Жанр: Электронное издание
vzbamore
...удовольствия повернули свои уши к дверям. Не
слушал толкьо - Проскриптский, сидевший уткнув глаза в книгу, и двое его
почитателей, которые, вероятно, из подражания ему, вели между собою довльно
громкий разговор.
Начали наконец засвечать огни.
Бакланов пошел домой и на лестнице встретился с Проскриптским.
- И вы уходите? - проговорил было он ему довольно вежливо.
- Да, ухожу-с! - отвечал тот обыкновенным своим смешком.
Сойдя с лестницы, они разошлись: Бакланов пошел к Кремлевскому саду, а
Проскриптский на Арбат.
- Кутейник! - проговорил себе под нос Бакланов.
- Барченок! - прошептал Проскриптский.
А из трактира между тем слышалось пение Тертиева: "Руки, ноги скованы,
его красная рубаха вся-то поизорвана!"
2. Милое, но нелюбимое существо.
Луна, точно гигантов каких, освещала кремлевские башни. Дорожки сада
она покрывала белым светом. Еще не совсем облетевшие кусты деревьев
представлялись черными кучами. Бакланов шел быстро и распустив свою шинель.
Его благородная кровь (предок Александра, при Иоанне Грозном, был повешен;
другой предок, при Петре, отличился под Полтавой, а при Екатерине Баклановы
служили землемерами), - его юношеская кровь легко и свободно текла в
здоровом теле. Пройдя сад, он повернул в один из переулков и вошел в калитку
небольшого деревянного домика. Эта была его квартира, которую он нанимал, с
самого своего поступления в университет, у пожилой польки-вдовы, пани
Фальковской. Если уж непременно необходимо что-нибудь сказать о свойстве
этой дамы, то, во-первых, она очень любила покушать.
- Цо то значе, яко мало едзо млоды людзи! - говорила она, относя эти
слова к постояльцу и к дочери, и если в супе оставался хоть один маленький
кусочек мяса, она его сейчас же вытаскивала и доедала.
После обеда она любила заснуть и при этом так засыпала свои маленькие
глазки, что, встречаясь в таком виде с Баклановым, даже совестилась.
- Ой, не глядите, не глядите, стыдно! - говорила она, закрывая лицо
руками и отвертываясь.
На каждом окне у нее были цветы и канарейки, а по всему дому, не
выключая и сеней, постланы ковры.
Бакланов, собственно, занимал две комнаты. Одна из них была убрана
стульями и маленьким фортепьяно; а в другой стояли в порядке: прибранный
письменный стол, перед ним вольтеровское кресло, по стене мягкий, покойный
диван, на котором лежала прелестно вышитая шерстями подушка, подарок
хозяйкиной дочери, панны Казимиры, о которой я упоминал уже в первой части
моего романа. В углу комнаты, на нарочно постланной подстилке, лежала
лягавая собака, которая, при появлении хозяина, сейчас же вскочила и начала
прыгать.
- Здравствуй, Пегасушка, здравствуй! - говорил Бакланов, раскланиваясь
перед ней.
Собака тоже перед ним раскланивалась, опускаясь на передние лапы и
слегка полаивая.
Благообразный лакей, которого Александр нарочно выбрал для себя из
дворовых мальчиков, снял с него сюртук, подал ему надеть вместо него черный
стеганый архалук и зажег на столе две калетовские, в серебряный
подсвечниках, свечки.
Вообще, во всем этом обиходе домашней жизни молодого человека была
заметна порядочность и некоторое стремление к роскоши и щегольству.
- Александр Николаевич, вы пришли? - послышался из соседней комнаты
женский голос.
- Пришел-с.
- Можно к вам?
- Сделайте одолжение.
Дверь отворилась, и в комнату вошла девушка лет девятнадцати, скромная
на вид, не красавица собой, но и не дурная, довольно со вкусом одетая в
холстинковое платье: это была панна Казимира. Она сейчас же села на
вольтеровское кресло. Лягавая собака не замедлила подойти к ней. Казимира
приласкала ее.
