Жанр: Электронное издание
vzbamore
...ершенно тем же тоном, показывая на заднюю половину дома: - там мой
сераль.
- Сколько же жен у вас? - спросил Александр.
- Три всего... по состоянию, братец!.. Что делать, больше не могу, -
отвечал Иона, пожимая плечами.
- Это что такое! - продолжал Александр, останавливаясь перед довольно
большою, масляными красками написанною картиной, изображающей нагую женщину.
- Подарение твоего отца! - отвечал Иона Мокеич. - Этакого, говорит,
сраму нигде, как у Ионы, в комнатах и держать нельзя! Но это, брат, что! А
вот где штука-то! - прибавил он и, взяв Александра за руку, ввел в спальню и
там показал ему уже закрытую занавеской картину.
Александр сейчас же отвернулся.
- Что за мерзость! - произнес он: - хоть бы вы рисовать-то велели
получше, покрасивее, а то чудовища какие-то!
- По состоянию! - отвечал и на это Иона: - но что тут, друг сердечный,
рисованье! - продолжал он: - одно только напоминание, а там уж, как это
по-вашему, по-ученому сказать, добавлять надо своими фантазериями!
- А что ж мы на поседки едем? - спросил Александр.
- Непременно. Марфуша! - крикнул Иона Мокеич, приотворив маленькую
дверь в соседнюю комнату: - дай-ка нам наливочки!
- Что! к чему это? после обеда!
- Наливки-то? Да ведь ее всегда можно; это не водка, - успокоил его
Иона Мокеич.
Марфа, лет двадцати девка, с толстыми губами и грудями, принесла на
подносе бутылку наливки и две рюмки, и все это поставила на стол.
- Честь имею рекомендовать; это главная моя султанша! - объяснил о ней
Иона Мокеич.
Марфа при этом хоть бы бровью повела. Она, видно, совершенно привыкла к
подобной рекомендации и с таким же лицом, с каким пришла, с таким и ушла.
- Какая женщина, у! - дополнил о ней еще Иона Мокеич.
- Вероятно! - подтвердил Александр.
- У!.. - повторил Иона и заставил Александра выпить рюмку наливки.
Тот выпил и чуть не выплюнул назад, говоря:
- Она совсем не подслащена!
- Совершенно! - подтвердил и Иона. - Сахар ведь искусственная вещь...
букету уж при нем такого нет, а тут сама натура, как есть.
- Какой тут, чорт, букет.
- Нет, ты попробуй, выпей-ка еще одну, так и увидишь, что так надо.
Александр отнекивался было.
- Да полно, чтой-то, выпей!.. - произнес Иона, как бы несколько
обидевшись.
Александр выпил и, в самом деле, не с таким отвращением.
- А что, мы скоро поедем на поседки? - сказал он.
В голове у него начинало пошумливать.
- Все надо, друг милый, по порядку, чинно, не торопясь, - отвечал Иона
Мокеич; сам он пил уже четвертую рюмку. - Гаврюха, Гаврюха! - подкликнул он,
стуча в окно, проходившего мимо высокго мужика.
Тот вошел в комнату. Это был его собственный ткач Гаврила, сначала, по
наружности, смотревший очень обыкновенным человеком.
- Во-первых, скажи ты мне, милый человек, - спросил его барин: - что, в
Кузьмищеве начались поседки?
- Начались бы словно, - ответил тот довольно громко.
- Тсс!.. тише! - крикнул ему шопотом Иона Мокеич и отнесся к
Александру: - не любить у меня этого моя главная-то барыня. "Дома, говорит,
что хошь делай, - по чужим местам, по крайности, не срамись!"
- Ну, друг, милый, - обратился он снова к Гавриле: - вот тебе мои ключи
драгоценные, поди ты потихоньку от Марфуши... я ее вызову сюда, будто
одевать себя... возьми ты там в чулане четыре бутылочки наливки, пряничков,
изюму, орешков; положи все это в корзиночку, поставь ты ее под беседку, в
мою, знаешь, тележку, запряги ты мне ворона коня и выезжай к нам к крыльцу.
- Слушаю-с, - отвечал Гаврила, видимо с полною готовностью, и вышел.
