровое.
- Ну, здравствуйте-с! - сказал было он опять ласково и поцеловал у жены
руку, но Евпраксия и тут ему ничего не сказала.
- Не зная, как себя держать, Бакланов заговорил с шурином.
- И вы, Валерьян, приехали, - это прекрасно!
- Приехал, - отвечал Валерьян.
В голосе его Бакланову тоже послышались как бы насмешка и
неудовольствие.
Евпраксия, видимо утомленная дорогой, села. Бакланов осмелился
взглянуть на нее повнимательнее и хоть бы малейшее заметил в чертах лица ее
снисхождение к себе.
- Что ж, ты здоров? - проговорила наконец она.
- Здоров! - отвечал Бакланов какою-то фистулой.
- Как же ты писал, что болен?
- Выздоровел.
В это время в номер вошел лакей.
- Ваши гости спрашивают, возвратитесь вы к ним или нет? - сказал он
Бакланову.
- Убирались бы к чорту! - отвечал тот.
Лакей с улыбкой вышел.
Сабакеев обратился к сестре.
- Ну, так я пойду, - сказал он.
- Ступай! - отвечала ему та с ласковой улыбкой.
- Куда это, мой милейший? - спросил его Бакланов.
- Нужно! - отвечал Сабакеев и ушел.
Оставшись с женою вдвоем, Бакланов решительно не находился, что ему
делать.
- Куда это брат пошел? - поспешил он о чем-нибудь заговорить.
- К невесте своей, - отвечала односложно Евпраксия.
- Вот как!.. Кто же она такая?
- Елена, дочь madame Базелейн.
- Ах, Боже мой! - воскликнул Бакланов, как бы и с живым участием: -
девочкой еще маленькою помню!.. Как же она в Париж попала?
- Приехала с матерью, с вод.
- Что ж, милая особа?
На этот вопрос Евпраксия ничего не ответила.
В коридоре между тем раздался русский говор.
- Резню хорошую устроить, так... - говорил Басардин.
- Д-да! - подтвердил Галкин.
Евпраксия посмотрела на мужа.
- Это у тебя, верно, были? - спросила она.
- У меня!
- Кто такие?
- Так, шуты одни гороховые! - отвечал Бакланов.
Он разрывался в душе от стыда: лучше бы Евпраксия сердилась, укоряла,
бранила его, чем устремляла на него этот холодный и презрительный взгляд. 13..
Еще новая героиня.
Прошел день, два. Положение Бакланова продолжало оставаться очень
неловким: Евпраксия ездила с ним по Парижу, все осматривала, всем очень
интересовалась, но о прошедшем его поступке хоть бы слово. Бакланов однако
очень хорошо видел, что это было не прощение, а скорее равнодушие и
невнимание к тому, что он делал и даже впредь намерен был делать.
Он решился наконец сам заговорить:
- Я, конечно, виновать против тебя; но что делать. Первая любовь!
- Первая любовь... к содержанке! - повторила насмешливо Евпраксия.
- Какая же содержанка! - сказал Бакланов.
Ему показалось уж обидно, что Евпраксия таким образом третировала Софи.
Ему хотелось, чтоб она в этом случае видела некоторое торжество и победу с
его стороны.
- Ты сама тоже неправа: хоть бы слово мне написала и намекнула, что
тебе это неприятно... Я и думал: что ж?.. Значит, для нее все равно.
Евпраксия с насмешкой пожала плечами.
- Я никак не предполагала в человеке столько низости душевной: бужать с
одною женщиной и в то же время жене писать нежные и страстные письма, -
проговорила она.
- Это не низость душевная, - сказал, покраснев Бакланов.
- Что же это такое? - спросила Евпраксия.
В тот же день, когда супруги возвращались часу в четвертом с прогулки
из Булонского лесу, превосходный воздух, чистое голубое небо, прелестный
Париж так разнежили Бакланова, что он непременно решился помириться с женой.
Все время по приезде ее в Париж она ужасно казалась ему хороша собой. Войдя
в номер и видя, что Евпраксия уселась в кресла, с своим, по обыкновению,
спокойным лицом, он подошел к ней и стал перед ней на колени.
