Жанр: Электронное издание
vzbamore
...дъютантах есть доходы или нет? - спросил
после неоторых минут размышления Виктор, обращаясь к матери.
- Не знаю! - отвечала Надежда Павловна. - "На что другое, а на это
видно есть толк, этакий мерзавец!" - невольно подумала она.
В комнату вбежала Дарья.
- Яков Назарыч приехали-с! - объявила она, а вслед за ней входил и сам
Яков Назарович.
- Сейчас только въехал в город и сейчас, не выходя из повозки, к вам! -
проговорил он. В руках он держал огромнейший поднос, на котором грудами были
навалены бриллиантовые и золотые вещи, разные фантастические корзинки и
дорогие конфеты.
Двое лакеев несли за ним свертки дорогих материй, кружев и куньи меха.
Все, не исключая и наивной Маши, как бы преклонились перед ним с
благоговением, а Виктора от зависти даже подергивало. 21.
Невольный протест.
Церковь Николы Явленного, самая аристократическая в городе, виднелась
своею черной массой на огромной площади. По всем ее карнизам горели,
колеблясь пламенем во все стороны и воняя скипидаром, плошки. В самой
церкви, сырой и холодной, стояла толпа певчих, в своих голубых, обшитых
галунами, кафтанах. Между ними происходил легкий говор, как бы вроде
перебранки.
- Где у тебя Бортнянский-то? - говорил совсем низкой октавой бас, и при
этом у него изо рта вылетал пар.
- Там, в нотах! - отвечал ему тоненькою фистулой дискант, тоже испуская
пар из ротика.
- Там только альтовая партия, дъявол! - заключал бас и давал бедному
ребенку такой подзатыльник, что тот взмахивал на него свои голубые глазенки
и удивленным личиком как бы говорил: "Ну, брат, этакого еще никогда не
бывало".
Три мужика, с помощью высочайших лестниц, зажигали три главные
паникадила, свеч по сту в каждом. Жених, с приподнятою на накрахмаленном
галстуке головой, завитой, раздушенный, в белых генеральских штанах и в
синем ученом мундире, был уже в церкви и, как петушок вертелся около Марьи
Николаевны (она была почетною дамой с его стороны).
- Будуар у меня обит белым атласом, а мебель розово-светлою материей, и
из белой слоновой кости трюмо, - рассказывал он.
- Да, да, - гооврила с чувством Марья Николаевна.
- В гостиной рытые под бархат голубые обои, а зала под мрамор, -
объяснял Яков Назарович.
- Да, да, - подтверждала добрая губернаторша.
Между тем сынок ее, Коля, непременно хотевший быть в церкви в качестве
шафера привезший образ, теперь в одном из дальних углов возился со своею
гувернанткой-англичанкой, которая напрягала все свои почти неженские силы,
чтобы удержать его: он все рвался у нее, чтобы раскачать одну из
перед-иконных лампад и посмотреть, как она треснется об стекло, что он перед
тем и сделал раз.
"Невеста!" - раздалось наконец в церкви.
Жених повытянулся и еще как-то больше засеменил ножками. Двери
распахнулись, и Соня, в сопровождении Аполлинарии Матвеевны, разодевшейся во
всевозможные цвета - синий, красный, желтый, вошла в церковь. Ее вел под
руку, с перетянутою, как у осы, талией и гремя по церковному полу саблей,
Виктор. Соня, по-видимому, употребляла все усилия над собой, чтобы не
рыдать. Лицо ее было бледно и судорожно: она окончательно уже понимала, что
продает себя, и хотела по крайней мере сделать это так, чтобы было за что:
одно подвенечное платье ее стоило тысячи три, на лбу ее горела бриллиантовая
диадема в пять тысяч.
"Гряди!" - запели верховые басы. "Гряди!" - выводили за ними дисканты.
