Жанр: Электронное издание
vzbamore
...угла в угол и искал шляпы.
- Готов-с, ожидаю, - произнес он наконец.
Соня начала прощаться с Марьей Николаевной.
- Смотрите же, довезите ее у меня бережно! - говорила та, грозя Леневу
пальуем.
- Пять ведь лет уже няньчился с ней в пансионе, - отвечал тот
дребезжащим голосом.
- Ну, уж нечего сказать: хорошу и выняньчили, - сказала Соня, сходя с
лестницы и мило потряхивая головкой.
- Еще бы не хорошу! Ну, может ли быть что-нибудь прелестнее этого
личика! - говорила Марья Николаевна, когда Соня надевала капор.
- Да! - подтвердил и начальник губернии.
Яков Назарыч от удовольствия и от стыда весь горел румянцем. Когда они
сели в карету, Соня поместилась в один угол, а Ленев придвинулся в другой.
- У вас это свои лошади, Яков Назарыч? - спросила Соня.
- Свои
- А что вы за них заплатили?
- За пару три тысячи.
- Ах, какие славные! Как бы я желала иметь таких.
Яков Назарыч на это ухмыльнулся.
- Как здоровье вашей маменьки? - спросил он.
- Так себе... все она в хлопотах: папенька... вы знаете, что он
может... Вот он служить теперь будет, а как, еще Бог знает.
- Да! - произнес Яков Назарыч с грустью.
Он решительно не догадывался, к чему плутовочка вела разговор.
- Право, - продолжала Соня после нескольких минут молчания: - сейчас бы
вышла замуж, только бы у жениха состояние было.
- Даже бы и за старика?
- Что ж такое старик!.. Стариков я люблю еще более, чем молодых.
Карета в это время подъехала к квартире Басардиных.
- Что вы, дедушка, никогда к нам не заедете? Какой вы, право! -
говорила Соня, отворяя двери.
- Обеспокоить боюсь.
- Чего беспокоить!.. Приезжайте хоть завтра... послезавтра, когда
хотите, - говорила она уходя.
- Непременно-с, - отвечал Ленев и, с каким-то восторгом откинувшись на
задок кареты, поехал домой.
Надежда Павловна, как обыкновенно, не спала и дожидалась дочери. По
выражению ее лица, она сейчас же заметила, что та была не в духе.
- Ты устала? - спросила она ее с беспокойством.
- Нет, - отвечала Соня, садясь и запрокидывая голову на спинку кресел.
- Корнеев совсем распрощался... завтра уезжает... - прибавила она после
короткого молчания.
- Ну, и что же? - спросила с полуулыбкой Надежда Павловна.
- Разумеется, ничего! - отвечала Соня тоже с улыбкой.
Разговор на несколько времени прекратился.
- Меня сюда Ленев подвез! - сказала Соня как бы к слову.
- А, - произнесла Надежда Павловна не без удовольствия: - славный он
человек! - прибавила она.
- Отличный! - подтвердила Соня и пошла раздеваться.
Личико ее снова повеселело и точно говорило: "ничего, поправимся!". 14.
Милый мальчик
Уж рассветало. На почтовой станции, последней перед губернским городом,
в сырой, холодной комнатке, по искривленному полу ходил молодой офицер, в
прапорщичьих эполетах, в летних калошах и в весьма легко подбитою ватою, с
холодным воротником, шинели. На столе стоял кипящий самовар, чашки и
раскрытый чайник, но ни чаю ни сахара не было... В углу виднелась мрачная
физиономия станционного старосты, в бараньем тулупе и с тем злым лицом,
которое обыкновенно бывает у непроспавшихся с похмелья мужиков. Он с
пренебрежением клал на стол подорожную.
- Как ты смеешь не давать мне лошадей! - говорил офицер, горячась.
- Кто не дает? Вам дают... Давайте деньги-то! - отвечал ему настойчиво
мужик.
- Деньги, говорят тебе, мерзавец, там отдадут...
Мужик злобно усмехнулся.
- Велено платить вперед, не от нас эти распоряжения-то идут.
- А если меня губернатор ждет... Я адъютант губернатора!
Мужик мрачно посмотрел на него.
- У меня вот тут, - начал он, протягивая обе руки к окну: - через пять
минут почта пойдет... Пишите туда. Хоть шестериком откачу, коли
перепишут-то.
- Где здесь становой живет? Где?.. - говорил офицер, окончательно
выходя из себя.
- Станового здесь нету, - отвечал спокойно мужик.
- Да ведь есть же какое-нибудь начальство, скотина ты этакая! - говорил
офицер, уже наступая на мужика.
