Жанр: Электронное издание
vzbamore
... На набережной он вошел во двор Софи; вероятно, очень знакомый с
местностью, он сейчас же забрался через перила на галлерею и приложил свое
лицо к освещенному стеклу девичьей.
Там сидела молоденькая горничная.
- О, чорт, это другая какая-то лешая! - сказал он и постучал пальцем.
Горничная с испугом взглянула в окно.
- Иродиада Никаноровна где-с? - спросил у ней мужик.
Горничную успокоил этот вопрос.
- Она не здесь, в бане живет.
- Вот куда чорт ее занес! Родила, что ли? - сказал сам с собою мужик и
слез с галлереи,
Где находится баня, он тоже, видно, хорошо знал, потому что прямо пошел
к ней и опять приложил лицо к окну.
Иродиада там сидела одна и что-то шила.
Мужик вошел к ней.
- Ай, Господи, Михайла! - проговорила она, взмахнув на него глазами.
- Мы самые и есть! - отвечал тот.
- Да что же ты весь мокрый?
- Водой уж шел, коли сушью не пускают, - отвечал Михайла.
- Ну, разоболокайся!.. Что стоишь? - сказала ему Иродиада с видимым
участием.
- Что же я надену? Весь мокрехонек, - сказал мужик, снимая, впрочем,
кафтан.
- Пойду, схожу, попрошу у кучера и портков и рубахи.
- Да как же ты скажешь?
- Скажу, что для полюбовника, да и баста!
- Ой-ли! хвать-девка! - проговорил ей вслед Михайла.
Читатель, конечно, не узнал в этом человеке того самого Михайлу,
который, в начале нашего романа, ехал молодым кучером с Надеждой Павловной.
Судьба его и в то уже время была связана с судьбою Иродиады. Он именно был
отцом ее ребенка, за которого она столько страдала.
Получив вольную, Иродиада, первое что, написала Михайле своею рукою
письмецо:
"Душенька Михайла! Неизменно вам кланяюсь и прошу вас, проситесь у
господ ваших на оброк и приезжайте за мной в К..., где и ожидает вас со всею
душою, по гроб вам верная Иродиада".
Михайла сейчас же стал проситься у Петра Григорьевича; но тот его не
пускал7 Михайла нагрубил ему, или, лучше сказать, прямо объяснил: - "дурак
вы, а не барин, - право!"
Петр Григорьевич повез его в солдаты. Михайла убежал от него и пришел в
К... оборванный, голодный и вряд ли не совершивший дорогой преступления.
Иродиаду он нашел не совсем верною себе. Она была любима управляющим
откупом, Иосифом. Михайла, впрочем, нисколько этим не обиделся и просил
только, чтобы как-нибудь ему прожить без паспорта и хоть какое-нибудь найти
местечко. По влиянию Иродиады, его сделали целовальником; потом, по каким-то
соображениям, перевели сначала в уезд и наконец отправили на Кавказ. В
продолжение всего этого времени Михайла страшно распился, разъелся:
краснощекий, с черною окладистой бородой, он скорее походил на есаула
разбойничьего, чем на бывшего некогда господского кучера. Запах спирту от
него уж и не прекращался, точно все поры его были пропитаны им.
Иродиада, возвратившись, принесла Михайле все чистое белье. Тот приней
же начал переодеваться. Иродиада немножко от него отвернулась.
- Чаю, что ли, хочешь? - спросила она.
- Нет, уж лучше бы горьконького! - отвечал Михайла.
- Все по-прежнему, зелья-то этого проклятого, - сказала Иродиада.
- Человек рабочий, - отвечал Михайла.
Иродиада сходила в горницу и принесла целый барский графин водки и
огромный кусок, тоже барской, телятины.
Михайла принялся все это пить и есть.
- Что, ты получил мое письмо? - спросила его Иродиада.
- Получил; на него я и шел.
- С барином твоим несчастье случилось: в чсть, али в острог, что ли то,
посадили.
- Ах ты, Боже ты мой! - произнес Михайла с некоторым даже испугом. - За
что же это так?
- Сочинение, что ли, какое-то написал на здешних господ, так за то... В
Сибирь, говорят, сошлют.