"Гряди!" - поддавали октавы, и одна из них, дольше других протянувшаяся, как
бы падучею звездой прокатилась по церковному своду. Соня невольно
затрепетала всем телом и затем, устремив взор на символическое изображение
Святого Духа, делаемое обыкновенно над церковными вратами, не спускала с
него глаз. Сделать это умоляла ее ехавшая с ней в карете Аполлинария
Матвеевна, говоря, что будто бы это необходимо для будущего семейного
счастья. Вслед затем приехал к губернаторше адъютант ее мужа и привез ей
теплую мантилью; за ним приехал сам начальник губернии, за которым явился,
разумеется, полицеймейстер. По дружбе к Якову Назаровичу, приехали
губернский и уездный предводители. Вице-губернатор, живший против самой
церкви, тоже пришел полюбопытствовать на венчанье. Вышли священник и дъякон,
в самых дорогих ризах, - один с евангелием, другой с кадилом; по церкви
распространился запах самого чистого, ливанского ладана. Начался обряд. На
вопрос священника: "не обещалась ли?.." Соня отвечала: "нет". Голос ее при
этом слегка задрожал. Когда надели на них венцы, Яков Назарович был
решительно смешон, а Соня, напротив, была царственно хороша: как белая
лебедь, ходила она в своем венчальном вуале, с потупленною головкой и с
обнаженными руками, вокруг налоя.
После венчания двери церкви снова распахнулись, молодая вышла и села
уже с мужем в его дормез, преисполненный шелку и пружин. Широкие, лаковые
козлы кучера имели решительно характер королевских экипажей; шестеро серых
жеребцов, в серебряной сбруе, могли быть уподоблены баснословным коням. Яков
Назарович вез молодую супругу в свою подгородную деревню, расположенную
сейчас же за рекой, на красивейшем противоположном берегу. Проехав площадь,
надобно было спускаться под гору. Экипаж окружила со всех сторон темнота. С
реки, как из пропасти, потянуло сырым, порывистым, апрельским ветром. На
самом льду, чтобы как-нибудь экипажи не сбились с дороги и не попали в
полыньи, их встретили, по приказанию Якова Назаровича, человек двенадцать
верховых людей, с зажженными факелами. Свадебный поезд как бы превратился в
погребальную процессию.
- Что это, меня точно хоронят! - проговорила Соня испуганным голосом.
- Нету, моя душечка, нету, моя кралечка! - говорил супруг, нежно целуя
ее ручки.
Но Соня дрожала.
Лошади потом дружно внесли экипаж в гору и остановились перед
освещенным крыльцом, где молодых встретила целая толпа лакеев, в белых
галстуках и жилетах, а в зале под мрамор стояли Надежда Павловна и Петр
Григорьевич с образами и стриженая, помешанная сестра Якова Назаровича,
Валентина, лет шестидесяти девица, проживавшая с ним и воображавшая, ни
много ни мало, что она пленяет всех мужчин. Ее тоже вывели благословить
брата.
- Покажи-ка, покажи свою молодую! - говорила она, прищуривая глаза.
Яков Назарович подвел к ней Соню.
- О, недурна! Черна только! - произнесла помешанная.
Соня была бела как мрамор, но Валентина совершенною красавицей считала
только самое себя, и потом, когда начали приезжать губернатор,
вице-губернатор, предводитель - мужчины все видные, она то на того, то на
другого стала кидать нежные взоры, раскланивалась, расшаркивалась перед
ними, так что ходившая за ней горничная девушка сочла за нужное увести ее.
- Полноте, барышня, ступайте! Пора к себе в комнату, - сказала она,
беря ее под руку.
- Но должна же я занять этих господ! - отвечала помешанная, кидая на
служанку гордый и гневный взгляд.
- Чего тут занять! Ведь Кузьма Иваныч дожидается.
- Ах, да! - воскликнула Валентина, сейчас же переменив тон, и, уходя к
себе, все повторяла: - ах, несчастный! несчастный!
Кузьма Иванович был совершенно вымышленное лицо, но она воображала, что
от любви к ней он потонул; его спасли,, и он идет к ней. Что б она ни
делала, как бы ни дурачилась, достаточно было сказать: "Кузьма Иваныч идет к
вам!" - она сейчас же отправлялась в свою комнату и дожидалась его. - "Как
странно однако, так долго нейдет!" - повторяла она до тех пор, пока не
засыпала от усталости.