- Бесценный насчет этого человек! хоть три ночи простоит, где уж
скажешь, - не тронется! - объяснил и о нем Иона Мокеич, а затем вышел,
позвал Марфу и сильно, как было слышно через перегородку, старался занять ее
самыми разнообразными разговорами.
Через полчаса они уже сидели: Александр - верхом на своем коне, а Иона
Мокеич и Гаврила - в тележке. Марфа провожала их на крыльцо.
- Когда ждать-то прикажете? Куда это поехали? - спрашивала она.
- Да вот к нему, погостить ненадолго! - отвечал Иона Мокеич смиренно.
Несмотря на вольнодумный характер, он, кажется, находится в сильных
лапах у своей главной султанши.
Когда два наши рыцаря, с своим могучим оруженосцем, тронулись на свои
романтические приключения, Марфа проговорила, зевая во весь рот:
- Какой тот молоденький-то барин смазливый, не то, что наш плешивый
чорт. 12!
Поседки.
Кузьмищево, казенная деревня, расположенная по большой дороге, тянулась
в длину версты на две. Во всех окнах изб мелькали огоньки, и в одной из них,
довольно большой, свет был как-то поярче. На улице была совершенная тишина:
изредка проедут запоздалые извозчики, или выведет кто-нибудь из мужиков
лошадь попоить к колодцу, или наконец быстро промелькнет какая-нибудь
женская тень с пряслицей и устремится к этой именно избе. Александр и Иона
Мокеич, выехав откуда-то с задов, тоже подъехали к ней.
- Прежде всего, друг сердечный, надо подкрепиться! - сказал, кряхтя и
вылезая из своей повозки, Иона и вытаскивая из корзинки бутылку, из которой
заставил Александра выпить целый стакан, а сам выпил два. Потом они вошли в
сени, оставив Гаврилу у лошадей. В довольно большой избе, по всем передним
лавкам, сидели молодые женщины и девушки, по большей части все недурные
собой.
Под полатями стояли молодые парни, а некоторые из них, по преимуществу
имевшие в руках гармоники, сидели промеж девушек, но те всегда при этом
старались их выпихнуть и выжить от себя.
- Не примете ли странником, идем из далеких мест: обносились,
обовшивели! - сказал, входя, Иона Мокеич. Корзинку он захватил с собой.
Хозяйка избы, довольно молодая женщина, сейчас же его узнала.
- Милости просим! - сказала она, смеясь, и, согнав с одной скамейки
ребятишек, предложила ее гостям.
- Чей такой - молодой-то барин? - сказала она Ионе, указывая на
Александра.
- Дворянин Нищин, из усадьбы Огородова, под пряслом родился, на тычинке
вырос и теперь на коле верхом изволит русскую землю объезжать!.. -
отрекомендвал его Иона Мокеич.
- Да полноте, лешие, это из Лопухов барин-то; я видела его... ягоды
носила! - толковала другая баб в толпе.
- Какой нарядный! военный, знать! - замечали иные.
Александр не без удовольствия видел, что он составляет предмет общего
внимания. Но, впрочем, взглянув в один из более темных и многолюдных углов,
он увидел свою красавицу-крестьянку.
- Здравствуй! Мы с тобой несколько знакомы, - сказал он.
- Вы мне, что ль, это говорите? - сказала она приятным голосом.
- Тебе... Я тебя видел и восхищался тобой в Дубнах.
- Гм! - усмехнулась на это женщина.
Александр взял небольшой деревянный стул и сел против нее.
- Ты замужем?
- Али нет! - отвечала красавица, кидая на него лукавый взгляд.
- Где ж у тебя муж, в Питере?
- В Питере, чтоб бока повытерли! - отвечали за нее другие бабы и
засмеялись.
Один из стоявших под полатями парней и как-то мрачно на все это
смотревший подошел и зажег освещавшую лучину посветлее. Красавица Александра
еще больше выглянула перед ним во всей своей красоте.
- О, ты дивно хороша! - воскликнул он, ероша свои курчавые волосы.
- Ну, вот что! Какой он! - говорила, смеясь та.
Иона Мокеич между тем ходил и угощал наливкой.
- Выпей, душенька, - говорил он, подходя к Александру.