- Как же быть-то, девка, а?
- Чего быть-то?.. Я вот завтра перееду, поживем там, поглядим.
- Эхма! - горевал Михайла: - а мне так было и думалось, что он дал бы
мне такую бумагу, я бы ему все открыл.
- Чего открывать-то? Мозер-то помер!
- Вона! Царство небесное! - произнес Михайла. - Что же такое с ним
случилось?
- Не знаю, - сказала Иродиада лаконически.
- Беда, значит, теперь без пачпорту-то, - проговорил опять Михайла.
- Ничего!.. Нынче уж насчет этого свободно стало.
- Да, как же? - произнес недоверчиво Михайла.
- Начальство само говорит: - "Живите, говорит, ничего и без бумаг".
Воля, говорят, всем настоящая скоро выйдет.
- Слышал я... - отзвался Михайла: - господам-то только под домом землю
и оставят, дьяволам этим, - прибавил он и зевнул.
- Так им, злодеям, и надо! - повторяла Иродиада, - Что зеваешь?.. Поди,
полезай на полок спать.
Михайла пошел; потом приостановился и хотел что-то такое сказать
Иродиаде; но, видно, раздумал и молча влез на полок. 22..
На ярого сатира надет намордник.
Виктора все еще продолжали держать в части.
Он начинал терять всякое терпение и в продолжение этого времени успел
поколотить полицейского солдата, не пускавшего его одного гулять по саду; об
этом было составоено постановление и присоединено к делу. Он показал потом
жене частного пристава, когда та проходила мимо его окон, кукиш; об этом
тоже составлено было постановление и снова присоединено к делу.
Начальство всему этому только радовалось, чтобы побольше скопить на
него обвинений.
Виктор, в отчаянии, начал наконец молиться Богу, и молитва его была
услышана. В последний вечер перед ним стоял знакомый нам поверенный
Эммануила Захаровича, молокан Емельянов, с своею обычною кислою улыбкой и
заложив руки за борт сюртука.
Виктор все еще продолжал ерошиться.
Емельянов пожимал насмешливо плечами.
- Ведь это точно что-с... Эммануил Захарыч так и приказывал: "пускай,
говорит, что он уедет".
- А, испугались?.. - говорил Виктор, самодовльно начиная ходить по
комнате.
- Не испугались, а что точно что неудовольствия иметь не желаем... И
вам ведь тоже здесь ничего хорошего не будет. Извольте хоть какого ни на
есть стряпчего и ходатая вашего спросить... Мало-мало, если вас на житье в
дальние сибирские губернии сошлют, а - пожалуй - приладят так, что и в
рудники попадете.
- Да, вот так... как же! - горячился Виктор. - Я и оттуда буду писать.
- Пишите, пожалуй. Мало только пользы-то от того вам будет... Хоть бы и
я теперь, за что?.. За то только, что по вере родителей моих жить желаю,
попал сюда в эти степи.
- Тебе-то пуще здесь худо... Ах, ты, борода! - сказал Виктор и тронул
Емельянова за бороду.
Он видимо, начинал уж ласкаться к нему.
- Что ж? Конечно, что - благодарение Богу: не потерялся еще совершенно,
- отвечал тот, стыдливо потупляя глаза: - Так Эммануил Захарыч мне и
приказывать изволили: "пусть, говорят, он едет в Москву; будет получать от
нас по тысяче целковых в год".
- А как вы надуете, да не станете платить? - спросил недоверчиво
Виктор.
- Орудие-то ведь ваше всегда при вас; можете написать, что только
захотите.
- Да, пиши тут, а вы преспокойно будете сидеть и поглаживать себе
бороды.
- Нет-с, мы никогда не можем желать того, - отвечал серьезно Емельянов.
- А вы вот что! - продолжал Виктор: - вы дайте мне вперед пять тысяч
целковых, да и баста!
Емельянов грустно усмехнулся.
- Таких денег у нас, пожалуй, нынче и в кассе-то нет - очень нынче дела
плохи!
- Дайте векселя на разные сроки... Я подожду, - отвечал Виктор.
- Это словно бы не приходится, - произнес, не поднимая глаз, Емельянов.