- Что вы не приходили обедать?.. Мамаша ждала, ждала вас, - говорила
она.
- А теперь она спит?
- Спит...
- Вверх брюшком?
- Да, - отвечала Казимира с улыбкой: - но где же вы были целый день? -
прибавила она.
- Возился все с театром, - отвечал Бакланов.
- Ну, что это! Что вам за охота! - проговорила девушка и покачала
головой.
- Как, что за охота! Надобно же показать, что мы дорожим нашими
талантами, а то это проклятое чиновничество чорт знает что наделает! -
отвечал Бакланов, беря лежавшую на диване красную феску и надевая ее себе на
голову.
Казимира невольно потупилась. Молодой человек, в этой надетой несколько
набекрень красной шапочке, которая еще более оттеняла его черные, вьющиеся
волосы, был очень красив.
Он уселся на диване в небрежной позе.
- Вы, верно, влюблены в эту Санковскую? - начала опять Казимира.
- Хм... - усмехнулся Бакланов. - Вы, кажется, должны хорошо знать, что
я ни в кого не могу быть влюблен, - прибавил он, бросая на девушку
выразительный взгляд.
Существующие в настоящее время между молодыми людьми отношения были
довольно странны: Казимира влюбилась в Бакланова с первых же дней, как он
поселился у них. Со своею богатою обстановкой, со своим крепостным лакеем,
он, умный, добрый и красивый, казался ей каким-то миллионером и в то же
время полубогом, более даже чем Венявину. Бакланов, со своей стороны,
особенно после его неудачной любви к Соне, тоже шутил с ней... любезничал...
смеялся... Все это, как бы напитанные ядом стрелы, входило в сердце пылкой
панны. Раз - это было в полутемноватом московском гостином дворе, где они, в
сопровождении старухи Фальковской, ходили кое-что закупать, Казимира шла под
руку с Баклановым и все старалась оставить мать позади, а потом вдруг
крепко-крепко оперлась на его руку.
- Скажите мне, - говорила она: - что это такое со мной?.. С тех пор,
как вы у нас живете, я так счастлива, так всех люблю!..
Бакланов на это только усмехнулся.
- Неужели я в вас влюблена? - прибавила Казимира.
Александр покраснел.
- Послушайе, - начал он, голос его слегка дрожал: - вы чудная,
прекрасная девушка, и я хочу быть в отношении вас благороден: не любите
меня... я люблю другую... - проговорил он и вздохнул.
- Кого же? - спросила Казимира, совсем уничтоженная.
- После... после вы все узнаете, - отвечал Александр и осатновился,
чтобы подождать старуху Фальковскую.
После это настало невдолге. В одни сумерки они остались вдвоем.
Казимира, под влиянием своих тяжелых дум, сидела тихо за работой, а Бакланов
ходил взад и вперед по комнате.
- Вы видели у меня эту вещь? - заговорил он, останавливаясь перед ней и
вынимая из-под жилета висевший на груди его маленький медальон.
- Что такое тут? - спросила Казимира, устремляя на него невольно нежный
взор.
- Посмотрите! - И Бакланов раскрыл медальон.
Там хранилась знакомая нам записочка Сони. Он бережно вынул ее и подал
Казимире.
- Это от той, которую вы любите? - проговорила она, более машинально
прочиав написанное.
- Да, - отвечал Бакланов.
- Зачем же она так пишет? - спросила, после короткого молчания,
Казимира и точно при этом спряталась в свои кресла.
- Что делать! Обстоятельства!.. Жизнь!..
- О, какие могут быть для этого обстоятельства. - воскликнула Казимира.
В голосе ее слышалась грусть и насмешка.
- А такие... - отвечал Бакланов и не докончил.
- Вы и теперь еще переписываетесь? - спросила Казимира. Лицо ее при
этом побледнело.
- Нет.
- Но чем же все это должно кончиться?
