Жанр: Электронное издание
vzbamore
...говорили одни.
- Раз семь вызывали? - спрашивали с величайшим любопытством не бывшие в
театре.
- Восемь! - отвечали им.
- Финкеля в часть взяли!.. с квартальным схватился... стучал уж очень
палкой, - сообщил спокойно Бирхман.
- Спасать его! пойдемте спасать! - раздалось несколько голосов.
- Ну его к чорту!.. откупится! - возразили более благоразумные.
Вошел Бакланов.
- А, Бакланов!.. молодец!.. молодец!.. - закричали ему со всех сторон.
- Знай наших! - произнес он самодовльно и, как человек, совершивший
немаловажное дело, сел на диван и поспешил вздохнуть посвободнее.
6. Тайная причина горя
Неустанно летит бог времени, пожрал он Водолея, Рыб, Овна, Тельца; с
крыльев его слетели уже зефиры, Флора стала убирать деревья и поля зеленью и
цветами.
В круглой, с колоннами и темноватой зале старого университета
совершалось таинство экзаменования. К четырем, довольно далеко расставленным
один от другого столикам, студенты, по большей части с заискивающими лицами,
подходили, что-то такое говорили, размахивали руками, на что профессора или
утвердительно качали головой, или отрицательно поматывали ею вправо и влево.
Студенты при этом краснели в лице и делали какие-то глупые глаза.
Бакланова вызвали почти из первых. Ответив довольно хорошо, он даже не
поинтересовался посмотреть, много ли ему поставили, а молча, с серьезным
видом, отошел от стола. Он знал, что один и два лишних балла ничего для него
не сделают.
- Подождешь меня? - спросил Венявин, почти тотчас же после него
следовавшей по списку.
- Нет, - отвечал угрюмо Бакланов. - Найми лошадей, мы сегодня вечером
выйдем.
- Хорошо, - проговорил тот, привыкший безусловно во всем повиноваться
приятелю.
Когда Бакланов возвратился домой, у пани Фальковской был уже накрыт
стол. Александр молча сел за свой прибор и ничего почти не ел.
- Что, вы кончили? - спросила Казимира, не спускавшая с него глаз.
- Все, совсем... Сегодня последний экзамен был, - отвечал Бакланов и
вздохнул.
После обеда он не уходил к себе в комнату и, как показалось Казимире,
хотел поговорить с ней откровенно. Сердце ее невольно замерло.
- Вот вы теперь вступаете в жизнь, - начала она, впрочем, сама.
- Да, пора уж! А то так безумно провести, как я провел эти десять
лет... - начал Бакланов.
Казимира посмотрела на него с удивлением.
- В гимназии решительно ничего не делал и не знал. Что и дома-то
французскому языку выучили, и то забыл. В университете тоже... все это
больше каким-то туманом осталось в моей голове.
- Но отчего же вы так умны? - перебила его Казимира.
- Умен! - повторил Бакланов, несколько сконфузясь, но и не без
удовольствия: - я не знаю, умен ли я или нет, но я вам говорю факты. На
первом курсе я занят был этою глупою любовью к кокетке-девчонке!..
Казимире это приятно было слышать.
- Потом, с горя от неудачи в этой любви, на втором и третьем курсах
пьянствовал, и наконец этот год, - заключил он: - глупей ничего уж и
вообразить себе нельзя: клакером был!
- Да, - подтвердила на это Казимира: - впрочем, что же ведь? Не вы
одни: все так! - прибавила она.
- Нет, не все! - воскликнул Бакланов: - вот Проскриптского видели вы у
меня?
Казимира с гримасой покачала головой.
- Нечего гримаски-то делать. Он идет, куда следует; знает до пяти
языков; пропасть научных сведений имеет, а отчего? Оттого, что семинарист:
его и дома, может-быть, и в ихней там семинарии в дугу гнули, характер по
крайней мере в человеке выработали и трудиться приучили.
На все это Казимира отрицательно усмехнулась: по ее мнению, Александр и
характеру больше имел и ученей всех был.