- Вы конечно что господин, дворянин: слову вашему мы верить должны; но ведь
тоже человеческая слабость, у каждого она есть: деньги-то вы по векселю с
нас взыскать-то взыщите, а писать-то все-таки станете.
- Да какого же чорта я писать буду?
- Да ведь, извините меня, я опять повторю то же: человеческая
слабость... Может быть, к пяти-то тысячам вы - еще пожелаете с нас получить;
вам-то это будет приятно, а для нас-то уж оченно разорительно, а вы вот
что-с: по чести ежели вам угодно, теперь - тысячу, год вы промолчали -
другую вам, еще год - третью.
- Нет, это невыгодно! - сказал Виктор: - теперь, по крайней мере, дайте
мне две тысячи вперед.
- Полторы извольте, без хозяина решаюсь на то, по крайности буду знать,
что дело покончено.
- Да, дело! Сквалыжники вы этакие, - говорил Виктор, как человек
угнетенный и прижатый: - ну, давайте полторы тысячи!
- Слушаю-с... Теперь я вам, значит, подорожную возьму, и хозяин еще
говорил, чтобы мне с вами и в Москву отъехать... Чтобы без сумления для него
было.
- Хорошо, мне все равно; я ведь и там буду про разных соколиков писать.
- Известно! За что ж так мы одни-то виноваты: надо и с других могорычи
иметь.
- Я им дам! Я тогда сочинил, так триста экземпляров сюда газеты
выписали. Мне теперь, знаешь, сколько за сочинение будут давать.
- Точно что-с, способность, дарованье на то от Бога имеете! -
подтвердил Емельянов и потом прибавил, раскланиваясь.
- До приятного свидания, значит!
- Прощайте, друг любезный! - отвечал ему Виктор, дружески пожимая руку. 23..
Разорение.
По случаю наступившего апреля, балкон в кулбе был отворен. Теплая
весенняя ночь была совершенно тиха и спокойна; но зато волновались сердца
человеческие. Бакланов, стоя около этого самого балкона и созерцая
безмятежную красоту природы, был бледен, и губы у него от бешенства дрожали.
Ему что-то такое возражал Никтополионов.
- Я-то чем виноват? - говорил он.
- А тем, что вашими подлыми статьями вы уронили все дело.
- Да, так вот я и стану молчать!.. Меня выгнали, а я буду говорить:
прекрасно, бесподобно!
- Отчего же прежде вы лично мне другое говорили?
- Я тогда служил там! Что ж мне товар-то свой хаять, что ли? - отвечал
нахально Никтополионов.
Бакланов едва владел собой.
- Знаете ли, за подобные вещи бьют по роже, и бьют больно! - говорил
он.
- Да, кто дастся! - отвечал Никтополионов и преспокойно отошел.
Бакланов постоял еще немного и, даже почернев от волновавших его
чувствований, уехал домой.
Он прямо прошел в спальню жены.
Евпраксия уже спала.
Бакланов без всякой осторожности разбудил ее.
- Поздравляю вас: мы разорены!.. - начал он прямо.
- Что такое? - спрашивала Евпраксия, едва приходя в себя.
- Так. Акции наши падали-падали, а теперь за них и ничего уж не дают, -
отвечал Бакланов, садясь в отчаянии на свою постель.
- О, я думала, Бог знает что! - произнесла Евпраксия, почти совершенно
успокоившись.
- Как что? Это для вас не Бог знает что? - вскричал Бакланов.
- Перестань, сумасшедший: детей напугаешь! - сказала Евпраксия и,
встав, притворила дверь в детскую.
- Это для нее ничего!.. О, Боже мой, Боже мой! - повторил Бакланов,
воздвигая руки к небу.
- Кто ж виноват? - сам же! - сказала Евпраксия, зажигая свечку.
Она знала, что сцена эта нескоро кончится.
- Я же! Да, я! Я хотел разорить и погубить семью. О, я несчастный! -
восклицал Бакланов, колотя себя в голову.
Евпраксия пожала плечами.
- Ну, подай только Бог терпенье жить с тобой, - сказала она.