- Прости меня! - проговорил он, склоняя голову на ее колени и ловя ее
руки.
Евпраксия отодвинулась от него.
- Не унижайте себя, по крайней мере, этим! - сказала она.
- Но ты еще любишь меня, Евпраксия! - умолял ее Бакланов: - ты приехала
по первому моему зову!
- Я приехала к отцу моих детей, но не к мужу! - проговорила строго
Евпраксия.
Бакланов сейчас же встал, гордо тряхнул своими красивыми и начинавшими
уже седеть кудрями, прошелся несколько раз по комнате, потом опустился в
небрежную позу на первый попавшийся стул и проговорил:
- Стальная, бездушная вы женщина!.. Вы даже не стоите минуты раскаяния,
которой я предался теперь.
Евпраксия хоть бы бровью повела и только кинула взгляд на домашнюю
чудотворную икону, привезенную ею даже в Париж.
- Во всю жизнь, - продолжал Бакланов: - хоть бы одному чувству, одному
порыву вы ответили, и после этого требовать, чтобы муж оставался вам верен!
- Прекратите, пожалуйста, ваши рассуждения; кто-то идет сюда, -
перебила его Евпраксия.
Двери в самом деле отворились, и вошел Сабакеев с сияющим лицом, а за
ним шла молодая девушка в черном, наглухо застегнутом платье, с
обстриженными волосами и в шляпке a la mousquetaire.
- Bonjour! - сказала она, как-то резко пожимая руку у Евпраксии.
- Муж мой! - сказала та, указывая ей на Бакланова.
- Bonjour! - сказала и ему девушка, так же смело протягивая руку.
Героя моего, привыкшего к порядочному кругу, такие манеры в девушке
странно поразили и даже показались ему несколько натянутыми и
неестественными.
- А я недавно слышала, - начал она, садясь на диван: - что monsieur
Бакланов спорил с одними молодыми людьми и был в этом случае совершенно
неправ.
- Я спорил? С кем же это? - сказал Бакланов не без удивления.
- С Галкиным.
- А вы его знаете? - спросил он уже насмешливо.
- Он друг мой! - отвечала девушка.
- Друг ваш! - повторил Бакланов, склоняя голову.
Сабакеев во все это время не спускала пылающих глаз с своей невесты.
- Евпраксия! - обратилась она к Баклановой. - Мы с Валерьяном
предположили заехать за вами и взять вас с мужем - ехать обедать к Дойену в
Елисейские поля. Там есть русские щи; я их только и могу есть.
- Пожалуй! - отвечала Евпраксия и при этом не взглянула на мужа, как бы
не желая и знать, хочет ли он ехать или нет.
Бакланов однако счел за лучшее ехать, и через несколько минут Сабакеев
поехал с невестой в одной коляске, а он с женой в другой.
Бакланова заинтересовала невеста шурина.
- Что это за странная госпожа? - спросил он Евпраксию опять уже
ласковым голосом.
- Ты знаешь ее мать!.. Что ж могло выйти от подобного воспитания? -
отвечала та своим обыкновенным тоном, как бы ничего между ними не произошло.
- Но зачем же у нее рукава и воротнички грязные?
Что-то в роде усмешки показалось на лице Евпраксии.
- Собой-то нехороша, ну и хочет показать, что всем этим пренебрегает и
занимается наукой и политикой.
- Чем ей заниматься? Она глупа, должно быть.
- Напротив, преумненькая и очень добрая девушка.
Бакланов пожал плечами.
- По крайней мере вся изломана, изломана в самом дурном тоне, -
проговорил он. 14..
Миросозерцание новой героини.
Наступили сумерки. Елисейские поля осветились газом.
Евпраксия ушла с Валерьяном в cafe chantant.
Бакланов и Елена ходили по довольно темной аллее и спорили.
- Я не понимаю, как можно Галкина иметь своим другом, - говорил
Бакланов.
- Да, он не умен, не даровит, это так! - возразила с ударением Елена: -
но он человек с характером.
- С характером? - повторил насмешливо Бакланов.