- Или Варегин вон у нас, - совсем настоящий человек: умен, трудолюбив,
добр, куда хочешь поверни, а тоже отчего? - уличным мальчишкой вырос, семьи
не имел.
- Ну, что хорошего без семьи, что вы? - возразила Казимира.
- Нет, именно от семьи все и происходит! - воскликнул Бакланов. - У
меня, бывало, матушка только и говорит: "Сашенька, батюшка, не учись, болен
будешь!.. Сашенька, батюшка, покушай. Сашенька, поколоти дворового
мальчишку, как это он тебе грубиянит", - вот и выняньчили себе на шею такого
оболтуса.
- Что это, оболтус? - повторила Казимира, уже смеясь.
- Ну к чему я теперь годен, на что? - спрашивал Бакланов, по-видимому,
совершенно искренним тоном.
- Служить будете, чтой-то, Господи! - отвечала она.
- Да я не умею: я ничего не смыслю. В корпусах, по крайней мере, ну,
выучат человека маршировать - и пошлют маршировать, выучат мосты делать - и
пошлют его их делать; а тут чорт знает чем набили голову: всем и ничем,
ступай по всем дорогам и ни по какой.
- Не знаю! - сказала Казимира. Она окончательно перестала понимать, к
чему все это говорит Бакланов.
- Только и осталось одно, - продолжал он, как бы думая и соображая: -
сделаться помещиком... Около земли все-таки труд честный, и я знаю, что буду
полезен моим полуторастам, или там двумстам душам, которые мне принадлежат.
- Ну и прекрасно! - воскликнула Казимира оживленным голосом: - а меня
возьмите в экономки... Я бы за маленькую плату пошла...
- Непременно, очень рад! - отвечал Александр и затем, вздохнув, пошел к
себе в комнату. Там он велел человеку укладывать вещи.
Невдолге Казимира, с бледным и испуганным лицом, заглянула к нему.
- Вы уж уезжаете? - спросила она.
- Да-с! - отвечал ей Бакланов почти грубо.
Часов в десять вечера на извощичьей тройке подъехал Венявин. Александр
зашел к Фальковским только на минуту - отдать деньги и распроститься. У
самой старухи он с некоторым чувством поцеловал руку.
- Благодарю вас за все, за все! - проговорил он.
- Ничего, ничего, что это, помилуйте! - отвечала та со слезами на
глазах.
Казимире он ничего не сказал, но она ему сама сказала, крепко-крепко
сжимая его руку:
- Смотрите же, возьмите меня в экономки.
Бедная девушка думала хоть на этой мысли успокоиться.
- Непременно, - отвечал ей Александр рассеянным голосом.
Когда они выехали за заставу, утренняя заря, которая в начале июня
обыкновенно сходится с вечернею, показалась на горизонте.
- Прощай, Москва! - проговорил Бакланов и потом потер себе лоб. -
Глупо, брат, мы с тобой сделали, что вышли не кандидатами! - прибавил он,
обращаясь к Венявину.
- Что ж, ничего! - возразил тот.
- Нет, не ничего! - повторил Александр и вздохнул.
Он договорился наконец до истинной своей болячки: его мучило
честолюбие. Проскриптского, вышедшего кандидатом, и Варегина, оставленного
при университете, он не в состоянии был видеть и переносил только Венявина
за его бесконечную доброту и за то, что тот вышел под звездочкой.
Заря на востоке, точно пророчествуя молодым людям об их жизни вперед,
все больше и больше разгоралась и открывала перед ними окрестности.
7. Усадьба Лопухи.
Александр подъезжал к дому часов в пять ясного летнего вечера. От
цветущей черемухи в небольшом перелеске и от соседних, под горою, лугов
воздух был напоен почти опьяняющим благоуханием. Жаворонок, летя вверх
прямою стрелой, отчаянно пел; яровые поля по сторонам ярко-ярко зеленели.