Гости между тем перешли в гостиную. Стали подавать шампанское, и музыка
заиграла туш. Соня в каком-то утомлении села на диван и невольно склонила на
его спинку свою чудную головку. Марья Николаевна тоже была рассторена и
почти со слезами на глазах, так что Надежда Павловна спросила ее:
- Что с вами?
Достойная эта женщина сначала ничего не отвечала, но потом, взяв
Басардину за руку и крепко сжав ее, проговорила:
- Я любила ваше семейство и теперь люблю, но я была ужасно оскорблена!
Из церкви Марья Николаевна взяла к себе в карету Виктора, и что уже у
них произошло там - неизвестно, но только и тот как-то совался из стороны в
сторону, был заметно чем-то встревожен и наконец, улучив минутку, он
остановил мать.
- Мне, маменька, надобно завтра ехать в Петербург.
- Это что такое?
- Отпуск выходит!..
И Виктор в самом деле показал ей отпуск, по которому всего оставалось
дня три.
- Что ж здесь-то не останешься на службе? - спросила насмешливо Надежда
Павловна.
- Очень нужно, со скотами этакими, - возразил Виктор обыкновенным свои
тоном. - Мне. маменька, дайте денег-то!
- Дам, - отвечала Надежда Павловна. Она была рада, как бы нибудь,
только отвязаться от него.
Свадебный ужин начался баснословной величины рыбой, сопровождаемою
соусами из сои и омаров. Повар Якова Назаровича, по искусству, был первый в
городе. Надежда Павловна, сидевшая на самом почетном месте и глядя на
стоявшие в хрустальных вазах дорогие фрукты, на двухпудовые серебряные блюда
под кушаньями, на богемский, тонкий как бумага, хрусталь, блаженствовала.
Подобной роскоши, оставив дом князя, она уже не видывала. И все это теперь
принадлежит ее Соне.
А Петр Григорьевич, напротив, был грустен. Неизвестно, по какому
инстинкту, он лучше и яснее, чем его супруга, понимал, что они делали
нехорошо, выдавая таким образом дочь: Бог умудряет иногда и младенцев.
Но вот шафера провозгласили последний тост - здоровье какого-то
восьмилетнего внука Якова Назаровича; стулья задвигались, и гости стали
вставать, прощаться и разъежаться. Аполлинария Матвеевна и две другие дамы
отвели Соню в спальню.
Яков Назарович прошел туда с другой стороны. Огни в доме погасали, и
все стало мало-помалу затихать. Не спал только Виктор, мрачно ходивший по
совершенно темной бильярдной; вдруг промелькнула чья-то тень.
Виктор повгляделся. Оказалось, что это был молодой, в халате и с
подушкой в руках.
- Что вы? - спросил его Виктор.
Яков Назарович грустно усмехался.
- Прогнала... Плачет... Не велит оставаться мне там! - проговорил он и
прошел в свою прежнюю холостую спальню.
- То-то дурак-то! - сказал ему вслед Виктор.
На другой день Надежда Павловна была очень встревожена, во-первых, тем,
что у Сони заметно дрожала ручка и голова, и она уже без ужаса, кажется,
видеть не могла мужа, а кроме того к ней вдруг прибежала горничная
помешанной Валентины.
- У нас несчастье-с, - табакерка барышнина пропала, - объявила она.
- Каким это образом? - спросила Надежда Павловна сначала совершенно
покойно. Она перед тем только проводила Виктора, который уехал на почтовых в
Петербург.
- Не знаю-с, - отвечала горничная каким-то нерешительным голосом. -
Дорогая табакерка очень... Мы им только когда по праздникам и даем из нее
нюхать.
Надежда Павловна пошла к Валентине.