- Что ж? Прогоните меня, как тварь какую-нибудь бесчувственную, как
мерзавца, подлеца!
- Ни то ни другое, а человек без характера... Малейшая удача - мы уж и
на небесах: прекрасно все, бесподобно! А неудача - сейчас и в отчаяние!
Жизнь - не гулянье в саду: все может случиться.
- Все! Хорошо все! Пятьдесят тысяч потерял! О, я не перенесу этого и
убью себя! - воскликнул опять Бакланов в бешенстве.
- Перестань, говорят тебе! - прикрикнула на него Евпраксия строго: - не
ты один, а многие потеряли, и победней тебя; может быть, свои последние,
трудовые гроши.
- Они теряли свои деньги, а я потерял чужие, ваши, - отвечал ядовито
Бакланов.
- Какие же чужие?.. Если я принадлежу тебе, так деньги мои и подавно, и
кроме того... конечно, кто говорит, потеря довольно ощутительная; но
все-таки не совсем еще разорены... Бог даст, будешь здоров да спокоен, не
столько еще наживешь...
Слова жены заметно успокоили Бакланова. Он хотя и сидел еще
задумавшись, но не кричал уже более.
- Ну, что теперь станешь делать? Что? - говорил он, разводя руками. -
опять надо впрягться в эту службу проклятую. Вы, пожалуйста, завтра же
отпустите меня в Петербург; я поеду искать должности.
- Сделай милость, очень рада! - подхватила Евпраксия: - а то ведь,
ей-Богу, скучно на тебя смотреть: скучает, ничего не делает!
- Поеду! - повторял Бакланов как бы сам с собою и потом, после
нескольких минут молчания, снова обратился к жене:
- Вы на меня не сердитесь?
- Уверяю тебя, нисколько.
- Ну, поцелуйте меня в доказательство этого.
Евпраксия подошла и поцеловала его.
- Мне гораздо вот непрятнее было, когда ты тяготился семейной жизнью, а
что потеряли часть капитала - велика важность! - сказала она.
- Ты великая женщина! - проговорил наконец Бакланов, вздыхая и слегка
отталкивая ее от себя.
Через несколько минут он уже спал, а Евпраксия не спала всю ночь:
спокойствие ее, видно, было только наружное. 24.!
Сцена хоть бы из французского романа.
Следующая ночь еще была теплее, темнее и тише.
День этот была среда. У Софи, по обыкновению, были гости и, как
нарочно, очень много. Девица Каролина-Мария-Терезия привезла к ней двух
сестер, выписанных ею с родины, тоже жить насчет ее друга. За девицею
Порховскою приехало ровно четыре кавалера. Сама Софи, впрочем, была скучна и
ни с кеми не говорила ни слова. Утомленная и доведенная еще до большей тоски
болтовней гостей, она встала и пошла-было в задние комнаты, чтобы хоть на
несколько минут остаться одной; но там застала Иродиаду, сверх обыкновения,
в платке на голове, а не в шляпке. Софи отвернулась. Ей стало неприятно и
точно страшно встречаться с своею прежнею поверенной.
- Здравствуй! Где ж ты нынче живешь? - спросила она ее, чтобы
что-нибудь сказать.
- На квартире-с.
- Не у места еще?
- Нет-с.
И Софи опять возвратилась в залу.
Сев за рояль и взяв на нем несколько аккордов, она не прислушивалась к
звонку, но никто не приезжал.
Софи подозвала к себе одного из молодых людей.
- Садитесь тут, у моих ног, - сказала она.
Тот в самом деле поместился у ног ее.
- Ну, говорите мне любезности, говорите, что я как ангел хороша, что вы
от любви ко мне застрелитесь.
- Первое совершенно справедливо, а второе нет, потому что жизнь свою и
себя самого я люблю больше всего, - ответил молодой человек, желая сострить.
- Ох, как это неумно, вяло, натянуто! - говорила Софи. - Какие вы нынче
все пошлые.
В девичьей между тем происходили своего рода хлопоты. Молодая горничная
вошла с графином оршада и вся раскрасневшаяся.
- Ой, девушка. Так устала, что силушки нет, - говорила она Иродиаде.