Вишневый и яблочный сад представлялся издали какой-то темной зеленью. Из-за
него показывалась красноватая, черепичная крыша дома. Когда подъехали к
воротам, огромный дворовой пес, откуда-то выскочив, несся, как бы затем,
чтобы разразиться лаем; но, увидев сидевшего на облучке лакея Бакланова,
тотчас же завилял хвостом и начал весело около него прыгать. Сидевший в
тарантасе лягаш Александра тоже соскочил к собрату, и, обнюхавшись, они
сейчас же побежали несколько в сторону, как бы желая, после столь долгой
разлуки, поскорее и по секрету что-то такое сообщить друг другу. Из прочих
живых существ никого было не видать. Бакланов вылез из экипажа и вошел в дом
через огромное среднее крыльцо, двери которого были насежь отворены. В зале,
через открытые окна, всюду ходил свежий ветер, и по всем столам были
рассыпаны для высушки целые кусты розового листу.
- Как здесь славно! - невольно проговорил Бакланов и пошел в гостиную.
Там ключница Еремеевна, очень благообразная старушка, в очках, старательно
чистила землянику.
- Ай, батюшки! - воскликнула она, точно ее кто испугал. - Маменьке
сказать надо! - прибавила она, вставая и отряхивая подол, а потом сейчас же
побжала частенькою походкой и начала сходить с лесенки балкона. Александр
пошел за ней. Аполлинария Матвеевна, предуведомленная другой девчонкой,
бежала, запыхавшись и подняв платье, по длинной аллее, идущей немного в
гору.
Бакланов сделал к ней несколько шагов.
- Здравствуй, ангел мой! дружок мой! - говорила она, целуя сына, по
обыкновению, со слезами; а потом, совсем раскиснув, оперлась на его руку и
пошла с ним на балкон.
- Ух! ух! - говорила она, тяжело опускаясь на кресло.
Александр довольно почтительно сел около нее.
- Чаю, Еремеевна, чаю! - говорила Аполлинария Матвеевна.
- Сию минуточку, сию! - говорила старуха, и действительно, вслед же за
сим, под ее надзором, молодая и краснощекая, как маков цвет, горничная,
взглядывая исподлобья на молодого барина, притащила на балкон самовар и
поставила на нарочно приготовленный для него столик. Самовар шипел,
горячился, как будто бы своею искусственною жизнью хотел перещеголять
окружавшую его со всех сторон настоящую, живую жизнь, в которой и пчелы
жужжали в растущем около балкона чертополохе, и воробьи чирикали, рассевшись
огромною кучей по палочкам в горохе, наконец из куртин с цветами и из травы
на лугу слышались те мириады звуков, которыми дышит весенняя природа.
Александр всем этим бесконечно наслаждаться.
Еремеевна, притащив сдобных булок и густейших сливок, разлила чай и
подала сначала барчуку, а потом Аполлинарии Матвеевне.
- Ай, нет! Мне квасу бы наперед, - сказала та, и в самом деле отдернула
сначала два стакана квасу, а потом сейчас же принялась пить чай со сливками.
- Все уже ты свои ученья кончил, милый друг? - спросила она как-то
робко сына.
- Все-с.
- Вон нынче какие по этому почтмейстерству места славные.
- Чем же это?
- Да вон Клементия Гаврилыча Хляева, знаешь, чай?.. Самый пустой был
дворянинишка... Через какого-то тоже благодетеля в Петербурге получил это
место, и так теперь грабит, что и Господи! Прежде брали по две копейки с
рубля, а он наложил по четыре... Что слез в народе, а ему хорошо.
- Канальям везде хорошо! - сказал Александр, невольно улыбаясь наивному
объяснению матери.
- Вот бы тебе такое место, право!.. Хоть бы через братца, что ли!..
Написал бы ему и попросил, - прибавила она, и не подозревая, что такое
говорит.
Александр посмотрел на нее строго.
- А вы считаете меня на это способным? - сказал он.
- Не знаю я... - отвечала тетеха.
Александр вздохнул и сошел с балкона. Тут он как-то особенно свистнул,
и к нему, перескочив огромнейший тын, явился его Пегас.
- Пойдем... пойдем! - говорил Александр.
Собака визжала от удовольствия. Войдя в аллею, он остановился с ней
перед одним деревом.
- Что это, птичка? - говорил он ей, указывая на сидевшую на самой
вершине птицу.