- Не знаю! Ох, хо-хо-хо! - произнес Бакланов со вздохом.
Разговор, в этом роде, опять в непродолжительном времени возобновился
между молодыми людьми и стал повторяться довольно часто. Александр
чувствовал какое-то особенное наслаждение говорить с Казимирой об ее
сопернице.
В настоящий вечер, быв особенно в припадке чувствительности, он не
преминул заговорить о том же.
- Кто раз любил хорошо, тому долго не собраться с силами на это
чувство! - произнес он.
- Вы каких лет ее полюбили? - спросила Казимира. Она, в свою очередь,
тоже находила какое-то болезненное удовольствие слушать Александра, когда он
рассказывал о любви своей к другой, хотя по временам это становилось ей
очень и очень тяжело.
- Почти что с детских лет, - отвечал Бакланов, разваливаясь на диване.
- Мы росли с ней вместе и, разумеется, как дети, играли в разные игры, между
прочим и в свадьбы: будто я муж, она жена... заберемся в темный угол и сидим
там...
Казимира склонила голову на руку, и, кажется, вся кровь прилила ей к
лицу.
- Потом, - продолжал Бакланов: - я жил с матерью в деревне; только раз
гулял в поле, прихожу домой, говорят: Басардины приехали; вхожу и вижу,
вместо маленькой девочки - совсем сформировавшуюся, и не с двумя, а с одною
уже косой, с длинными, белыми, чудными ручками!.. (При этом он невольно
взглянул на исколотые иголкою и слегка красноватые пальцы Казимиры). Мне так
как будто бы что-то в сердце ударило... чувство настоящее заговорило.
- Да, понимаю, - отвечала Казимира со вздохом, припоминая собственное
чувство к Александру.
- Ну, потом, я учился в гимназии, а она в пансионе, и ездила к нам... В
доме у нас огромная зала... ходим мы с ней, бывало, и она все меня
спрашивает: кто мой идеал? - Бакланов так при этом одушевился, что даже
привстал. - Я говорю: - "Вы его знаете, видали". - "Где?.. Когда?.." - "В
зеркале", говорю!
Казимира в это время держала свою голову обеими руками. О, для чего это
счастье не выпало на ее долю.
- Она сконфузилась, - говорил Бакланов: - а в то же время было
стихотворение: "Не говори ни да ни нет!". Я уж к ней стал приставать: "да
или нет?" - спрашиваю. - "Да", - говорит.
Казимира вздохнула.
- Ну, и что же?
- А то же, что были минуты полного, безумного счастья!
- Как, неужели дошло до конца? - проговорила с некоторым удивлением
Казимира.
- Да!
Бакланов так привык по этому случаю прилыгать, что даже и сам не
замечал, когда делал это.
- Как же она в таком виде вышла за другого? - проговорила Казимира, уже
вставая. Сердце ее не в состоянии было долее переносить эту муку.
- Вы читали, как она вышла, - отвечал Бакланов. - Но погодите,
постойте! куда же вы? - прибавил он, беря Казимиру на руку.
Та отвернулась от него, как бы затем, чтоб он не видел ее лица.
- Посидите! - сказал он и посадил ее почти силой на диван.
- Нет! пустите, пустите! - проговорила вдруг Казимира и пошла: на
глазах ее видны были слезы.
Бакланов посмотрел ей задумчиво вслед.
- Будь покойна, мое кроткое существо... я не погублю тебя! - произнес
он тоном самоотвержения.
Но в самом деле Казимира просто не нравилась ему своей наружностью.
3. Андреянова на московской сцене
К подъезду Большого театра, почти беспрерывной цепью, подъезжали
кареты. По коридорам бегали чиновники, почему-то почище и посвежее одетые.
