Жанр: Электронное издание
vzbamore
...акое?
- говорит: - батюшки мои, берите, что хотите". - "Часики, говорю, подай!" Он
чуть, сердечный, не расплакался от досады... Видит, что весь карамболь
нарочно подведен, а делать нечего, принес... и часики отличные были...
невеста тоже хорошая из-за них за меня пошла... в них и венчался!..
- Ну, а эта невеста и будущая жена ваша естественною смертью умерла,
или вы ей немножко поспособствовали? - спросил Александр.
- Не очень-то берег - это что говорит: попадало ей во все, а паче того
в зубы - каприз была баба, ух какой!
- Ну, а других женщин, по службе, вы склоняли на любовную связь?
Александр нарочно задавал Ионе Мокеичу самые решительные вопросы.
- Склонял! - отвечал Иона, как бы ничего этого не замечая и не столько,
кажется, говоря правду, сколько желая потешить разговорами молодого
человека.
- Но каким же образом?
- А вот таким, - отвечал Иона: - что попадется при следствии
хорошенькая бабенка: в избе-то, на допросе, на нее потопаешь, а потом в сени
выйдешь за ней, там уж приласкаешь; и- как цветочки полевые перед морозом -
так и гнуть перед тобой головки свои!..
- Ну, а благородных побеждали таким образом?
- Побеждал и благородных, и какая еще раз расписанная красавица была:
девчонку свою она маленько неосторожно посекла; та прямо, с запекшеюся-то
спиной, к губернатору. Приехал я к ней. "Ах, Боже мой, Боже мой, - так и
умоляет меня своим миленьким голоском: - спасите, меня, спасите!" -
"Извольте, говорю, сударыня", - и в тот же день, среди прелестнейших долин,
сыграл любви с ней пантомин.
- Счастливец вы! - воскликнул Александр.
- Да что, брат, счастливец! Что Суворов на то говорил: раз счастье, два
счастье, а на третий надо же и уменье.
- Разумеется!
- Да, - произнес с самодовольством Иона.
- Ну, а смертоубийства вы покрывали? - спросил Александр, после
короткого молчания.
Иона Мокеич сделал несколько более серьезную физиономию.
- Больно я не люблю, когда лекаришки-то пачкаться-то в мертвеце
начнут... брезглив я... из-за этого много проглядывал.
- Ну, а из-за деньжонок, этак?
- Гм! - Иона Мокеич усмехнулся. - Враг человеческий силен,
сооблазнительна эта мзда-то проклятая!.. Тоже, где этак хорошенького-то
покойничка поднимешь, где чувствуют и понимают, что ты для них делаешь, - за
медиком пошлешь хромого рассыльного; он и дома-то еле с печки на палати
ходит, а до города-то тяпает, тяпает... а ты ему вслед строжайшие
предписания за номерами пишешь, - о скорейшем исполнении возложенного на
него поручения. Покойника-то промеж тем на солнышке паришь, а не то так в
баню топленую на полок стащишь: смерть уж не любят!
- Отчего же?
- В гниль сейчас пойдут! - отвечад Иона. - Ну, а медики - пьяницы все
наголо был народ; его еще верст за пятнадцать до селения так накатят, что не
то что инструмента в руке держать (навезет тоже с собой всякой этой
срамоты-то), а пожалуй, и голвой в овин не попадет. Пишет: "мягких частей,
по гнилости, освидетельствовать нельзя было"; ну, а кости-то тоже не у
всякого переломаны.
При этом рассказе Александр не смеялся.
- Неужели же все чиновники такие мошенники? - спросил он.
Но этим замечание Иона почему-то обиделся.
- Али нет?.. Вот хоть бы твой папенька, - грабитель был на то из
первых, - отвечал он.
Александр несколько сконфузился.
- Тогда попался к нему, - продолжал Иона как бы невиннейшим тоном: -
целая Болковская вотчина подс уд за делание фальшивых ассигнаций: мужики-то
возами возили к нему деньги. Так еще сумлевается, настоящая ли! "Положите,
говорит, в ломбард да ломбардными билетами мне принесие"
- Я и отца за это презираю, - отвечал Александр, стараясь уж прекратить
этот разговор.