- Только и всего... Ко мне пришел этот молодой офицер - прекрасный,
прекрасный молодой человек!.. Поцеловал у меня руку!.. Только и всего!.. -
рассказывала сумасшедшая.
Надежда Павловна ее больше не расспрашивала и, возвратившись в свою
комнату, опустилась на кресла.
- Господи! Только этого недоставало! - воскликнула она.
"А кто в этом виноват?" - шевельнулось в ее мыслях. - "И он, и я, и
люди, и Бог!" - произнесла мысленно бедная мать.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
1. Британия.
Огромные часы на угловом здании старого университета показывали два
часа. Из нового университета, по его наклоненному двору, выходили уже
студенты. Внизу юридических аудиторий молодцеватый студент надевал на себя
калоши и шинель, а со спиральной лестницы, с самой верхней ее площадки,
другой студент, свесив голову за перила, несколько знакомым нам голосом,
кричал ему:
- Бакланов, вы в Британию?
- В Британию, - отвечал старый наш приятель.
- И я приду!
- Ну да! - подтвердил Александр, и когда он торопливо проходил через
средний подъезд, швейцар Михайла дружелюбно заметил ему:
- Что, не сидится, видно, на лекции-то!
- Дела есть поважней лекций! - отвечал ему Бакланов серьезно.
Михайла усмехнулся ему вслед.
С тех пор, как мы расстались с нашим героем, он значительно возмужал:
бакенбарды его подросли, лицо сделалось выразительней. Во всей его походке,
во всех движениях было что-то мужественное, смелое... Видно, что он решился
смело и бойко итти навстречу жизни.
Перейдя улицу, он, прямо напротив манежа, повернул в трактир с
грязноватою вывеской и начал взбираться по деревянной, усыпанной песком
лестнице. Это-то и была Британия. Стоявший за прилавком приказчик несколько
модно и с улыбкой поклонился ему. Бакланов мотнул ему головой, пройдя залу,
повернул в комнату направо. В чистой, белой рубахе половой, с бледным и
умным лицом, с подстриженною небольшою бородой и с намасленною головой,
почти дружески снял с Бакланова шинель и положил ее на давно, как видно,
приуроченное для нее место.
- Бирхман и Ковальский были? - спросил Бакланов, садясь на диван.
- Нет еще-с, не приходили, - отвечал половой.
Бакланов приподнял ногу на стул, при чем обнаружил тончайшие,
франтовские шаровары. Его сюртук, с маленьким голубым воротником, тоже сидел
на нем щеголевато.
Половой подал ему трубку и растрепанный номер "Репертуара".
- А кто в бильярдной есть? - спросил Бакланов.
- Проскриптский, кажется-с...
- О, чорт с ним! - произнес с досадой Бакланов.
Половой усмехнулся.
- Вчера у них с Варегиным и была же пановщина.
- В чем?
- Да все о душе-с.
- И кто же кого?
Половой пожал плечами.
- Бог их знает: Варегин-то словно бы правильнее на словах говорил.
- Варегин - умница!
- Да-с, - согласился и половой: - господин большого рассудка. Говорят,
он из нашего, из простого звания-с.
- Он мещанин. Тогда наследник с Жуковским путешествовал. Ему его и
представили: задачи он в голове, самоучкой, решал. Тот велел его взять в
гимназию, в два месяца какие-нибудь, читать не умевши, в третий класс
приготовился.
Половой с удовольствием улыбался.
- Что оно, значит, природное-то! - произнес он с каким-то
благоговением, а потом, торопливо подав порцию чаю вновь пришедшим
посетителям, опять подошел к Бакланову.
- Проскриптский этта-с... может, изволите знать, из думя сюда ходит
чиновник... чин тоже получил и ходил к Иверской молебен служить... он на
него и напал: "у червяка, говорит, голова, и у вас: червяку отрежь голову и
вам, и оба вы умрете!". Так того, бедного, пробрал...
- Пиявка! ко всем льнет!.. - отвечал Бакланов.