- Да и да, - утверждала Елена. - У нас, например, - продолжала она,
прищуривая глазки: - есть одно общее дело, и он в нем действует превосходно,
смело, не отступая, а Валерьян - нет!
- Валерьян умный человек, образованный!.. - произнес Бакланов, разводя
руками: - а это чорт знает что такое!
- Нам Бог с ними, с этими умниками!.. - воскликнула весьма настойчиво и
в то же время ужасно мило Елена: - нам нужны люди с характером, с
темпераментом, люди твердых убеждений, а не разваренные макароны!..
- Господи! где вы этаких фраз нахватались?.. Вас, вероятно, всем этим
нашпиговала наша литература.
- Да, литература! Уж, конечно, не мое дурацкое институтское воспитание
и не мать, у которой едва достало силы родить меня, а потом ее жизнь вы сами
знаете! - заключила Елена с презрением.
- Что такое? - спросил Бакланов.
- Ее позорная интрига!
"Ну, это хоть бы и Галкину! Недаром они друзья!" - подумал Бакланов.
- За подобные отношения вы, по вашей собственной теории, не должны бы,
кажется, винить ее, - сказал он.
- Я бы ее не винила, - подтвердила Елена, опять нахмуривая свой лоб: -
если б она отдалась какому-нибудь бедняку, а не генерал-губернатору.
- Но если она любила его?
- Не должна была любить, потому что он лицо официальное, а собственно
брак она могла и должна была нарушить.
- Должна?
- Да! Что вы меня так спрашиваете? Вы сами нарушили брак.
- Однако я опять к нему же возвратился, - отвечал Бакланов, конфузясь.
- Что ж, это оттого, что вас повертели? - спросила насмешливо Елена.
Вопрос этот несколько смешал Бакланова.
- Оттого ли или не оттого, я не знаю, но только мне было неловко в моем
положении.
- Слабость характера, больше ничего! - сказала с гримасой Елена.
- Но зачем же вы сами выходите замуж и будете венчаться?
- Да потому, что заставляют это делать; наконец я выхожу за человека,
которого я люблю.
- А потом, если разлюбите его?..
- Если разлюблю его, так полюблю другого.
- А если он полюбит другую?
- Скатертью дорога, - отвечала Елена, пожимая плечами.
- Это ваши правила?
- Да, мои правила!.. Чтобы в этом случае ничего не было насильственного
и принужденного!
- Правила хорошие-с! - подхватил Бакланов.
- Недурные! - сказала Елена и потом, как бы сообразив, прибавила: -
конечно, если бы требовали того какие-нибудь политические цели...
- То есть? - спросил Бакланов.
- То есть, если бы требовало этого благо родины. Как, например, Юдифь,
которая пришла, отдалась Олофрену и отрубила ему голову.
- Ой, это уж и страшно! - сказал Бакланов.
Елена сама, впрочем, насмешливо посмотрела на него.
- Вам кажется все это смешно? - проговорила она.
- Смешно не смешно, а несколько странно.
- Странны-то вы, а не мы!
- Кто же это мы? - спросил Бакланов.
- Люди без зрения!.. слепые!
- А вы, значит...
- А мы - зрячие! - подхватила Елена.
В это время из кофейной выходили Евпраксия с братом.
- Валерьян, Валерьян! - закричала Елена.
Тот подошел.
- Что ж, ты мне купил потаенные русские стихотворения?
- Нет еще! - отвечал, краснея, Валерьян.
- Неужели же вы их читать будете?.. - спросила Евпраксия.
- Я уж все почти читала, - отвечала Елена.
- Даже царя Никиту? - отвечала Елена.
- И царя Никиту! - отвечала Елена. При этом она сама даже не могла
удержаться, улыбнулась и добавила: - конца, впрочем, не дочитали; сказали,
что очень уж нехорошо!
- Я бы на месте Валерьяна не позволила вам читать этих вещей, - сказала
опять Евпраксия.
- Напротив, он должен был бы заставить меня прочесть их!.. - отвечала,
разводя ручками, Елена: - мы в этом случае делаем оппозицию русскому
правительству... оно не хотело, чтобы мы это знали, а мы знаем!