- Да ты там презирай али нет, как знаешь, - продолжал Иона: - а он и
усадебку эту, и дом в городе, все таким манером благоустроил; только,
бывало, и говорил всякому: "Ты, говорит, не кланяйся мне много раз, а один
да хорошенько".
Александр делал вид, будто не слышит и спит.
- Не понравилось, видно! - проговорил Иона и сам тоже, повернувшись к
стене, постарался заснуть.
Проснувшись вечером, они оба очень ласково, как бы ничего между ними не
происходило, заговорили между собой, а потом отправились, взяв с собой
Пегаса и Петрушку, на охоту. Александр при этом убил двух уток, Дедовхин
бекаса, Александр еще двух уток, Дедовхин зайца. Все это еще более оживляло
их беседу.
- Пойдем-ка, друг сердечный, завтра в Дубны на праздник, - сказал Иона
Мокеич. - Помолимся сначала в церкви Божией, а потом к ее превосходительству
Клеопатре Петровне на обедище отправимся.
- А она еще жива?
- Поди-ка, какая еще ядреная: однако постой-ка, паря, - сказал Иона,
уставляя палец в лоб: - сколько это тому лет было... в девяносто седьмом
году, словно бы она тово... - и при этом он сделал какой-то странный знак
руками.
- Э, вздор какой! - перебил Александр; - у того была одна...
известная...
- Верно это, ты не спорь!.. Тогда, значит, когда все это повстречалось
_и Иона опять сделал какой-то знак руками), сыновья и вдовствующая супруга
ей и говорят: "отправляйтесь-ка в деревню"... Я это уже помню, на моей
памяти, - тысячи полторы душ тогда за селом-то записано было... и что опослы
того к ней женихов посыпало, Боже ты мой!.. Один так с пистолетиком с руке
приехал и стал на колени: "или осчастливьте, говорит, вашей рукой, или
застрелюсь!". Она ему только рукой на портер указала: "вот, говорит, кем я
была любима!"
К этому разговору с заметным вниманием прислушивался и Петруша.
- Женщина умная, столичного тона, - заключил с серьезною миной Иона
Мокеич.
Ему как будто бы даже не пристало говорить о таких возвышенных
предметах.
- А оттуда, - продолжал он гораздо более искренним тоном: - ко мне. У
меня, брат, в Кузьмищевской казенной деревне такие девки - чудо! На поседки
к ним съездим!
- Хорошо, - отвечал Александр, и, когда они пришли в усадьбу, он ушел в
свой кабинет и все думал: в его воображении невольно рисовалась эта некогда
бывшая фрейлина, может-быть, когда-то хорошенькая, молоденькая, рисовались
украшающие ее фижмы, парик и красные каблуки. 10.
Храмовой праздник.
Храмовой праздник в селе Дубнах был, как видно, немаловажным событием.
С раннего утра по замерзшей несколько на утреннем холодке дороги ехали
мужики в раскрашенных тележках, с раскрашенными дугами, в картузах и синих
кафтанах, с женами, тоже в синих поддевках, красных платках и красных
сарафанах. Мужики поскорей ехали верхом, а между пешеходами были все больше
женщины в котах и с поднятыми подолами; у некоторых из них были грудные
младенцы на руках.
На красном дворе в Лопухах кучер Фома, в красной рубахе, с расчесанною
бородой и намасленною головой, хлопотал около выкаченной из сарая прекрасной
четвероместной коляски, а другой, подкучерок, мыл, чистил и расплетал гривы
у четырех вороных лошадей. Видно, что приготовлялся самый парадный выезд,
заведенный еще покойным Баклановым. Александр одевался в своей комнате.
Вдруг к нему заглянула в двери в новой юбке, пильотках и чепце Аполлинария
Матвеевна.
- Мне можно с тобой, душенька, ехать? - спросила она.