Зала театра, кроме люстры, была освещена еще двумя рядами свеч. Из
директорской ложи виднелись полные и гладко выбритые физиономии. Декорации,
изображавшие какой-то трудно даже вообразимый, но все-таки прелестный и
полный фантастических теней вид, блистали явною новизной. Кордебалет, тоже
весь одетый до последней ниточки в свежий газ и трико, к величайшему
наслаждению сидевшего в первом ряду, с отвислою губою, старикашки, давно уже
поднимал перед публикой ноги и, остановившись в этой позе, замирал на
несколько минут, а потом, вдруг повернувшись, поднимал ножки перед стоявшим
в мрачной позе героем балета, чтоб и его не обидеть; затем, став на колена и
раскинув над собой разноцветные покрывала, изображал как бы роскошнейший
цветник.
Бакланов и Венявин, оба в мундирах, в белых перчатках и при шпагах,
сидели во втором ряду. Подмастерье от Финкеля, хотя и во фраке, но сидел на
купоне. В райке, с правой стороны, виднелись физиономии Бирхмана и
Ковальского, а с левой - сидела почти целая шеренга студентов-медиков.
Математики наняли себе три ложи. Из молоденьких юристов человек десять
сидели в креслах. Наконец примадонна, высокая, стройная, не совсем только
грациозная, вылетела. Костюм ее был прелестен. Как-то порывисто вытянув свою
правую ногу назад, она наклонилась к публике, при чем обнаружила довольно
приятной формы грудь, и стала на другой ноге повертываться. В директорской
ложе ей слегка похлопывали. В публике сначала застучали саблями два офицера,
имевшие привычку встречать аплодисментами всех примадонн. Хлопали также
дежурный квартальный и человека три театральных чиновника, за которыми
наконец грохнуло и купечество, когда примадонна очень уже высоко
привскочила. Заговорщики еще себя сдерживали: между ними положено было дать
ей протанцевать целый акт и потом, как бы убедившись в ее неискусстве,
прявить свое мнение.
- Бум! бум! бум! - ревели барабаны. Примадонна делал частенькие, мелкие
па; потом, повернувшись, остановилась лицом перед публикой, развела руками и
ангельски улыбнулась; наконец, все больше и больше склоняясь, скрылась
вглубь сцены. Ей опять захлопали. Заговорщики все еще продолжали не заявлять
себя, но когда кордебалет снова высыпал со всех сторон на авансцену,
делавшуюся все темнее и темнее, потолок тут, раскинулся потом на
разнообразнейшие группы, и когда посреди их примадонна, выбежав с
жен-премьером, поднялась на его руках в позе улетающей феи, и из передней
декорации, для произведения большего эффекта, осветили ее электрическим
светом, - Ковальский в райке шикнул в свою машинку на весь театр. Его
поддержали шиканьем человек двадцать медиков, а из купона раздался свист
подмастерья. Частный пристав бросился туда.
- Кто это, господа, тут свистит? - сказал он.
- Это, должно быть, вы сами свистнули; здесь никто не свистел, -
отвечал ему господин совершенно почтенной наружности.
Частный пристав, очень этим обидевшись, вышел в коридор.
- Пошлите пожарных на лампу, чтобы хлопали там! - крикнул он
квартальному.
- Примадонне дурно! опустите занавес! - слышалось на сцене за
декорациями.
- Нет, ничего, дотанцует! - возражал другой голос, и примадонна, в
самом деле, хотя и очень расстроенная, но дотанцовала, пока не унесена была
слетевшими духами на небо. Занавес упал. Пожарные еще похлопывали над
люстрой. Публика хлынула в кофейную; послышались разнообразнейшие толки.
- Помилуйте, за что это? У ней есть грация и уменье! - толковал
театральный чиновник.
- Ничего у нее нет, ничего! - возражал ему запальчиво Бакланов.
- Все есть, все! - повторил чиновник.
- Может-быть, все, только не то, что надо, - отвечал ядовито Бакланов.
В коридоре полицеймейстер распекал частного.
- Студенты, помилуйте, студенты! - оправдывался тот.
- Начальство их надо сюда! - говорил полковник, и ко второму акту в
задних рядах показался синий вицмундир суб-инспектора.
Бакланов и Венявин торжествовали.