Собака вытянула голову.
- Пиль! - крикнул Александр.
Собака привскочила и полаяла.
Александр схватил ее за морду и начал целовать.
Заглушив в себе мечты честолюбия, он хотел невинными радостями быть
счастлив. Через небольшую калиточку он вышел из сада в поле. Грудь его
свободно вдыхала свежий воздух; под горой, как озеро, разливался омут реки,
на конце которого стояла живописно окрашенная вечерним освещением мельница.
Бакланов глядел на все это и не мог наглядеться, а потом, в приятном
раздумье, повернувшись и весело взмахнув головой, пошел домой. Аполлинарию
Матвеевну он застал еще на балконе. Ей, стоя внизу на траве, о чем-то,
должно быть, докладывал дворовой человек. Александр, прищурившись, стал в
него всматриваться и узнал в нем нашего старого знакомого, мрачного лакея.
Семен ему вежливо, хоть и издали, поклонился.
- Здравствуй! - отвечал Бакланов и сел на балкон.
Семен продолжал докладывать.
- Навоз теперь вывозили-с.
- Вывозили! - повторила за ним Аполлинария Матвеевна.
- Теперь, значит, Косулинских послать можно - начать косить, а дворовым
велеть копань поднимать.
- Копань поднимать, - повторила опять Аполлинария Матвеевна.
Александру показалось очень уж скучно это слушать. Он вышел в залу. Там
трехаршинный гайдук покойного Бакланова накрывал на стол, сильно нагибаясь
своим длинным телом, когда ставил тарелки и расставлял солонки.
- Здравствуй, Петруша! - сказал ему приветливо Бакланов.
Саженный Петруша подошел и поцеловал у него руку.
- Я ружье тебе в подарок, - отличное! - проговорил Александр.
- Благодарим, батюшка, покорно! - сказал Петруша, и лицо его сильно
просветлело. - Дичи как-то нынче совсем очень мало стало, - прибавил он,
пожимая плечами.
- Найдем! - подхватил барин.
Петруша, летая как метеор, стал накрывать на стол, а через минуту все
было готово. Александр и Аполлинария Матвеевна сели. Довольно занимательно
было видеть вместе мать и сына. Один - столичный франт, в легоньком пальто,
с вьющимися, как у художника, волосами, с благородною, как бы несколько
шиллеровскою физиономией, другая - расплывшаяся квашня, с красно-багровым и
ничего не выражающим, кроме физического пресыщения, лицом. Одета Аполлинария
Матвеевна на этот раз была в роскошный капот и в вышитую на подоле юбку,
довольно плотно облегавшую ее круглый живот. Живот этот Александр никогда не
мог видеть равнодушно.
- А что, Софи Леневу давно ли вы видели? - спросил он.
- Давно... продали они здешнее именье-то... сестру посадили в
сумасшедший дом, а сами уехали... Нехорошо, говорят, живут-то, все
ругаются... промотались, говорят, совершенно... Он-то старый этакий, а
она-то франтиха да щеголиха.
Бакланов вздохнул. Он много рассчитывал на свидание с Софи.
- Надежда-то Павловна, ну-ка, Саша, померла: тосковала по дочери; та-то
ее не взяла, и кончила жизнь. Нынче детушки-то, жди от них благодарности: ты
им все делай, а они ничего!
Аполлинария Матвеевна любила завывать на эту тему, и Александр
обыкновенно останавливал ее тем, что сердито начинал смотреть на нее.
- А где же сам Басардин? - перебил он ее.
- Он-то жив, что ему сделается... Не знаю только где.
В это время вошел молодой лакей Александра, успевший уже прифрантиться
в модную жакетку.
- Где изволите почивать: в спальне или в сушиле?
- В сушиле, - сказал ему Александр: - и не вели там ни кожи ни веников
убирать... Я люблю, чтобы все это было.
- Слушаю-с.
- У меня в сушиле хорошо, отлично, - заметила Аполлинария Матвеевна.
После ужина, простившись с матерью, Александр отправился на свой
ночлег. На дворе было совершенно темно. За ним шел его молодой лакей и
гайдук Петруша. Последний нес свечу, заслоняя ее рукой, чтобы не задуло.