- Это что еще такое, - почти воскликнул Александр: - вы тут боитесь;
кричать начнете в дороге!.. очень весело с вами ездить!
- Ой, да Клеопатра-то Петровна больно, было, меня звала.
- Ну, так и поезжайте одни, а я не поеду! - возразил Александр, бросая
с гневом на стол щетку и гребенку. Ему стыдно было ехать с матерью.
Та, по обыкновению, струсила.
- Нет, коли уж так, я лучше не поеду, - сказала она смиренно и, придя в
свою комнату и сняв с себя парадный чепчик, горестно уселась под окошечком.
"Глупа-то я больно, что ли, батюшки, ни от кого-то мне житья на свете
нет, и от сынка-то что есть?" - спрашивала она себя и затем залилась
обильнейшими слезами, что в этакий праздник она и в церкви Божией не
побывает.
Иона Мокеич, тоже во фраке, в белом жилете и с новым картузиком в
руках, быв свидетелем всей этой сцены между сыном и матерью, слегка улыбался
и поматывал в раздумье головой.
Александр был готов. Костюм его состоял из черного фрака, из бархатного
коричневого, по тогдашней моде, жилета; курчавые волосы его были красиво
зачесаны назад. Выходя, он накинул на себя подбитый настоящим бархатом
плащ-альмавиву и, живописно раскинув на плечах его отвороты, сел, несколько
развалясь, в коляску и с удовольствием полюбовался толстою спиной
молодцеватого кучера. Гайдук Петр, тоже в новой, с иголочки, ливрее, вскочил
на запятки. За ним вслед смиренно ехал Иона Мокеич в своем тарантасишке.
Александр его не пригласил сесть с собой из того же чувства, по которому не
взял и мать.
Экипаж, быстро везомый четырьмя добрыми конями, слегка и ровно
покачивался. Александр, завернувшись в свой плащ и скрестив руки, глядел и
посматривал на все окрестности. В жизни немного таких положений, которые бы,
как езда по деревенским дорогам в хорошем экипаже и на бойких лошадях, могли
настолько возбуждать в человеческом сердце чувство гордости. "Я сквайр...
проприетер... Все это, что ни идет, ни встречается, все это ниже меня", -
самолюбиво отзывалось в молодой душе Александра. "Я, приехав в церковь, -
думал он: - или там на обеде к какой-нибудь Фефеле Ивановне, верятно, буду
лучше всех одет. Я могу жить, ничего не делая и ни в ком не нуждаясь... Я
знаю науки, а тут никто ни одной. Там, может быть, я встречу какую-нибудь
маленькую, недурненькую собой даму; она влюбится в меня, потому что муж у
ней урод, так как они все уроды..." Но все эти самолюбивые мысли сразу
прошли, когда из-за недальней горы показался справа огромный дом Клеопатры
Петровны, а слева - сад другого владельца села Дубнов, помещика Спирова.
Посреди всего этого виднелась церковь, около которой кишмя-кишмел народ.
Александр почувствовал даже робость. Он хоть и считал себя светским
человеком, но в сущности был, как все поумнее молодые люди, очень застенчив.
- Иона Мокеич, что вы тут сидите, пересядьте ко мне! - говорил он,
велев кучеру остановиться.
Он уже чувствовал некоторую необходимость в покровительстве своего
старого соседа.
- Да что ж ты всю дорогу-то, чертенок, молчал и заставлял меня трястись
в тарантасишке! - отвечал тот, вылезая из своего экипажа и пересаживаясь в
коляску.
Вскоре они въехали в село.
- Ну, брат, нет, в церковь не продерешься... - проговорил Иона.
И в самом деле, от храма до самой ограды тянулся белый хвост народу,
или, лучше сказать, баб, которым негде уже было поместиться в церкви.
- Куда же мы поедем: к Клеопатре Петровне или к Спировым? - спросил с
заметным беспокойством Александр.
- А вот потолкаемся пока по базару, - отвечал тот и совершенно
спокойною и привычною походкой начал проходить между народом.