Примадонна, оскорбленная, огорченная и взволнованная, делал все, что
могла. Танец ее был страстный: в каком-то точно опьянении, она то выгибалась
всем телом и закатывала глаза, то вдруг с каким-то детским ужасом отбегала
от преследующего ее жен-премьера, - но агитаторы были неумолимы: в тот самый
момент, когда она, вняв мольбам прелестного юноши, подлетела к нему легкою
птичкой - откуда-то сверху, из ложи, к ее ногам упала, громко звякнув,
черная масса. Примадонна с ужасом отскочила на несколько шагов. Жен-премьер,
тоже с испугом, поднял перед публикой брошенное.
- Мертвая кошка! - произнес чей-то голос на креслах.
Общий хохот раздался на всю залу.
- Браво! Мертвая кошка! Браво! - кричал неистово в креслах Бакланов,
так что все на него обернулись.
- Мертвая кошка! - повторял за ним Венявин.
С примадонной в самом деле сделалось дурно. В директорской ложе
совершенно опустело: оттуда все бросились наверх, откуда была брошена
мертвая кошка.
- Мертвая кошка! - продолжал кричать Бакланов.
- Пожалуйте к суб-инспектору, - сказал подошедший к нему капельдинер.
- Убирайся к чорту! - отвечал ему Александр.
На сцене между тем бестолково прыгал кордебалет. Суб-инспектор,
пробовавший было вызвать по крайней мере хоть кого-нибудь из математиков,
сидевших в ложах в бель-этаже и перед глазами всей публики хохотавших, но не
успев и в том, поскакал на извозчике в университет, доложить начальству.
Соло за примадонну исполнила одна из пансионерок.
Когда занавес упал, Бакланов сделал знак Казимире и пани Фальковской,
сидевшим в третьем ярусе и для которых он нарочно нанимал ложу, а потом,
мотнув головой Венявину, гордо вышел из залы.
Через несколько минут с ним сошлись в сенях его дамы, и все они поехали
в карете домой. Пани Фальковская, расфранченная и очень довольная, что
побывала в театре, всплескивая коротенькими ручками, говорила:
- Как это возможно! За что ее, бедную, так?
- А за то, что тут правда, истина, которые одни только имеют законное
право существовать, они тут страдают! - толковал ей запальчиво Алескандр.
Казимира с чувством и грустью глядела на него. Она искренно видела в
нем поборника истины и борца за правду. О, если б он любил ее хоть
сколько-нибудь.
4. Платон Степанович.
- Это что еще? А? Что вы еще придумали? - говорил инспектор студентов,
в своем флотском мундире, застегнутом на все пуговицы, горячась перед
стоявшими перед ним в довольно комических позах Бирхманом, Венявиным,
Ковальским, двумя-тремя медиками и несколькими математиками. Впереди всех
их, впрочем, стоял Бакланов.
- Позвольте, Платон Степаныч! - говорил он, прижимая руку к сердцу и
все больше и больше выступая вперед.
- А вот и нет!.. Не позволю! - говорил ему тот, в свою очередь, тоже с
раскрасневшимся лицом.
- А как же это?
- А так же!.. Ты скажешь мне два слова, а мне после тебя и говорить
нечего будет.
- Странно! - проговорил Бакланов, пожимая плечами, и потом прибавил
довольно громко вслух: - Я не солдат, а вы еще не полковник, чтобы говорить
мне ты.
- Не полковник! - произнес Платон Степанович, кидая на него свирепый
взгляд.
Стрела была пущена прямо в цель: полковничий чин был для него до самой
смерти какою-то неосуществимою мечтой.
- Вы-то это что? Вы-то? - накинулся он на Бирхмана. - Правительством
взяты, воспитаны, взлелеяны, и вот благодарность!.. Ведь солдат на всю
жизнь!.. на всю жизнь! - прибавил он, грозно потрясая рукой.
Он имел привычку - мрачную картину всегда еще больше поразукрасить; но
Бирхмана это нисколько, кажется, не пробрало.