Тот в сильном волнении и не видя сам, что делает, выпил стакан залпом,
а потом другой.
- А, краля писаная! - воскликнул Иона Мокеич, увидав бабу-красавицу. -
Ну, выпей!.. Белогрудая, белозубая, пей! - говорил он ей.
Та отпила немного из стакана.
- Ой, не люблю я этого: крепкое какое, пес!
- Да что вы орехи-то бережете?.. давай орех-то, - сказали другие бабы,
от глаза которых не ускользнули лежащие в корзине сласти.
- О, сейчас! - воскликнул Александр, вскакивая, и, схватив оттуда целый
тюрик орехов, поднес их и стал перед своей красавицей на колени.
- Все тебе, царица души моей! все!
- Ой, девоньки, какой он! - смеялись бабы.
Иона Мокеич в это время суетился около других девушек и женщин.
- Пейте, мои голубушки, пейте! - говорил он им, угощая их пряниками и
наливкой. Последняя, впрочем, больше за ним самим оставалась.
"Калинушка с малинушкой", - затянули наконец посидельщицы.
"Лазоревый цвет", - подхватил за ними Иона, довольно чистым тенором.
"Веселая беседушка", - пели те.
"Где милый мой пьет!" ух! - допевал Иона и затем так расчувствовался,
что стал промеж девушек и двух, ближайших к себе, обнял и стал прижимать их
к бокам своим. Одна из них колотила его при этом легонько кулаком в голову,
а другая подносила к лицу зажженную куделю. Он только отфыркивался и
повертывался от одной к другой.
Александр тоже не отставал от приятеля. Он декламировал перед своей
красавицей:
"Все в ней гармония, все диво,
Все выше мира и страстей:
Она покоится стыдливо
В красе торжественной своей".
Девушки и женщины смеялись, а парни, напротив, все что-то между собой
переглядывались, а некоторые даже перешептывались...
Иона Мокеич дошел наконец до полнейшего неистовства: он обнимал, хоть и
не старуху, но безобразнейшую бабу и, припав к ее плечу головой, начал для
чего-то слегка простанывать.
- Ох, ох, - говорил он, а потом вдруг всколчил и, выхватив лучину из
светца, бросил ее на пол.
Тот же мрачный малый быстро подошел, поднял ее, разжег и вставил в
светец.
- Пошто вы балуете? - почти крикнул он на Иону Мокеича.
- Оставь, погаси ее... погаси ее... - крикнул тот на него и опять было
потянулся, чтобы погасить лучину.
- Не трожьте ее! Али вы самотко и здесь эту срамоту завести хотите?
Срамники! - проговорил парень и оттолкнул Иону.
Тот наскочил и ударил его по лицу; парень тоже не остался в долгу: как
хватил наотмашь кулаком, так барин и растянулся на полу.
- Что такое? - воскликнул Александр, приподнимаясь и обертываясь, но
все-таки еще оберегая рукой свою красавицу.
В это время в избе затрещала рама.
- Барина бьют! - раздался голос, и в избу влезал Гаврила.
Все это было делом одной минуты.
- Ты что, чорт, делаешь? - обратился он прямо к молодому парню, и оба
потом, не говоря ни слова, схватились, как два дикие зверя, и начали
возиться по избе, издавая по временам злобные звуки и ругательства.
- Хорошенько его, хорошенько! - кричал с полу Иона.
- Робя, бьют! - произнес наконец парень, почти с треском костей упалая
на пол под железным натиском Гаврилы. Несколько человек бросились к нему на
помощь, но Гаврила так с ними распоряжался, что как толкнет огромным
спожищем своим кого в рыло, кого в грудь, кого в брюхо, - так тот в углу
избы очутися. Отбитые таким образом, они накинулись на поднимавшегося Иону и
начали его тузить и даже драть за волосы.
- О-о-ой! о-о-ой! - кричал он, повертывая им то тот бок, то другой и
хватаясь за голову.
- Перестаньте, перестаньте! - кричал Александр.
Но суматоха сделалась всеобщая. Девки и бабы, под поднятыми кулаками
мужиков, убегали из избы. Красавица его тоже юркнула вон.