Александр следовал за ним.
На плохо отгороженном кладбище, обсаженном несколькими березками, на
могильной плите, сидели с горестнейшими лицами две старухи-крестьянки.
- Ну-ка, матушка, - говорила одна печальным голосом, между тем как
другая тоже простанывала:
- Только глазки-то она закатила...
Александр думал, что, сидя на человеческом кладбище, они вспоминали о
какой-нибудь их дочери или внучке.
- Потянула я за хвостик-то, а она уж и не жива!.. - заключила
говорившая.
Старухи разговаривали о корове.
Вдруг его толкнул в бок Иона Мокеич. Александр обернулся и сам чуть не
вскрикнул.
Опершись на ограду и несколько склонившись на нее, стояла невдалеке
молодая, высокая крестьянка. От нее от всей, как от гоголевской Аннунциаты,
красота так и блистала во все стороны.
- Какова птичка-то? - произнес Иона.
Александр все еще не мог отвести глаз.
Крестьянка мжду тем, заметив, что на нее смотрят, не столько, кажется,
из стыдливости, сколько из солидности опустила глаза в землю и, наклонив
несколько голову, пошла неторопливо в другую сторону.
- Это из Кузьмищева... На поседках мы, может быть, увидим ее.
- Ах, пожалуйста! - произнес Александр.
С кладбища они прошли на базар, с выстроенными на скорую руку
деревянными лавочками, в которых, с испитыми лицами, в нанковых сюртуках и
по большей части рыжеволосые торговцы торговали красным товаром.
- Мадам! мадам! - говорил один из них, зазывая толстую бабу, с
разинутым ртом проходившую мимо лавки.
- Вы будьте спокойны: в трех щелоках стирайте, не полиняет! - уверял
другой нескольких баб, с недоверием смотревших, как он прикидывал на аршин
шумящий ситец.
В церкви на колокольне зазвонили к молебну. Весь почти народ
перекрестился, а в том числе и торговец с разными сластями, который только
что пояснил двум горничным, стоявшим перед ним и покупавшим у него пряники:
- Было, у меня, сударыня, дочек семь бочек: сам не почал, так чорт
начал.
- Ах, Боже мой, скажите! - говорили горничные.
- Да-с, - продолжал торговец: - была у меня жена Маланья, варила мне
суп из круп, что тротуары посыпают.
Горничные смеялись.
- Всех бы я вас, миленькие, обзолотил и бриллиантами изуставил, одно
только место пустым оставил! - заключил торговец.
Горничные совсем фыркали от смеха.
- Ох, вы пряничницы! - погрозил им пальцем, проходя, Иона Мокеич.
- Нельзя, сударь, Иона Мокеич, - ответил за них торговец: - где уж,
батюшка, обозы, так и козы.
Перед мужиком, продававшим лемехи, гвозди, серпы, Дедовхин остановился.
- Я, брат, твоими-то косами тебе бороду выбрею! Хочешь?
Но мужик, кажется, этого не хотел.
- Что ж так-с? - спросил он.
- Да тупее моего языка.
- По каменьям-то, Иона Мокеич, как станете косить, так всякая
исступится... Выгодчик тоже! - прибавил мужик, когда Дедовхин был уже
довольно далеко: - и около чужих всех пней ладить выкосить траву.
Александр продолжал думать о красивой бабе.
На большой дороге они увидели, что растрепанный мужик полз на
четвереньках.
- Что, паря, преклонил уже Господ? Словно рано бы еще! - заметил Иона
Мокеич.
- Порра! - произнес мужик с ожесточением и, повалившись вверх животом,
закрыл в изнеможении глаза.
- Ну-те, ребята, нарвите крапивки, да под рубашку ему... - посоветовал
Иона Мокеич стоявшим вблизи, в красных рубахах, мальчишкам.
Те этому очень обрадовались, сейчас же нарвали крапивы и насовали
мужику за платье. Мужик поочувствовался, принялся себя чесать с
ожесточением, а потом бросился за шалунами, но на первых же шагах упал и
опять было обеспамятел. Мальчишки, которым Иона Мокеич снова подмигнул,
опять насовали ему крапивы. Мужик встал и уже гораздо тверже побежал за
ними.