- Да, разумеется; ему, должно быть, очень это будет неприятно, - сказал
Бакланов.
Сабакеев, заметив в словах зятя насмешливый тон, посмотрел на него
зверем.
- Елена совсем не то хотела сказать, как вы это поняли, - произнес он
и, когда стали прощаться, он даже не подал руки Бакланову.
- Что это такое? Что такое? - почти кричал тот всю дорогу.
Евпраксия ни слова не говорила.
- Эта госпожа в корень развращена! - произнес наконец Бакланов.
- Э, вздор какой! - сказала Евпраксия.
- Как вздор?
- Да так! говорит только; а слова и поступки - две вещи разные.
- Да достаточно, если и говорит только! Я понять не могу, каким образом
Валерьян мог влюбиться в такую девушку.
- Он сам таких же убеждений.
При этих словах выражение лица Евпраксии сделалось мрачно и печально.
- Сам?
- Да! Бог знает только, откуда и как все это появилось в нем, -
прибавила она и вздохнула. 15..
Три женщины.
В номере Сабакеева были он сам, в дорожном пальто и с сумкой через
плечо, Галкин и Басардин, тоже оба с сумками, и Елена.
Последняя с жаром и увлечением что-то толковала им.
- Раскольников надо поднять! Денег у них, чертей, пропасть! В Рогожское
затесаться к ним надо! - говорил, с искаженными чертами лица, Басардин.
- Прекрасно! прекрасно! - ободряла его Елена.
- Надобно только, чтоб они с молодым поколением сошлись, только! -
подхватил Галкин.
- Всех готовее мужики, когда нарезку замли станут делать, - сказал
спокойным, но невеселым голосом Сабакеев.
- Да, да! - подтвердила и ему Елена. - Главное надобно, чтобы почвы в
этом случае больше было, чтобы мы на почву погли опираться...
- Были бы деньги, почва будет! - заметил на это Басардин.
В это время вошли Евпраксия и Бакланов. С первою Елена радушно
поздоровалась, а последнему едва даже поклонилась. Из разговора с ним в
Елисейских полях, из расспросов о нем Галкина, Басардина, она убедилсь, что
он слепенький, и потому презирала его.
- Chere Eupraxie! - воскликнула она: - maman меня не пускает с ними
ехать в Лондон.
- И прекрасно делает: я бы на ее месте тоже не пустила, - отвечала та.
- Почему же?
- Потому что как же девушке одной ехать с молодыми людьми?
- Я еду в женихом, - возразила Елена.
- Тем больше неловко; вы еще не жена его.
- Какая же тут разница, какая? - спрашивала Елена.
Евпраксия не находилась, что и отвечать ей.
- Что я не обвенчана еще с ним, так, я думаю, это все равно! - пояснила
сама Елена.
- Да зачем и венчаться-то? - подхватил Галкин.
- Не знаю! - отвечала Елена, пожимая плечиками.
В эти минуты она была до бесконечности мила. Сабакеев держал глаза
потупленными, но видно было, что он готов был расцеловать это юное и смелое
существо. Евпраксия окончательно покраснела.
Басардин между тем отнесся к Бакланову и сконфузил его.
- Я ведь сестры-то не видал, - сказал он: - говорят, что она тут ходит
с Петцоловым; вы знаете его?
- Никого и ничего я не знаю-с! - отвечал с досадой Бакланов.
Путешественники наши наконец собрались. Елена поехала их провожать на
жеоезную дорогу, а Баклановы уехали домой. Евпраксия была еще грустней
обыкновенного. Бакланов в последнее время заметил в жене еще две новые
черты: во-первых, по утрам она очень долго оставалась в своей комнате и,
видимо, молилась там; во-вторых, в среду и пятницу или совсем ничего не
обедала, или, если иногда садилась за стол, то приказывала подавать себе
только зелень и то без масла.
- Неужели ты в Париже хочешь соблюдать посты? - спросил он ее однажды.
- Кажется, для вас все равно, соблюдаю ли я что-нибудь, или нет, -
отвечала она ему.
Бакланов пожал плечами.