- Прочь! - закричал наконец Александр, пробираясь сквозь толпу, чтобы
спасти как-нибудь Иону, и при этом выхватил охотничий кинжал.
- Коли так, робя, берись в колья! - раздалось снова, и в ту же минуту,
Бог знает откуда, появились в воздухе поленья и палки. Александр чувствовал,
что вся кровь прилила ему в голову. Он выхватил свой маленький охотничий
пистолет.
- Если кто-то хоть с меята пошевелится, я сейчас пущу пулю, и в тебя...
и в тебя... и в тебя... - говорил он, переводя пистолет с рожи одного мужика
на другого, на третьего.
Те сейчас же начали отступать.
- Он, паря, и в сам-деле стрельнет.
- Если кто слово произнесет! - кричал Александр, дрожа всем телом, и, с
помощью Гаврилы, который своего врага вышвырнул в сени и даже за лестницу,
вытащил охающего и все-таки продолжающегося ругаться Иону Мокеича из избы и
стал укладывать его в тележку.
При этом один из бивших его парней даже подсоблял им это делать.
Александр, сев на лошадь и выехав из селенья, был как сумасшедший.
- Это чорт знает что такое! - говорил он, хватая себя за голову.
- Такой буян народ, - пояснил ему Гаврила, впрочем, совершенно спокойно
севший на облучок: - каждый праздник, что немножко, сейчас же в колья. Ну,
тоже и к нам когда попадут, так угощаем тоже.
- Тоже? - спросил Александр с удовольствием.
- Тоже. У нас из бедных этих дворянчиков, пожалуй, такие есть
лоботрясы, что и чорта уберут.
Александр беспокоился об Ионе Мокеиче.
- Чтоб он не умер! - сказал он.
- Нет, вон он, чу, спит уж! - отвечал Гаврила. - Не в первый ведь раз:
завтра в баню сходит, и все пройдет.
- Ну, так я поеду домой?
- Поезжайте, - успокоил его Гаврила. 13.
Побег от собственной совести.
На другой день Бакланов сидел у себя в комнате; голова у него трещала;
ему представлялось, что, верятно, теперь узнается по всей губернии, как они
приезжали на поседки пьные, произвели там драку; наконец, сами мужики могут
на него жаловаться, потому что он обнажал оружие. Словом, его мучили те
разнообразные страхи, кторые обыкновенно бывают у человека с расстроенным
пищеварением, так что, когда к нему в комнату зашел гайдук Петруша и
проговорил каким-то не совсем обыкновенным голосом: "пожалуйте на минуточку
суда-с!" - он даже задрожал.
- Что такое? - спросил он, вставая.
- Маша вас там спрашивает-с, поговорить ей нужно с вами-с.
Бакланов глядел в лицо гайдука.
- Где же она? - спросил он.
- В овине, на гумне дожидается-с.
Александр пошел. Ему не совсем приятно было это объяснение. "Пожалуй,
еще чувствительность выражать будет! На что глупа, а это уж понимать
начинает!" - думал он.
В овине, совсем почти темном, Маша сидела на кучке дров и плакала.
- Что это такое? О чем? - спросил Бакланов.
- Маменька ваша-с, - отвечала Маша: - призывала меня вчера к себе-с.
- Н-ну?
- По щекам прибила-с... "Мерзкая, говорит, ты..." - замуж приказывает
итти-с за Антипова сына.
- Но ведь ты не хочешь?
- Нет-с, что хотеть-то-с!.. Я к крестьянству, помилуйте, совсем тоже,
как есть, не прилучена... дом тоже бедный...
- Ну, и не ходи, если не хочешь!
- Выхлестать хочет, коли, говорит, не пойдешь: а я, помилуйте, чем
виновата? Не своей охотой шла-с.
- Вздор!.. Не ходи!.. Я не позволю тебе этого! - говорил Бакланов и
пошел к матери.
Но как было заговорить о подобном предмете?
- Вы там, маменька... девушка у нас Марья есть... Вы хотите ее насильно
замуж выдать?..
- Непрменно... непременно... - проговорила, вспыхнув, Аполлинария
Матвеевна и махнула при этом как-то решительно рукой.
- Не непременно-с! - вскричал Александр: - нельзя так вам вашим подлым
крепостным правом пользоваться.