- Я и себя всегда так велю дома отрезвлять. Отличнейший способ! -
объяснил Иона Мокеич Александру, и потом они пошли к дому Клеопатры
Петровны.
- Хозяйка, верно, в церкви! - предостерег было его Александр.
- О, чорт! Велика важность! - отвечал Иона и дерзко отворил тяжелые
дубовые двери.
На довольно парадной лестнице они увидели сходящую комнатную женщину с
маленьким платочком на голове.
- Пожалуйте-с! - пригласила она их.
- Ах, благодарим покорно! - отвечал Иона тоже в тон ей тоненьким
голоском. - Что это, душенька, животик-то у тебя словно припух? - прибавил
он.
- Ай, батюшка, Иона Мокеич, все-то вы шутите! - проговорила женщина,
уходя раскрасневшись в коридор под лестницей.
Путники наши вошли наконец в залу с двойным светом и с историческою
живописью на потолке. Потом они прошли малую гостиную, среднюю и
остановились в большой гостиной. Александру невольно кинулся в глаза
огромный портрет императора Павла, в золотой раме и убранный балдахином.
Мебель была хоть и старинная и в некоторых местах даже белая с
позолотой, но везде обитая или штофом, или барканом. Вся эта барская роскошь
начала еще больше тревожить Александра.
- Что ж мы будем тут делать? - спросил он своего товарища, преспокойно
расхаживавшего и преспокойно на все поглядывавшего.
- А вот уж и подходят из церкви, - отвечал он.
По деревянным мосткам, идущим от самой церкви до дому, действительно,
два лакея, в огромных, треугольных шляпах, надетых поперек, вели под руку
самое старую фрейлину, совсем сгорбившуюся, но еще в буклях и в роскошнейшем
платье. Вслед за ней, скромно приложив руки к груди, шли две ее приживалки:
одна Алина, другая - Полина.
Старуха проходила свои огромные залы, с длинными зеркалами, все склоняя
голову, как бы кланяясб на парадном выходе; наконец в гостиной, увидев живых
людей, она проговорила!
- Здравствуйте!
Иона Мокеич поспешил раскланяться и представить ей Александра.
- Аполлинарии Матвеевны сын! - сказал он.
- Вот какой уж большой стал. Здравствуйте! - проговорила ему старуха.
- Как здоровье моего ангела, Аполлинарии Матвеевны? - спросила одна из
приживалок, закатывая глаза.
- Слава Богу! - отвечал Александр. Прием этот несколько удивил его.
Все-таки, видно, здесь знают его мать, а не его!
По мосткам в это время шли еще двое господ: старый генерал с
приподнятыми плечами, зачесанными наверх бакенбардами, с усами, торчащими
прямо, и маленьким хохлом на плешивой голове; и между тем, как он таким
образом как бы весь подавался вверх, ноги его, в плисовых сапогах, почти не
поднимаясь, шаркали по мосткам. Рядом с ним шел прямой господин, совсем как
бы не имевший способности гнуться и как бы насаженный на железный стержень.
- Доброго дня! - сказал генерал, войдя и подавая руку Ионе, но не
обертываясь, впрочем, к нему лицом. - Где хозяйка?
- Сейчас выйдет, ваше превосходительство, - поспешил ответить Иона
Мокеич.
Генерал сел на диван, на то место, где обыкновенно садятся дамы.
Лакеи стали ставить закуску.
Высокий господин стал около доходящего до полу окна и приложил шляпу к
колену.
Александр не без удивления заметил, что фрак на этом госте сидел
гораздо лучше, чем на нем; сукно было гораздо высшего сорта, а покрой
чистейшего английского свойства. По скромному его и тоже, должно быть,
дорогому жилету изящно пролегала платиновая цепочка.
- Кто это такой? - спросил он Иону Мокеича.
- Князь Темир-Подольский, - отвечал он.