- Не знаю, что я против правительства сделал, - проговорил он.
- А, не знаете! - прикрикнул Платон Степанович: - а вейнхандлунг так
знаете!
- Вы сами-то пуще ее знаете! - бухнул прямо Бирхман.
- Я знаю... разумеется... - произнес Платон Степанович каким-то
странным голосом: улыбка, как он ни старался скрыть, проскользнула по его
лицу.
Бакланов в это время опять уже на него наступал.
- Если теперь, Платон Степаныч...
- Ну-с! - отвечал ему тот, совершенно позабыв, что сейчас только
запрещал ему говорить.
- Если теперь писатель, - говорил Бакланов: - из которых, например,
Иван Андреич Крылов - действительный статский советник, Иван Иванович
Дмитриев - тайный советник...
На слова "действительный" и "тайный советник" он нарочно поприударил.
- Ну, ну-с! - торопил его Платон Степанович.
- И тех можно хвалить и порицать, - продолжал Бакланов: - а
какую-нибудь танцовщицу, которая умеет только вертеть ногами, нельзя.
- Тут не в танцовщице, судаоь, дело! Тут императорский театр! - крикнул
Платон степанович.
- Да ведь императора тут нет! - возразил Бакланов.
- Он невидимо тут присутствует! - порешил Платон Степанович и опять
слегка улыбнулся. - Вот соколик-то! - продолжал он, указывая на Ковальского
и, по возможности, стараясь сохранить строгий тон: - по театрам ходит, а из
греческого единицы получает.
- Да я знаю-с, помилуйте, Платон Степаныч: спросите-с меня, - отозвался
тот.
- Есть мне когда вас спрашивать! - сказал серьезнейшим образом Платон
Степанович и потом вдруг крикнул: - Ермолов!
В дверях появился солдат.
- Вот возьми этого господина, - продолжал он, указывая на одного из
медиков: - сведи его в цырульню и остриги его на мой счет. Вот тебе и
четвертак! - прибавил он и в самом деле подал солдату четвертак.
- Да как же это-с? - возразил было студент.
- Не прощу! Не прощу! - закричал Платон Степанович, хватая себя за
голову и махая руками.
Студент, делать нечего, пошел.
Волосы студенческие были одним из мучительнейших предметов для
благородного Платона Степановича: насколько он, по требованию начальства,
желал, чтобы они были острижены, настолько студенты не желали их стричь.
- Ну, что мне с вами делать?.. что? - говорил он оставшимся перед ним
студентам, как бы в самом деле недоумевая, что ему делать.
- Вы кто такой? - обратился он, тотчас же вслед за тем, к одному
черноватому математику.
- Я русин, ваше высокородие, - отвечал тот певучим голосом.
Платону Степановичу ответ такой понравился.
- На чужой стороне, сударь, надобно скромно себя вести! - сказал он ему
и снова возвратился к прежней своей мысли.
- Что мне с вами делать! Вы ступайте в карцер на день, на два, на три!
- объявил он Бакланову.
- Я пойти пойду хоть на месяц, - отвечал тот, размахивая руками: - а уж
свои убеждения имею и всегда буду иметь.
- Свои убеждения! - повторял ему вслед Платон Степанович. - А вы
ступайте по домам! - объявил он прочим студентам. - Вам еще хуже будет!
Еще!.. Еще!.. - повторял он неоднократно.
Что под этим: "еще хуже будет!" он всегда разумел, для всех обыкновенно
оставалось тайной.
- Графу, я полагаю, доложить надо-с, - подошел к нему и сказал сладким
голосом суб-инспектор.
- Знаю-с! - отвечал Платон Степанович с досадой и, выйдя на крыльцо,
сейчас сел на своего неказистого коня и поехал.
"Свои убеждения, - рассуждал он дорогой почти вслух: - и я бы их имел,
да вон тут господин живет!" - и он указал на генерал-губернаторский дом: -
"тут другой", - прибавил он и ткнул по воздуху пальцем в ту сторону, где
была квартира генерала Перфильева.