Вошли Бирхман и Ковальский. Первый из них был длиннейший немец. Голубые
глаза его имели несколько телячье выражение, но очертания лица были довольно
тонки, и сквозь белую, нежную кожу просвечивали на лбу тоненькие жилки. Одет
он был в нескладный вицмундир и в уродливейшую, казенную, серо-синюю шинель,
подбитую зеленой байкой с беленькими лапками. Ковальский, напротив, был
маленький, приземистый мужчина, сутуловатый, с широкими, приподнятыми вверх,
как на статуе Геркулеса, плечами. Он как пришел, так сейчас же взял с комода
щетку и начал ею чистить свой сюртук, полы которого, в самом деле, были
страшно перепачканы в грязи.
- Где это ты так вывалялся? - крикнул ему Бакланов.
- Это он меня вез! - отвечал за него и совершенно спокойно Бирхман,
садясь на стул к столику против Бакланова.
- Что ж, заказывай по условию-то!.. - произнес угрюмо Ковальский,
подходя и тоже садясь около столика.
- Сосисок дай! - сказал Бирхман, по-прежнему равнодушным образом и не
повертывая даже головы к половому.
- Если сам будешь есть, так заказывай две порции, - прибавил
Ковальский.
- Ну, две! - сказал и на это тем же тоном немец.
Оба эти молодые люди были из Александровского сиротского института и
жили вместе в казенном доме. Бирхман, имевший кое-когда деньжонки, нередко,
особенно в темные осенние вечера, приезжал в Британию верхом на приятеле и
угощал его за это водкой, пивом, кушаньями.
- Как у тебя силы хватает нести этакую дубину? - спросил его Бакланов.
- Да ничего бы, - отвечал Ковальский, передернув слегка плечами: -
болтается только, не сидит никак крепко.
- Это меня ветром сдувает, - отвечал Бирхман, хотя бы с малейшим следом
улыбки на лице, но прочие все, не выключая и полового, засмеялись.
- Чорт знает, что такое! - говорил Бакланов. - А что, господа, -
прибавил он: - в пятницу мы в театре?
- В театре, - отвечал равнодушно Бирхман.
- О, разумеется, - подхватил Ковальский. Он надеялся и назад протащить
приятеля на своих плечах и получить за это с него билет в раек.
- Надобно, господа, надобно, - говорил Бакланов: - а то этот господин
теперь приехал, привез свою мерзавку; эту несчастную гонят. Они дойдут
наконец до того, что вытурят и Щепкина, и Садовского, и Мочалова и пришлют
нам братьев Каратыгиных.
Бирхман сделал движение головой, которым как бы говорил: "нет, они у
меня этого не сделают!".
- Во-первых, - продолжал Бакланов: - эту госпожу надо освистать, - она
дрянь, а та - божество, талант.
- Освистать! - произнес Бирхман.
- Можно сделать такую машину... как ее поставишь сейчас промеж колен,
подавишь - шикнет, как сто человек! - подхватил Ковальский. Кроме
необыкновенной силы, он был еще и искусник на все механические работы.
- Финкель, портной, приходил, - вмешался в разговор половой: - он
говорит, если господам, говорит, угодно, я пришлю в театр своих
подмастерьев. Один, говорит, так у меня свистит, что лошади на колени
падают, и теперь, если ему - старого, говорит платья у меня много - дать ему
фрак, и взять только, значит, ему надо билет в кресла.
- Это можно будет, но главное вот что... - продолжал Бакланов,
одушевляясь: - этой нашей госпоже надобно у них, канальев, под носом
подарить венок или колье какое-нибудь брильянтовое... У меня моих
собственных сто целковых готовы - нарочно выпустить мужика на волю... Вы,
Бирхман, сколько дадите?
- Я дам тоже столько, сколько у меня в то время в кармане будет, -
отвечал положительно Бирхман.
- Я дам тоже, сколько у него будет! - подхватил и Ковальский.
- Мы дадим оба, сколько у нас тогда будет, - сказал еще определительнее
Бирхман.
- Превосходно! - воскликнул Бакланов. - Венявина я послал за подписным
лицом... Там, на первом курсе, пропасть аристократишков поступило...