У Александра опять немножко сердце сжалось конфузом.
Но по мосткам шел еще новый франт, также щегольски одетый, но только он
шел гораздо развязнее и, заботливо оглядываясь из стороны в сторону, имел на
глазах pince-nez.
Александр Бога возблагодарил, что он не взял своего pince-nez.
- Ну да, да! - говорил этот новый гость, входя в гостиную, и потом
прямо подошел к генералу.
- Сейчас, ваше превосходительство, накупил кос, ремней, граблей!
- Так, так, прекрасно! - говорил покровительственно генерал.
- Нельзя, ваше превосходительство, ни у отца, ни у матери моей, ни у
деда не бывало, - а у меня овес сам-пятнадцать пришел.
- Прекрасно! прекрасно! Военный человек на все, выходит, способен.
- На все, ваше превосходительство! - подхватил весело вошедший
господин.
В душе Александра невольно шевельнулась зависть.
"В самом деле, военный человек не способнее ли на все?" - подумал он.
Вошла Спирова, в чепце с бантами и шелковом платье. Дама эта была хоть
и худощава, но чрезвычайно, должно быть, полнокровна.
- Ух, как жарко в церкви! - сказала она.
- Да, - подтвердил генерал.
M-me Спирова вынула батистовый платок и стала им обмахиваться,
произведя при этом сильный запах пачулей.
Александра и это удивило.
"Здесь и духи эти модные знают?" - спросил он себя мысленно.
Между тем господина в pince-nez он опять уже увидел на площади,
толкающегося посреди мужиков.
"Счастливец! А наше отвратительное университетское образование, к чему
оно готовит человека?" - подумал Александр.
Хозяйка, наконец переодевшись в более легкое платье, но по-прежнему в
блондовом чепце и буклях, появилась, в сопровождении своих приживалок.
- Что же вы, подавайте! - сказала она, кивнув привычно-строгий взгляд
на стоявших у притолок лакеев.
Те мгновенно схватили со стола подносы и стали подносить небольшому
числу гостей.
- Кушай, батюшка! - сказала старуха, садясь около генерала.
- Ем! - отвечал тот.
Он, действительно, не дав еще унести подноса, взял и наложил себе на
тарелку паштета.
- Кто это? - спросил он хозяйку полу-на-ухо, показывая на Александра.
- Аполлинарии Матвеевны сынок! - почти крикнула ему та. Генерал был
сильно глуховат.
Александр выходил из себя от такой нецеремонной рекомендации: опять и
везде упоминалась Аполлинария Матвеевна, но старый генерал, лично им
заинтересовавшийся, больше еще ему нравился. Он решил с ним заговорить.
Заметив, что невдалеке от него осталось свободное место, он подошел и сел.
- Вы не были у обедни? - спросил его довольно ласково старик.
- Нет, я приехал довольно поздно... уж к великому таинству.
- К какому это великому таинству? - спросил генерал, сделав руками знак
удивления.
- Да в обедне-с.
- В обедне есть великий выход, а не таинство... Как же вы этого не
знаете, молодой человек? а-а-а! - сказал, качая головой, старик.
Александр, и сам очень хорошо видевший, что, по торопливости своей,
соврал, сначала было заспорил, что есть...
- Да нет же! Неужели вас и этому не научили? а-а-а! - произнес
решительно генерал.
Александр готов был провалиться сквозь землю, но, к вящщему еще
страданию его, лакей раскрыл зеленый стол. Иона Мокеич разнес карты себе,
хозяйке, генералу и князю Подольскому. Они сейчас же сели, оставив
Александра с дамами.
Разговаривать со Спировой и двумя приживалками Александр решительно не
хотел, но те, впрочем, и сами скоро ушли во внутренние комнаты, так что он
остался совершенно один.