- Ну что, как поживаешь? - спросил Александр, трепля его по плечу.
- Что, какое уж, батюшка, наше житье, - отвечал печальным голосом этот
могучий человек.
- Ничего, погоди, теперь лучше будет.
- Да только на вашу милость и надежду имеем, - сказал Петруша, и когда
они все влезли в сушило, которое было не что иное, как верх над погребом, то
представившаяся картина, при освещении сальной свечи, была оригинальна:
кровать, с белыми как снег подушками и с белым одеялом, как-то резко
отделялась от пыльных стен, от висевших на стене бараньих шкур, от стоявшей
в одном углу кадки с дегтем, от наваленного в другом углу колесного скота;
но все это, впрочем, дышало каким-то оживительным и здоровым запахом.
Александр поспешил раздеться и отправить прислугу.
- Прощенья просим, - проговорил Петруша и слез с молодым своим камрадом
с сушильни.
"В деревне славно жить!" - подумал Александр и с удовольствием зевнул.
8. Что прежде всего.
От Обуховских болот, кругом мельниц, по небольшой тропинке шел
Александр в низенькой охотничьей шляпе с зеленой лентой, в сером, с зеленой
выпушкой, рединготе и в высоких болотных сапогах; через плечо у него было
перекинуто щегольское английское ружье на шерстяной перевязи, вышитой тою же
искусною рукой влюбленной Казимиры. За ним могуче шагал длинный Петруша,
тоже с новым ружьем и тоже в каком-то сереньком чепце. Пегас, подняв морду и
грациозно переступая ножками, шел верхним чутьем по болоту. Бакланов
остановился, снял свою шляпу и отер катившийся с лица пот.
- Немного же мы с тобой, Петруша, настреляли, - сказал он.
- Совсем нынче птицы мало стало, - повторил тот свою любимую фразу.
Они снова взяли ружья на плечи и пошли. Пегас вдали что-то пролаял.
- Может, другой здесь дичи много! - проговорил Александр и посмотрел на
Петрушу.
Тот тоже на него посмотрел.
- Что в юбках-то ходят, - прибавил Александр.
Петруша усмехнулся и почесал себя за ухом.
- Пожалуй, что добра этого есть немало.
Пегас опять пролаял и с какою-то даже тоской в голосе.
Александр не обратил на это ни малейшего внимания.
- А кто же у нас получше?.. которая?.. - продолжал он расспрашивать.
- Да кто их - прах знает! Сам-то я этими делами не занимаюсь.
Встретился маленький лесок, и путники должны были разойтись, а потом
они снова соединились.
- Если не для себя, так, по крайней мере, для приятеля бы: вот хоть бы
для меня постарался.
- Что ж, это можно будет, - отвечал Петруша, улыбаясь какою-то кривою
улыбкой.
- Да кто же у вас, какие есть? - продолжал Бакланов, быстро идя и, со
свойственною его темпераменту живостью, весь пылая.
- Сами вы ведь всех знаете, - отвечал Петруша уклончиво.
- У скотницы, я видел, дочка недурна... Машей, кажется, зовут.
- Да, Марьей-с... девушка уже в возрасте, - ответил Петруша.
- Нельзя ли как? Переговори-ка!..
Петр молчал.
- Пожалуйста! - повторил Александр.
- Ой, барин, какой вы, право: все в папеньку... - проговорил Петруша.
- А что ж?
- Да так-с. Баловник тоже покойный, свет, был.
- Ну, если папенька делал, так отчего же и мне нельзя.
- Известно-с! - отвечал гайдук с совершенно искренним лицом.
Подойдя к усадьбе, Александр опять повторил ему:
- Ты сегодня же переговори.
- Слушаю-с, - отвечал неторопливо Петруша.
- Сейчас же.
- Слушаю-с! - повторил еще раз Петр. Ему, впрочем, несовсем, кажется,
хотелось исполнять это щекотливое поручение.