Аполлинария Матвеевна уж задрожала.
- Нету, нету, я уж решилась! - говорила она.
- В таком случае и я решусь, - продолжал Бакланов: - и завтра же уеду в
Петербург.
Он знал, что ничем так не мог напугать мать, как своим намерением
уехать в Петербург. Аполлинария Матвеевна больше всего на свете хотела,
чтобы сын остался при ней, получил бы у них в губернии какое-нибудь выгодное
место, женился бы на богатой невесте, и оба бы, он и невестка, ужасно к ней
были почтительны.
- Вы ни звука, ни весточки не будете получать обо мне! - говорил он.
- Ну, Бог с тобой! Бог с тобой! - говорила Аполлинария Матвеевна и
затем заревела.
Этого Бакланов решительно не мог вынести.
- Это чорт знает что такое, - говорил он, уходя из комнаты и хлопая
дверьми.
Он опять пришел в овин к Маше.
- Ну, я говорил матери: не выдадут... - сказал он, полагая, что угроза
его подействует на Аполлинарию Матвеевну.
- Нет, барин, как не выдадут?.. Выдадут!.. - сказала Маша и еще больше
расплакалась.
Бакланова окончательно это взбесило.
- Это не жизнь, а каторга, - произнес он, уходя из овина.
Напуганная словами сына, Аполлинария Матвеевна не отложила своего
намерения, а послала за Ионой Мокеичем.
"Он этакий говорун, - разговорит, может быть, его!" - думала она.
Александр, больной и расстроенный, только было прилег после обеда в
своем кабинете, как двери отворились, и вошел Иона Мокеич, чистенький,
примазанный, как бы ничего с ним перед тем и не случилось.
- Что, дяденька, а? - говорил он, входя.
Бакланов поднялся на диване.
- Вот кто! Ну что, как ваше здоровье? - произнес он.
- Да ничего! - отвечал Иона, садясь против него: - поотошел маненько...
Что у вас-то такое натворилось?
Александр развел руками.
- Чорт знает, что такое тут происходит! - сказал он.
Иона усмехнулся.
- Вы слышали? - спросил его Бакланов.
- Нет, я сейчас только приехал.
- Я тут жил с одною девушкой нашей...
Иона в знак согласия мотнул головой.
- И вдруг моей матушке вздумалось выдавать ее замуж.
Иона опять усмехнулся.
- Что это так?.. - произнес он.
- Да, подите, вот!
- От зависти, надо полагать, старухи это делают! - объяснил Иона
Мокеич.
- Вероятно! - подхватил Бакланов.
- Зачем-то нарочного присылал за мной... Думает, может быть, что я это
похаю! - продолажал Дедовхин.
- Вы ей скажите, - начал Александр решительным тоном: - что если она
это сделает, я сейчас же уеду, и чтобы сыном моим не смела потом считать.
- Эхма! - сказал Иона с грустью и ушел к Аполлинарии Матвеевне.
Бакланов, насупившись, сел у окна.
Иона Мокеич совещался с своею соседкою по крайней мере часа два и
возвратился от нее с потом на лбу.
- Совсем баба с ума спятила, - начал он, входя к Бакланову.
- Что же? - спросил тот.
- Боится, что ты женишься на девчонке-то этой.
Александр уж захохотал.
- Да что же, я дурак, али сумасшедший, что ли?
- Эти соколы вон, вероятно, все насплетничали! - сказал Иона, кидая
злобный взгляд на гайдука Петрушу, который в это время был у барина в
кабинете и прибирал его платье.
- Никогда мы думать даже не смеем, чтобы говорить что-нибудь про
господина, - отвечал ему тоже с злобным взглядом Петруша: - а что приказчик
точно что докладывал госпоже, так как Марья не стала слушаться и на работу
ходить...
- Сама девчонка, чу, хвасталась, что ты женишься на ней.
- Да, я точно что говорил ей ей, - отвечал Александр. - Вообразите:
девушку к вам приводят почти силой... надобно же было чем-нибудь утешить ее;
ну, я и говорю: "я женюсь на тебе!".
При этих словах Петруша вздохнул: устыдился ли он содеянного им
поступка, или находил, что к нему мало благодарности чувствуют.