Он ходил, глядел в окно, сидел на месте, подходил к игрокам, и все это
так глупо, что он готов был этого проклятого Иону прибить за то, что он
привез его к подобным скотам. Наконец судьба как бы сжалилась над ним: к
крыльцу подъехал экипаж с дамами, с которыми Александр непременно решил
познакомиться и даже начал за ними ухаживать. Они вскоре вошли в гостиную;
мать как-то исподлобья и злобно посматривала на всех, а дочери, сначала
одна, а потом другая, вернули хвостом перед хозяйкой и затем скрылись вместе
с маменькой.
К крыльцу подъехал еще экипаж. Генерал, вытянув свой взгляд на окно,
проговорил:
- Это, должно быть, гг. офицеры!
Из тарантаса, в самом деле, вышли три офицера. Один из них, и собой
очень невзрачный и далеко уж не умного лица, шумно вошел в гостиную,
расцеловал у хозяйки ручку, сел около нее и стал учить ее играть в карты, а
двое других, тоже очень развязно поклонившись хозяйке, через пять же минут,
как видел Александр, разговаривал с барышнями, на секунду вернувшими
хвостами в гостиной.
Видимо, между всеми этими людьми были общие интересы и протекала общая
жизнь; один только герой мой был тут как отрезанный ломоть.
За обедом все уселись по приличным им местам - даже Иона затесался чуть
не рядом с хозяйкой, а Александр очутился в самом заднем конце, между
попами. В продолжении всего обеда он был мрачен до неприличия.
Когда встали наконец из-за стола и в лакейской заиграли полковые
музыканты, привезенные офицерами. Александр сейчас же взял шляпу и подошел к
хозяйке.
- Чтой-то батюшка, куда это? - спросила та его.
- Матушка не так здорова.
- А! - произнесла старушка, как видно, совершенно приняв в уважение
подобную причину.
Александр сел в коляску.
Кучер Фома и гайдук Петр были мрачны.
Они никак не ожидали, что барин так скоро уедет с праздника, а потому
не успели еще обойти деревню и закатить хорошенько.
- Когда ж на поседки-то? - крикнул александру с балкона Иона Мокеич.
- После как-нибудь, - отвечал тот и велей скорей ехать.
"Что ж это такое?" - рассуждал он сам с собою, проезжая довольно темным
лесом.
Он очень хорошо понимал, что был в самом аристократическом деревенском
кругу.
"Или они глупы, или я!" - решал он мысленно.
Они! - позволяем мы себе успокоить молодого человека. 11.
Иона Мокеич дома.
Александр, не зная, чем себя занять, начал беспрестанно думать о
красивой женщине, виденной им на базаре в Дубнах. Раз, после обеда, он вдруг
надел на себя полный охотничьий костюм, велел оседлать себе лошадь и поехл к
Ионе Мокеичу.
Циник жил от них верстах в десяти.
Въехав в перелесок и подъезжая к одному из овражков, Александр стал
попридерживать своего довольно сердитого коня. Тот от этого еще больше и
красивее стал раскидывать свои передние ноги. Когда надобно было подниматься
из оврага, Александр вдруг опустил поводья, нагнулся над седлом и, крикнув,
выхваил свой охотничьий нож и понесся марш-марш! Потом вдруг опять
останавливал лошадь сразу и снова несся. В эти минуты он воображал себя
черкесом - доказательство, что еще был молод душою.
Дмитровка - жилище Ионы Мокеича - находилось в сельце, состоящем из
нескольких домов бедных дворян. Его же собственно усадьба отделялась от
прочих высоким тыном и отличалась довольно большим садом, в котором прятался
хоть и низенький, но довольно широкий дом, и оттого несколько таинственною
наружностью как бы говорил, что он заключает в себе хоть и старого, но
великого грешника.
Иона Мокеич увидал Александра еще из окна.
- А, солнышко, красное! - сказал он, отворяя ему двери.
Сам он был одет в каких-то турецких шароварах, в туфлях и ермолке.
Александр был в первый еще раз у него в доме.
- Это вот моя гостиная, а это моя пустынническая спальня, - говорил
Иона, вводя гостя в свое довольно уютное помещение. - А там, - продолжал он
сов
...Закладка в соц.сетях