посмотрим, сколько отвалят и поддержат ли университет!
На эти слова его, в комнату, как бы походкой гиены, вошел сутуловатый
студент, с несколько старческим лицом и в очках. Кивнув слегка нашим
приятелям головой, он пришел и сел у другого столика.
- Дай мне "Отечественные Записки"! - проговорил он пискливым голосом.
Половой молча подал ему.
Между тем у Бакланова, с приходом этого лица, как бы язык прилип к
гортани.
- Вы видели ее в "Гризельде"? - продолжал он гораздо тише и как-то не
так бойко.
- Видел! - отвечал по-прежнему громко Бирхман.
- Ведь это чорт знает что такое! Летучая мышь! - говорил Бакланов, не
возвышая голоса.
В это время явился Венявин - усталый, запыхавшийся; волосы его торчали
в разные стороны...
- Как нельзя лучше все устроилось, - говорил он6 подходя прямо к
Бакланову: - юристы подписались на семьдесят пять рублей, математики тоже
изъявили согласие, и медиков человек двадцать будет в театре.
- Ну, умница! паинька! - сказал Бакланов: - дай ему за это чаю! -
обратился он к половому.
- Нет, лучше водочки дайте! - говорил Венявин, как бы начиная уж
кокетничать, а потом, так как около Бакланова не было места, он сел рядом с
Проскриптским. Тот ядовито на него посмотрел.
- Что это вы так хлопочете? - проговорил он своим обычным дискантом.
Венявин, по своему добродушию, сейчас же сконфузился.
- Что делать, нельзя! - отвечал он.
- Хлопочет, как и все порядочные люди! - обратился наконец Бакланов к
Проскриптскому, гордо поднимая голову.
- Вы бы уж лучше в гусары шли, - обратился тот опять к Венявину.
- А вы думаете, что нас и гусаров одно чувство заставляет? - перебил
его Бакланов.
- У тех оно естественнее, потому что оно чувственность, - возразил
Проскриптский.
- Искусством актера, значит, наслаждаться нельзя? - сказал Бакланов.
- Хи-хи-хи! - засмеялся Проскриптский. - Что же такое искусство
актера?.. Искуснее сделать то, что другие делают... искусство не быть самим
собой - хи-хи-хи!
- В балете даже и этого нет! - возразил Бакланов.
- Балет я еще люблю; в нем, по крайней мере, насчет клубнички кое-что
есть, - продолжал насмехаться Проскриптский.
- В балете есть грация, которая живет в рафаэлевких Мадоннах, в Венере
Милосской, - говорил Бакланов, и голос его дрожал от гнева.
- Хи-хи-хи! - продолжал Проскриптский: - в риториках тоже сказано, что
прекрасное разделяется на возвышенное, грациозное, милое и наивное.
- Ну, пошел! - проговорил Бакланов, старясь придать себе тон
пренебрежения. - А, Варегин! - прибавил он, дружелюбно обращаясь к
вошедшему, лет двадцати пяти, студенту, с солидным лицом, с солидной
походкой и вообще, всею своею фигурой, внушающему какое-то почтение к себе.
- Gut Morgen! - проговорил пришедшему приветливо и Бирхман, который, во
время спора Бакланова с Проскриптским, отчаянно и молча курил, хотя в то же
время его нежное лицо то краснело, то бледнело. Не надеясь на свое
вмешательство словом, он, кажется, с большим бы удовольствием отдубасил
Проскриптского кулаками.
- Здравствуйте! здравствуйте! - говорил между тем Варегин, подавая всем
руку. - Здравствуйте уж и вы! - прибавил он, обращаясь к Проскриптскому.
- Здравствуйте-с! - отвечал тот и опять постарался засмеяться.
- В грацию уже не верит! - сказал Бакланов, показывая Варегину головой
на Проскриптского.
- Во вздор верит, а в то, что перед глазами - нет! - отвечал Варегин,
спокойно усаживаясь на стул.