Иона Мокеич не переставал лукаво усмехаться.
- Цепки они, проклятые, за эти слова-то!
- Да вы говорили матери, что я уйду в Петербург? - спросил его
Александр.
- Говорил. Поди, вон, ревет на весь дом, как по покойнике.
- А намерения своего не отменяет?
- Нет! "У нас и то, говорит, в роду дедушка был женат на девке; так та,
говорит, мерзавка била меня". Все теперь и имеет это в своем воображении.
- Да что же мне дедушка за пример! - воскликнул Бакланов.
- Необразование! - объяснил Иона Мокеич. - "Пусть, говорит, с замужней
женщиной с какой хочет гуляет, не мое дело; а с девкой не позволю".
Бакланов пожал плечами.
В это время по двору прошла целая толпа женщин, и между ними Александр
сейчас же заметил Марью, идущую с потупленною головой.
- Что это, куда идут? - спросил он беспокойно Петрушу.
Тот мрачно посмотрел в окно.
- Невесту, надо быть, обряжать ведут.
- Куда, зачем? - спросил Александр с вспыхнувшим лицом.
- Немножко пообчистить и пообгладить! - отвечал Иона Мокеич. - Сегодня,
что ли, венчанье-то? - спросил он Петрушу.
- Сегодня, сказывают! - отвечал тот, грустно потупляя глаза.
- Как сегодня! - воскликнул Александр: - ведь это уж прямо значит
надругаться!
- Небольшие тоже, видно, парады-то хотят справлять, - сказал Иона
Мокеич.
- О-то, скотство какое! - произнес Бакланов с бешенством в голосе.
Петруша, как бы не в состоянии будучи видеть страдающего барина, ушел
из кабинета.
- Не сокрушайся, друг сердечный! - принялся его утешать Иона.
- Да ведь поймите же всю мерзость моего положения! - говорил Александр,
колотя себя в грудь: - во-первых, я ее люблю немножко, во-вторых, мне ее
жаль, совестно, стыдно против нее, и в то же время я ничего не могу
сделать... Ну что я сделаю?.. Словами - матери не внушишь, она не поймет их.
Не бить же мне ее.
- Как можно мать бить! - сказал на это Иона. - Ты уж лучше потешь ее в
этом случае, - прибавил он каким-то заискивающим голосом. - Машка-то к тебе
станет и бабой бегать...
- О-то, скотство какое! - повторил еще раз Бакланов, сжимая кулаки и
устремляя взор на потолок.
Через час времени Иона Мокеич, будто так, случайно, вышел на двор и
пошел прогуляться по усадьбе.
Александр остался один и продолжал сидеть у окна. Вдруг он услышал по
дороге стук колес: сначала проехала одна телега с мужиками и женщинами,
потом другая с мужиками и женщинами, наконец третья с одними женщинами, из
которых сидевшая посредине была вся покрыта белым.
Сердце замерло у Бакланова.
Вскоре после того к нему возвратился Иона.
- Что это, свадьба уж проехала? - спросил он.
- Да, - отвечал Иона протяжно и с улыбкой.
- Что ж она? Скажите! - спросил с чувством Бакланов.
- Побрыкалась маленько! Ну, да я тоже сказал ей: "барин, говорю, тебя и
хлебом и деньгами - ничем не оставит".
- Я готов дать все, что хотите!
- Дадут всего!.. Старуха сама того желает: "Я их дом, говорит,
подниму".
- Скоты мы, подлецы, мерзавцы! - сказал Александр Ионе Мокеичу.
- В мире, что в море: всего бывает! - объяснил ему тот.
Иона Мокеич вообще в этот раз был в каком-то тихом, философском
настроении, что всегда с ним случалось после, как сам он выражался, сильной
пересыпки.
По просьбе Аполлинарии Матвеевны и самого Александра, он остался у них
ночевать и на этот раз спал, по обыкновению, с хозяином в одной комнате,
завел с ним совсем другого рода разговор и рассказывал даже, как был в
молодости влюблен.
- В кого же это? - спросил Бакланов.
- Да тут одна дворяночка у нас бедненькая бела.
- Что ж, она хороша собой была?