Александр, придя в дом, в свою комнату, и сбросив свой охотничьий
костюм, стал в волнении ходить взад и вперед. Окна кабинета выходили на
красный двор. Он беспрестанно заглядывал в них, все поджидая Петра, который
сначала прошел к себе в избу, а оттуда, нескоро выйдя, прошел наконец и на
двор.
- Ты туда? - выкрикнул ему полушопотом Александр.
Петр мотнул ему, вместо ответа, головой. В это время выплыла на двор
Аполлинария Матвеевна погулять. Александр спрятался за косяк, чтоб она не
увидала его и не вступила с ним в разговор. Петр не возвращался с полчаса.
Наконец он показался. У Александра сердце замерло. Петр сначала прошел
кругом всего двора, а потом, будто случайно, повернул и вошел в горницы.
- Ну что? - спросил Александр с захватывающимся дыханием.
Выражение лица Петруши было мрачно.
- Говорил-с! Дуры ведь!
- Что ж она говорит?
- Да своей матки и вашей маменьки опасаются...
- Да как же они узнают?
- Толковал ей-с... понимает разве что-нибудь!
- Ты деньги ей обещай.
- Что деньги-то? И толку, чай, в них еще не знает!
- Ну, хорошо же, - произнес Бакланов, ложась в волнении на диван.
- Не переговорите ли вы лучше сами-с! - произнес Петруша после
короткого молчания.
- Да где ж я ее, к чорту, увижу!
- Целый день она торчит на пруду одна, уток стережет.
- Хорошо, там увидим. Ступай... НА тебе, - сказал Бакланов, давая
своему поверенному рубль серебром.
Тот с удовольствием его принял и ушел.
По его уходе в комнату влетел было отставший на охоте Пегас и хотел
приласкаться к барину.
- Я тебя, чорт этакий! - закричал тот и потянулся за хлыстом, чтоб
отдубасить им собаку.
Та убежала.
Александр был в очень раздраженном состоянии.
На другой день он целое утро ходил около гумна и видел, что Маша,
действительно, сидит там одна на пруде, но подойти к ней он не решался и,
сев на прилавок у избы, любовался на ее еще не совсем свормировавшийся стан,
на загорелую шею, на тонкое колено, обогнутое выбойчатым сарафаном.
Маша в то время сидела и шила. Наконец она встала и сама прошла мимо
Бакланова.
- Ты куда? Домой? - спросил он ее.
- Да-са-тка-с! - отвечала она, потупляясь и вся раскрасневшись.
Перед вечером Петруша спросил Бакланова:
- Что, вы видели ее-с?
- Видел! Но мне решительно невозможно с ней говорить... Все замечают: я
хуже этим ее обесславлю, если стану ухаживать за ней.
- Это точно что-с, - сообразил Петруша.
- Переговори, Бога ради, ты! Обещай, что всю семью их я отпущу на волю!
- Понапугать ее хорошенько надобно, вот, что-с, - произнес гайдук, и в
самом деле, должно быть, сказал что-нибудь решительное Маше, потому что на
другой же вечер, с перекошенным от удовольствия лицом, он объявил барину:
- Подьте под мельницу, в лесок, дожидается она там вас.
Бакланов побежал бегом. Он еще издали увидел Машу, прижавшуюся к одному
довольно ветвистому дереву.
Он ее прямо взял за обе руки.
- Вот и прекрасно! - бормотал он задыхающимся голосом.
Маша только и говорила:
- Ой, ой, нет! Ой, чтой-то, ой!
В следующие затем свидания Бакланов старался дать ей некоторую свободу
и простор перед собой.
- Любила ли ты кого-нибудь кроме меня, Маша? - спрашивал он.
- Нету-ка... Ничего я еще того не знаю, - отвечала она.
- А меня любишь?
- Вас, известно, жалею.
"Что за дурацкое слово: жалею", - подумал Александр.
- Ну, скажи, - продолжал он: - любишь ли ты песни петь?
- Нет, я не горазда, - отвечала Маша.
- А в поле любишь ходить гулять, рвать цветы?
Маша с удивлением посмотрела на него.
- Да коли это? Неколи. Что есть в праздник, и то же все за скотинкой
ходишь, - сказала она.