- Где у вас чай нынче разливают: в спальне барыниной? - спросила та.
- Да, все там же.
- Дай, я разолью.
- Ой, сделай милость, голубушка! Мне еще за сухарями надо бежать, -
сказала горничная и сама ушла.
Иродиада пошла в спальню к Софи. Увидя, что на той после гостиной,
которая была видна из спальни, никого нет, она обернулась задом к туалету и
оперлась на него; потом что-то такое щелкнуло, точно замок отперся, и
Иродиада стала проворно класть себе в карман одну вещь, другую, третью.
Затем замок снова щелкнул. Иродиада отошла от туалета и стала около чайного
стола.
Горничная возвратилась и пошла подавать чай, а Иродиада следовала за
ней с сухарями. Лицо ее при этом было совершенно бесстрастно.
Напоив гостей чаем, Иродиада стала собираться домой.
Молоденькая горничная останавливала ее.
- Да накушайтесь сами-то чайку, - сказала она.
- Нет, благодарю, далеко еще итти, - сказала Иродиада и поцеловалась с
своею бывшею товаркой.
- Прощайте! - сказала она ей не совсем обыкновенным голосом.
- Прощайте, ангел мой! - отвечала ей та ласково.
В одном из глухих переулков Иродиада сошлась с мужчиной.
- Готово? - спросила она.
- Дожидается! - отвечал ей тот.
- Ну, веди!
Они пошли.
- Все сделали-с? - спросил ее мужчина каким-то почтительным голосом.
- Все!
Пройдя набережную, они стали пустырями пробираться к таможенной косе.
На самом крутом ее месте мужчина, который был не кто иной, как Михайла,
стал осторожно спускаться, придерживая Иродиаду за руку.
- Не оступитесь! - говорил он.
- Держись сам-то крепче, а я за тебя стану!..
Спустившись более чем до половины, Михайла крикнул:
- Мустафа!..
- Я! - отозвался снизу с лодки голос по-татарски.
- Ты куда нас повезешь? - спросил его и Михайла по-татарски.
- В деревню Оля... к брату... лошадь даст тебе, и поедешь.
- Смотри, свиное ухо, не обмани!
- Что мне тебя обманывать-то?
Михайла и спутница его соскочили в лодку.
- Отчаливай! - проговорил Михайла; но татарин успел уже махнуть
веслами, и они плыли.
Отъехав несколько, татарин приостановился.
- Пересядь, любезный, на эту сторону, а то очень уж валит вправо-то, -
сказал он Михайле.
Тот встал и начал пересаживаться; вдруг почувствовал, что его что-то
страшно ударило в спину, и он сразу кувырнулся в воду.
- Батюшки, тонет! утонул! - вскрикнула Иродиада.
Татарин между тем греб дальше.
- Постой, чорт, дъявол, - кричала она, обертываясь то назад, то к
татарину; но тот продолжал грести, и потом вскочил и повалил ее самое в
лодку и наступил ей на грудь.
- Давай деньги! Подай! - говорил он и полез ей за пазуху; но в это
время чья-то рука повернула лодку совсем вверх дном. Все пошли ко дну.
У Иродиады глаза, уши и рот захватило водой; она сделала усилие всплыть
вверх и повыплыла. В стороне она увидела, что-то такое кипело, как в котле.
Вдруг на воде показался ее спутник и схватил ее за платье.
- Плыви за мной, - сказал он ей.
- Господи, он нас нагонит, пожалуй! - говорила Иродиада, едва
барахтаясь руками.
- Не нагонит, - отвечал ей спутник: - у тебя все в кармане?
- Все... Ой, тошнехонько, тону! - кричала Иродиада.
- Не утонешь, недалеко! - отвечал ей спутник и взял ее за косу. - Я
нарочно рулем держал, не давал ему далеко от берега-то отбиваться, - говорил
он.
В самом деле, они через несколько минут были уже на берегу.
- О-о-ой! - стонала Иродиада.
- Пойдем, делать нечего, пешком, - сказал ей спутник.
- Пойдем! - отвечала она, едва переводя дыхание, и вслед затем оба
скрылись в темноте.
На другой день к пароходной пристани прибило волнами
утопленника-татарина с перерезанным горлом. 25..