- Нет, не то, чтобы красавица, а помадой хорошей помадилась...
Прочие-то маслищем кажутся, так воняет от головищи-то, ну, а она, этак,
помадкой, - так тем больше пленила.
Бакланов был, впрочем, грустен и почти не слушал его.
На другой день он объявил решительно, что уезжает в Петербург, и как
его Иона Мокеич ни отговаривал и ни упрашивал, он уперся на своем: велел
своему человеку, нимало не медля, укладывать вещи, а кучеру готовить
лошадей. С матерью Александр не хотел ни видиться ни даже проститься, и
только уж случайно, зайдя в гостиную за какой-то вещью, застал там
Аполлинарию Матвеевну, с лицом, распухшим от слез. При виде сына она очень
сконфузилась.
Перед ней стояли обвенчанные молодые, которые пришли к ней на поклон.
У Бакланова едва достало присутствия духа не вернуться назад.
Маша стояла с потупленным лицом, а муж ее, молодой малый, глупо на все
посматривал: он еще в первый раз в жизнь свою был в барских горницах.
Маша показала ему что-то глазами, и оба сейчас же подошли к руке
Бакланова.
- Поздравляю вас, поздравляю, - говорил тот и поспешил уйти.
- Ты сегодня уезжаешь, друг мой? - сказала ему вслед Аполлинария
Матвеевна.
- Сегодня-с! - отвечал он ей грубо.
У Марьи при этом лицо заметно вспыхнуло, а у Аполлинарии Матвеевны
сначала задергало обе щеки, потом и слезы потекли.
- Подите, - могла она только проговорить молодым.
Те ушли.
Перед тем, как сесть в экипаж, Иона Мокеич опять стал уговаривать
Бакланова.
- Поди, простись с матерью-то!
Александр ничего ему не отвечал и молча сел в коляску.
Тут было подошел к нему проститься мрачный Семен.
- Прочь, мерзавец! - закричал на него Бакланов, заскрежетав зубами.
Тот мрачно и с удивлением посмотрел на него.
С Петрушей, напротив, Бакланов расцеловался.
Поехали.
Стоявшая у курятной избы пожилая женщинавыла на всю усадьбу:
- Жил-то наш батюшка промеж нас и никого-то не обидел ни словом, ни
ясным взглядом своим!
Когда отъехали от усадьбы довольно далеко, молодой лакей, опять ехавший
с Александром, обернулся назад и проговорил:
- Маша бежит-с!
Бакланов сделал недовольную мину.
- Стойте! - сказал он.
Кучер остановился.
Маша, нагнав их, вскочила на подножку коляски, обняла барина и стала
целовать его.
- Прощай, Марья, прощай! - говорил он торопливо. - На, вот тебе! -
прибавил он и подал ей сторублевую.
Но Маша и деньгам, кажется, была не рада. Как-то небрежно засунув их за
пазуху, она нехотя слезла с подножки и долго-долго провожала глазами
удаляющийся от нее экипаж.
В усадьбу она возвратилась, обежав кругом все поле. От мужа своего
потом, как ночь придет, так и пропадет куда-нибудь, так что он никак ее не
найдет.
Аполлинария Матвеевна, по отъезде сына, сделалась серьезно больна.
Иона Мокеич остался у нее и все ее утешал.
- Он теперь не прости меня! - говорила она, рыдая и лежа в постели.
- Простит, - успокаивал ее Иона Мокеич. 14.
У Палкина уж, видно, не в Британии.
Мелкий осенний петербургский дождик, как сквозь частое сито, сеял на
тротуары Невского проспекта. В Старом Палкинском трактире начинали засвечать
огни. У одного из столиков сидел молодой человек в скромном черном фраке.
Перед ним стояли три накрытых прибора.
- Что за чорт, еще нет до сих пор! - говорил он, с нетерпением
посматривая на часы; наконец в трактир вошел другой молодой человек.
- Вы здесь, Варегин! - проговорил он.
Вошедший был Бакланов. Он сильно постарел и похудел.
- Долго вы! - сказал ему приятель.
- Задержали, - отвечал Бакланов и сказал неправду. Он хотел совсем не
прийти обедать, чувствуя к Варегину, составившему
...Закладка в соц.сетях