"Вот вам и славянки наши во всей их чистоте", - подумал Александр.
- Ну, ступай домой! - проговорил он вслух.
Сцена эта происходила в сушиле, при довольно слабом и несколько даже
поэтическом освещении одной свечки, покрытой абажуром.
Маша покорно встала и ушла.
Бакланову немножко сделалось совестно.
9. Иона Циник.
Августовская и сентябрьская охота за дупелями и бекасами была из рук
вон плоха, а там пошли дожди, грязь, слякоть. Александр начал сильно
скучать.
- Так жить нельзя! - говорил он: - один день наешься, выспишься, другой
- тоже; три месяца я живу здесь, и хоть бы подобие какое-нибудь мысли
человеческой слышал кругом себя.
Аполлинарию Матвеевну он так напугал, что та рта разинуть при нем не
смела.
- Что это такое, что вы говорите? - почти кричал он на нее.
- Ну, батюшка, я не буду! - отвечала она покорно и потом с прислугой
своею рассуждала.
- И взгляд-то, девоньки, у него, точно у покойника-барина: словно
съесть тебя хочет!
Раз, перед обедом, подъехал к крыльцу чей-то тарантас. Александр чуть
не вскрикнул от радости и вышел на крыльцо встретить гостя.
Приехавший был им несколько родственник и довольно близкий сосед по
деревне: Иона Мокеич Дедовхин. По его тридцатилетней штатской службе,
покойный Бакланов по крайней мере раз пятнадцать парил его у себя в
уголовной палате и, по своей мистической терминологии, называл его: Иона
Циник. Александр, по преимуществу, обрадовался этому гостю, потому что Иона
Мокеич, сведя уже, по его выражению, все итоги жизни и быв в земной юдоли не
при чем, т.е. будучи окончательно выгнан из службы, отличался какою-то
особенною, довольно занимательною откровенностью и все обыкновенно
рассказывал про самого себя.
- Ту-ту-ту, чортова куколка! - говорил он, хохоча и весело вылезая из
тарантаса.
Александра он обнял и троекратно поцеловал.
- Ай, греховодник! Как это так давно не бывал! - воскликнула Ионе
Мокеичу Аполлинария Матвеевна, когда он подходил к ней к руке.
- Не больше твоих грехов, кумушка, не больше!.. - отвечал он ей, грозя
пальцем.
- Ну, уж я думаю!.. - произнесла нараспев Аполлинария Матвеевна.
Александр велел подавать обедать и радушно угощал Иону Мокеича
кушаньями и наливками. Тот ел, пил, хохотал, хохотал и пил.
После обеда оба они комфортабельнейшим образом разлеглись в сушиле,
один на одной постели, а другой - на другой. Прохладный сентябрьский ветерок
обдувл их сквозь немшоные стены.
- Ну, Иона Мокеич, рассказывайте что-нибудь, - говорил Александр,
расстегивая у себя жилет от полноты желудка.
- Что ж тебе рассказывать, друг сердечный?
- Как, например, вы служили: взятки брали?
- Брал! - отвечал Иона Мокеич, с заметным удовольствием поглаживая себе
живот.
- И с вымогательством?
- С вымогательством... Часики, братец ты мой (и Иона Мокеич повернулся
при этом к Александру лицом), у одного нашего дворянина Каркарева
понравились мне; пристал я к нему: "продай, подари!". - "Нет", говорит.
Только, тем временем, попался к нам в суд арестант-бродяга. "Не приставал
ли, я говорю, ты у такого-то дворянина Каркарева?" - а сам тоже не зеваю:
показываю ему из-под стола в руке рубль серебром. - "Приставал", говорит. -
"Не такого ли, говорю, у него расположенья дом?" - "Точно такого", говорит.
- "А не знаешь ли, говорю, его любовницу, дворовую девицу Евлампию, и не
передавал ли ты ей заведомо краденых вещей?" - "Передавал", говорит.
Записали все это... Командировали меня. - "Ну, говорю, Захар Иваныч,
давай-ка, говорю, мы Евлампию-то твою веревками свяжем". - "Как? Что т
...Закладка в соц.сетях