- С тобой говорить, Евпраксия, невозможно, до того твой характер
испортился.
- Вы хоть чей характер испортите!
- Все я...
- Кто же?.. Я сама, что ли?
Обращаясь таким образом холодно с мужем, Евпраксия была чрезвычайно
нежна с братом. Она, кажется, прислушивалась к каждому его слову,
присматривалась к каждому его движению. Когда он сказал, что поедет в
Лондон, она сейчас же объявила, что и они поедут, тогда как прежде и слышать
не хотела об этой поездке.
Из всего этого Бакланов ничего не понимал. Чтоб избежать неловких
tet-a-tete с женою, он почти целые дни таскался по Парижу и один раз,
возвращаясь из Булонского лесу, услышал несущийся ему навстречу топот
лошадей и говор людской. Это ехала целая кавалькада: дама и несколько
мужчин. Когда они нагнали его, Бакланов узнал Софи, англичанина и еще
несколько молодых людей: она им улыбалась, перекидывалась с ними словами.
Заметив Бакланова, она даже ему не поклонилась, а, напротив, как-то еще
гордее подняла свою головку, ударила лошадь хлыстом и понеслась. Кавалеры ее
последовали за нею. Поднялась страшная пыль и всех их скрыла.
"Совсем госпожа закружилась!" - подумал Бакланов, и в воображении его
невольно промелькнули три женщины: Софи, которая так прилично всегда себя
держала и так мало говорила; Елена, вероятно, ничего еще не сделавшая, но
зато Бог знает что говорившая, и наконец Евпраксия, которая во всю жизнь
свою, вероятно, не сказала ни одного лживого слова и нецеломудренно не
подумала, и вместе с тем была совершенно непонятна Бакланову.
Сойдясь после такой долгой разлуки с женой, он, в одно и то же время,
любил и ненавидел ее, уважал и презирал. Сколько мечтаний было посвящено им,
пока он ожидал ее в Париже, что вот она приедет, пожурит его немного, а
потом будет по-прежнему добра и ласкова с ним, - но ничего подобного не
случилось: он встретил один только холод и презрение.
- Эта женщина - лед, могила! - говорил он иногда со скрежетом зубов, и
вслед же затем в сердце его болезненно отзывалась мысль: "что, если она
полюбила кого-нибудь другого"; так что он однажды спросил ее:
- Уж вы не влюбились ли в кого-нибудь?
Евпраксия взглянула при этом на мужа.
- То-то, к несчастью, нет; а уж, следовало бы! - сказала она.
- Кто ж мешал?
- Конечно, уж не вы! - отвечала Евпраксия с гримасой.
Бакланов, не чувствуя сам того, покраснел от досады.
- Вы даже лишаете меня права поревновать вас, - произнес он полушутя,
полусерьезно.
- Эта ревность не из любви.
- Из чего же?
- Из самолюбия. Первую я всегда бы оценила, а вторую презираю.
Бакланов покачал только при этом головой.
"Да, эта женщина прощать не умеет", - решил он мысленно. 16..
Таинственное посещение.
Лондон!
К зданию всемирной выставки подъехал, между прочим, кэб, из которого
вышли Бакланов и Евпраксия.
- Не отставай, Бога ради, не отставай! - говорил он ей с обыкновенною
своей торопливостью.
- Иди уж сам-то! - отвечала та ему с досадой.
У Бакланова, по-прежнему, начались поддельные восторги.
- Евпраксия, посмотри, ведь это полисмены! - восклицал он радостно, как
бы увидев братьев родных.
Затем они сейчас же попали в совершенно сплошную массу народа.
- Где ж мы с братом увидимся? - спросила Евпраксия.
- Он хотел прийти в русское отделение, - отвечал Бакланов.
- Ну, так и поедем туда, - сказала Евпраксия и, спросив по-английски
первого попавшегося господина, повела мужа.
- Боже мой, как скудно и бедно наше отделение! - начал опять восклицать
Бакланов. - Турция, посмотри, - и то какое богатство сравнительно с нами.
- Не кричи, пожалуйста! здесь все ходят молча! - возразила
...Закладка в соц.сетях