- Свои убеждения! - повторил он.
Здесь мы не можем пройти молчаньем: мир праху твоему, добрый человек!
Ты любил и понимал юность! Ты был только ее добродушным распекателем, а не
губителем!
5. Знай наших!
Через два-три дня назначен был бенефис Санковской. Само небо, как бы
покровительствуя заговорщикам, облеклось густыми и непроницаемыми тучами.
Фонари тускло светились. На Театральной площади то тут, то там виднелись
небольшие кучки студентов.
- К третьему акту, что ли, велено сходиться?
- Да, да! А то, пожалуй, прогонят, - слышалось в одной из них.
- Платон приехал! - объявил, подходя, высокий студент.
- У кого подарок-то? У кого?..
- У Бакланова, разумеется!
- Финкель уже там: у него человек двадцать в райке рассажено.
В театре между тем было немного светлей, чем и на улице. Музыканты
играли как-то лениво. Старые декорации "Девы Дуная" чернели закоптелыми
массами на плохо освещенной сцене. Одно дерево, долженствовавшее
провалиться, вдруг заупрямилось и, когда его стали принуждать к тому, оно
совсем распалось на составные части, причем обнаружило свой картонный зад и
стоявшего за ним мужика в рубахе, который, к общему удовольствию публики,
поспешил убежать за кулисы.
Платон Степанович, действительно бывший в театре и сидевший в первом
ряду кресел, пока еще блаженствовал, потому что, сверх даже ожидания его,
все было совершенно тихо и благочинно. Помещавшийся в третьем ряду
суб-инспектор был тоже спокоен и только по временам с удовольствием
взглядывал на начальника.
В последнем акте наконец бенефициантка должна была делать финальное
соло, и вдруг из всех дверей, в креслах, стали появляться студенческие
сюртуки. Платон Степанович завертелся на месте и едва успевал повертываться
туда и сюда.
По среднему проходу, между креслами, прошел Бакланов. Платон Степанович
не утерпел и погрозил ему пальцем, но тот сделал вид, как бы этого не
заметил.
- Браво! браво! - рявкнула в райке компания Финкеля.
- Браво! браво! - повторили за ним в ложах.
Платон Степанович вскочил на ноги и, повернувшись лицом к публике
раскрасневшеюся и потерявшеюся физиономией и беспрестанно повертывая голову
точно за разлетавшимися птицами, стал глядеть на раек, на ложи, на кресла, а
потом, как будто бы кто-то его кольнул в зад, опять обернулся к сцене. Там
Бакланов, перескочив через барьер, отделяющий музыкантов, лез на возвышение
к капельмейстеру и что-то такое протягивал в руке к сцене. Бенефициантка в
это время раскланивалась перед публикой.
- Это дар наш! примите его в уважение вашего высокого дарования! -
проговорил студент.
Бенефициантка приняла, поблагодарила с грациозною улыбкой его и публику
и подаренную ей вещь надела на голову. Это был золотой венок, блеснувший
небольшими, но настоящими бриллиантами.
- Браво!.. браво!.. bis... - ревели в публике.
Платон Степанович махнул рукой и пошел из театра. К нему подошел
суб-инспектор.
- Что прикажете делать-с?
- А что хотите! вы умней меня, - отвечал старик с досадой и ушел.
Суб-инспектор нашел возможным остаться только с распущенными руками и с
потупленною головой. В публике между тем неистовство росло: когда занавес
упал, к студентам пристала прочая молодежь, и они по крайней мере с полчаса
кричали: "Санковскую! Санковскую!.. браво!.. чудо!.."
К этим фразам иногда добавлялась и такая:
- Долой Андреянову, давай нам Санковскую!
По окончании спектакля, в Британии все больше и больше набиралось
студентов.
- Каковы канальи! как занавес-то долго не поднимали, когда вызывать ее
начали! -
...Закладка в соц.сетях