Неошибочное предчувствие Евпраксии.
После разорения своего Бакланов начал еще более скучать.
Здесь мы должны глубоко запустить зонд в его душу и исследовать в ней
самые сокровенные и потайные закоулки.
Состоя при семействе и подчиняясь ему, когда около всего этого
группировалось сто тысяч денег и групповое имение, он полагал, что все-таки
дело делает и, при подобной обстановке, может жить баричем. Но теперь, когда
состояние женино с каждым днем все более и более уменьшалось, значит и этой
причины не существовало. О, как ему, сообразив все это, захотелось и дали, и
шири, и свободы!.. Мечты, одна другой несбыточнее, проходили беспрестанным
калейдоскопом в его уме, а между тем он жил в самом обыденном, пошлом русле
провинциальной семейной жизни... Из-за чего же было это бескорыстное и
какое-то почти фантастическое убийство своего внутреннего "я"?
В одну из подобных минут, когда он именно таким образом думал сам с
собой, ему подали записочку. Он прочитал ее, сконфузился и проворно спрятал
ее в карман.
- Хорошо, - сказал он торопливо человеку, мотнув ему головой.
Тот вышел.
Евпраксия, обыкновенно никогда не обращавшая внимания, какие и от кого
муж получает письма, на этот раз вдруг спросила:
От кого это?
- Так, от одного знакомого, - отвечал Бакланов, краснея.
- Покажи, - сказала ему Евпраксия, как будто бы и с улыбкой.
- Нет, не покажу, - отвечал Бакланов, тоже стараясь улыбаться.
- Покажи, говорят тебе! - повторила Евпраксия еще раз и уже настойчиво.
- Нет! Я ведь писем к вам не читаю.
- Читай; у меня секретов нет. Ну, покажи же! - говорила она и при этом
даже встала и подошла к мужу.
Тот все еще продолжал улыбаться; но карман, в котором спрятал записку,
прижал рукою.
- Покажи! - повторила настойчиво Евпраксия.
- Нет, нет и нет! - сказал решительно Бакланов.
- Ну, хорошо же! Я сама буду переписываться! - сказала Евпраксия, села
и заплакала.
Бакланов не более, как во второй или в третий раз, в продолжение всего
их супружества, видел слезы жены.
- Это глупо наконец! - проговорил он.
- Нет, не глупо! - возразила ему Евпраксия: - пустой и дрянной вы
человечишка! - прибавила она потом.
- Ну, можете браниться, сколько вам угодно, - отвечал Бакланов и вышел.
- Что ты рассердилась из-за таких пустяков, - сказал ей Валерьян
Сабакеев, бывший свидетелем всей этой сцены.
- Нет, не пустяки! - отвечала она, продолжая рыдать: - вероятно, от
какой-нибудь госпожи своей получил.
- Ревность, значит, - заметил ей с улыбкой брат.
- Вот уж нет!.. Пускай, сколько хочет, имеет их, - отвечала, впрочем,
покраснев, Евпраксия. - Сам же ведь после будет мучиться и терзаться...
мучить и терзать других! - заключила она и ушла к детям в детскую; но и там
продолжала плакать.
Бакланов все это время у себя в кабинете потихоньку одевался, или,
лучше сказать, франтился напропалую: он умылся, или, лучше сказать,
франтился напропалую: он умылся, надел все с иголочки новое платье,
надушился и на цыпочках вышел из дому.
- Когда меня спросят, скажи, чтоя гулять пошел... Видишь, вон пальто и
зонтик взял! - сказал он провожавшему его человеку, а сам, выйдя на улицу и
пройдя несколько приличное расстояние, нанял извозчика и крикнул ему: - На
набережную!
Перед квартирой Софи он соскочил с экипажа и проворно в отворенную
почти настежь дверь.
- Друг мой, - говорил она, беря его за руку и ведя его в гостиную: -
заступитесь за меня, меня обокрали всю.
- Как? - спросил Бакланов.
- Все брильянты и семьдесят пять тысяч денег.
- Господи помилуй! - воскликнул Бакланов: - но кто же?
- Должно быть, прежняя моя горничная.