- Что такое верит? Я не знаю, что такое значит верить; или, в самом
деле, вера есть уповаемых вещей извещение, невидимых вещей обличение!
хи-хи-хи!
- Мы говорим про веру в мысль, в истину, - подхватил Бакланов.
- А что такое мысль, истина? Что сегодня истина, завтра может быть
пустая фраза. Ведь считали же люди землю плоскостью!
- Стало быть, и Коперник врет? - спросил уж Варегин.
- Вероятно!
- Но как же пророчествуют по астрономическим вычислениям?
- Случайность!
- Случайность, вы полагаете? - произнес протяжно Варегин.
Студентов, так как уж было около четырех часов, набиралось все больше и
больше. Дым густыми облаками ходил по комнате. Меньше всех обнаруживали
участие к спору двое студентов-медиков. Они благоразумно велели подать себе,
на одном дальнем столике, водки и борщу и только молча показывали друг другу
головой, когда, по их расчету, следовало пропустить по маленькой. Около
Проскриптского поместились двое его поклонников, один - молоденький студент
с впалыми глазами, а другой - какой-то чрезвычайно длинноволосый, нечесаный
и беспрестанно заглядывающий в глаза своему патрону. Бирхман с досады пил с
Ковальским седьмую бутылку пива. Бакланов тоже ел ростбиф и пил портер.
- Вот ведь что досадно: зачем же вы верите в социализм-то, в кисельные
берега и медовые реки? - говорил он Проскриптскому.
- Э, верить! Разговоры только это! упражнение в диалектике! - подхватил
Верегин.
- Что ж такое диалектика? Человечество до сих пор только и занималось,
что диалектикой, - подтвердил Проскриптский.
- А железные дороги тоже диалектика? - спросил Варегин.
- Полезная слесарям и инженерам! Хи-хи-хи! - смеялся Проскриптский.
- Но ведь, чорт возьми, они связывают людей, соединяют их! - воскликнул
Бакланов.
- А зачем человечеству нужно это? Дикие, живущие в степях, конечно,
счастливее меня! - возразил, как бы с наивностью, Проскриптский.
- Именно! - подхватил, почему-то вдруг одушевившись, студент с впалыми
глазами.
- Ну да, разумеется! - подтвердил за ним и длинноволосый.
Венявин, выпивший две рюмки и совсем от этого захмелевший, толковал
Ковальскому:
- Я люблю науку... люблю...
- Отчего же вы из римского права единицы получаете? - окрысылся на него
Проскриптский.
- Ну да, что ж такое! И получаю, а все-таки люблю науку! - говорил
Венявин.
В другом месте между кучками студентов слышалось:
- Редкин чудо как сегодня говорил о колонизациях.
- Что ж, в чем это чудо заключалось? - обратился вдруг к ним Варегин.
- Да он говорил в том же духе, как и Грановский! - отвечали ему.
Варегин усмехнулся.
- Тех же щей, да пожиже влей! - произнес он.
- Грановский душа-человек, душа! - подтвердил Венявин.
- Старая чувствительная девка! - сказал Проскриптский.
Варегин при этом только посмотрел на него.
Бакланов, которому надоели эти споры, встал и, надев шинель,
проговорил:
- Кто ж, господа, будет в театре?
- Мы! и мы! - отозвались почти со всех сторон, но потом вдруг мгновенно
все смолкло.
- Тертиев поет! - воскликнул Венявин и, перескочив почти через голову
Ковальского, убежал.
Бакланов пошел за ним же.
В бильярдной они увидели молодого, белокурого студента, который,
опершись ни кий и подобрав высоко грудь, пел чистым тенором:
"Уж как кто бы, кто моему горю помог".
Слушали его несколько студентов. Венявин шмыгнул с ногами на диван и
превратился в олицетвореннное блаженство.
В соседней комнате Кузьма (знакомый нам половой), прислонившись к
притолоке, погрузился в глубокую задумчивость. Прочие половые также слушали.
Многие из гостей-купцов не без
...Закладка в соц.сетях