- В каком виде у вас деньги были?
- Билет ломбардный.
- Именной?
- Не знаю, кажется.
Бакланов пожал плечами.
- Есть у вас, по крайней мере, номера?
- Да, господин, который привез его мне, нарочно записал в столе у меня,
- отвечала Софи, несколько сконфузившись, и потом отворила туалет, где на
стенке одного потайного ящика были чьей-то осторожною рукой написаны номер и
число билета.
Бакланов списал все это.
- Ничего, поправим как-нибудь! - сказал он и, не объяснив более, уехал.
Софи, оставшись одна, сидела, как безумная.
Часа через три Бакланов возвратился.
- Я думала, что и ты меня покинешь, - сказала она ему.
- Нет! как можно! Я все уже сделал: телеграфировал в петербургский банк
и получил ответ, что по билету никому, кроме вас, не выдадут.
- Но как же я-то получу?
- Надобно вам самой ехать в Петербург. Поедемте вместе; я тоже на днях
еду!
- Ах, я очень рада! - воскликнула Софи радостно, но потом несколько
покраснела.
- Только у меня жена ревнива, - прибавил Бакланов с улыбкою: - отсюда
нам нельзя вместе выехать. У вас есть какой-нибудь дорожный экипаж?
- Отличная дорожная карета еще после покойного мужа, - отвечала Софи.
- И прекрасно! - произнес Бакланов, потирая руки.
В голове у него строилась тысяча увлекательных планов.
- Вы поезжайте вперед и подождите меня в первом каком-нибудь городке, я
вас нагоню, а потом мы вместе и поедем.
- Это отлично! - сказала Софи, смотря с нежностью на него.
Бакланов в эти минуты решительно казался ей ангелом-спасителем.
- Однако прощайте, мне пора. На меня и то уж супруга сильно сердится! -
сказал он, и хотел было поцеловать у Софи руку, но она поцеловала его в
губы.
Еще не старое сердце героя моего билось как птичка от восторга: у него
наконец заводилось интрижка, чего он так давно и так страстно желал. 26..
Кто такой собственно герой мой.
По векселю Эммануила Захаровича у Софи описали всю движимость. Она, по
необходимости, должна была поскорей уехать.
Бакланову стоило страшных усилий сказать жене, что он едет в Петербург.
Ему казалось, что она непременно догадается и разрушит весь его план.
Наконец он решился.
- Сделай, милость, поезжай! - отвечала ему Евпраксия.
Подозревая, что муж затевает какие-нибудь шашни в их городе, она в
самом деле желала отправить его в Петербург, где все-таки надеялась, что он
найдет какое-нибудь себе занятие, и тогда уж переехать к нему самой своею
семьей. Почтенная эта женщина, несмотря на то, что ей всего было только
двадцать восемь лет, постоянно здраво и благоразумно рассуждала и мужа за
замечаемые недостатки не бранила и не преследовала, а старалась излечивать
его от них.
Разговор о поездке, по обыкновению, окончился двумя-тремя фразами.
У Баклановых, по влиянию Евпраксии, осталось прежнее обыкновение ее
матери: о серьезных и важных вещах думать много, а говорить мало.
Бакланов всегда этим ужасно возмущался.
- Это какие-то олимпийские боги, которых разве стрелы Юпитера могут
потрясти, а обыкновенные житейские дела их не трогают, - говорил он про жену
и тещу.
Но на этот раз рад был этому обыкновению и на другой же день собрался и
поехал.
При прощании ему жаль было немножко детей, особенно когда старший,
Валерка, повис с рыданием у него на груди и, как бы предчувствуя долгую
рзлуку, кричал: "Папаша, папаша, куда ты?"
Бакланов, совершая столь безобразный поступок, только после сообразил,
какие он страшные минуты переживал, не чувствуя и не сознавая их нисколько.
Самый младший сынишка не плакал, но своим серьезым взглядом как бы говорил
отцу: "Отец, что ты делаешь? Смотри, я так рявкну, что воротишься у меня
назад!". И в самом деле рявкнул.
У Бакланова при этом замерло сердце, и он стал спешить прощ
...Закладка в соц.сетях