- Да какого вам еще начальства надо?.. Вон, есть бурмистр, с краю
живет, - отвечал тот, нисколько не струся.
Офицер в бешенстве схватил свой сак, в котором состоял весь его багаж,
и убежал из комнаты.
- Чаю тоже спрашивал! - проговорил ему мужик вслед насмешливо и стал
убирать чашки.
Офицер между тем шел по деревне. На горизонте показалось солнышко и
точно яхонтом подернуло поля, деревья и крыши изб. По дороге ехал мужик в
дровнях. Офицер вдруг остановился и, как бы сообразив что-то, обратился к
нему.
- Ты, мужичок, в город едешь? - спросил он.
- В город, батюшка, в город.
- Довези меня, пожалуйста, за целковый или за два. Почтовых лошадей
нет, а мне крайне там надо быть.
- Садися! - отвечал мужик добродушно и подвинулся.
Офицер, не задумавшись, бросил к нему в сани свой сак и сам сел. Мужик
прихлестнул лошадку, и она весело побежала.
- Что это у тебя, мужичок, хлеб верно? - сказал офицер, показывая на
несколько открывшуюся котомку мужика.
- Хлебушко, батюшка, хлеб!
- Что ж ты, есть себе это везешь?
- Да, батюшка!.. В харчевне-то тоже дорого.
- Ты в харчевню, значит, не пойдешь?
- Ну, как не пойти, схожу: чайку тоже попьешь и щей похлебаешь.
- Зачем же хлеб-то тебе?
- Да так, на закусочку; ну, да и лошадке коли даю.
- Дай мне, пожалуйста, немного: я очень люблю черный хлеб.
- Покушай, батюшка, покушай! - отвечал мужик, торопливо развязывая свою
котомку и подавая из нее целую краюшку, которую седок его в несколько минут
и уничтожил.
Совершающий таким образом свой путь был не кто иной, как юный Басардин.
Он два дня перед тем ничего не ел. Выпущенный около месяца в офицеры, он,
подписавшись под руку матери, собрал со всех ее мужиков, проживающих в
Петербурге, за год оброк - рублей триста; от тетки получил сначала сто
рублей, потом, по новому кляузному письму, еще сто рублей - сумма, казалось
бы, образовалась порядочная, - но, желая воспользоваться удовольствиями
своего звания, он первоначально с товарищами покутил в Екатерингофе, где они
перебили все стекла и избили до полусмерти какого-то немца, и за все это,
конечно, порядочно заплатили; потом пожуировали в Гороховой и наконец, чтобы
не отстать от прапорщиков гвардейской школы, пообедали у Дюме. Таким
образом, когда Басардин выехал в отпуск, у него оставалось только на
прогоны. Содержал и питал себя в дороге он не столько деньгами, сколько
искусством и расторопностью. В каждом побольше городе он обыкновенно с
почтовой станции уходил в лучший трактир, спрашивал там лучший обед и потом,
съев два-три блюда, вдруг, как бы вспомнив что-то, вставал: "Я, говорил,
сейчас приду", и преспокойно уходил, а потом и совсем уезжал. В некоторых
местах ему это невполне удавалось: в Переяславле, например, половые за ним
гнались, и он от них отбился уже вооруженною рукою, обнажив саблю. Теперь
перед ним, посреди превосходнейшего зимнего ландшафта, в каком-то молочном
от мороза свете, открывались колокольни и дома города, в котором он, после
такой продолжительной разлуки, увидит мать, отца, сестру. Но из всего этого
ничто не шевелило души его. Суровое корпусное воспитание и не совсем хорошие
природные качества так и лезли в нем во все стороны! Выехав в город, молодой
человек сейчас встал с дровень.
- Ты поезжай около меня, будто так этак едешь, а я пойду пешком, -
сказал он мужику.
Видимо, он имел стыд, но только не в ту сторону, в которую следовало
бы.
Перед попавшеюся наконец будкой Басардин остановился.
- Где тут Басардины живут? - спросил он, толкая ногой будочника,
который нагнулся-было, чтобы набрать охапочку дровец.
Тот поднялся.
- Где тут Басардины живут? - повторил строго офицер.
- Я не знаю, - отвечал было солдат.
- Как ты не знаешь, и как ты смеешь стоять передо мной в фуражке, а? -
произнес, вспыхнув, Басардин, и трах будочника по зубам.
Тот, видя, что шутить нельзя, повытянулся немного и притянул руки ко
швам.
- Их много тут, ваше благородие: где мне их всех тут знать.
- Где тебе знать? А вот где! - объяснил Басардин и съездил солдата по
второй уж скуле.
- Басардины у меня стоят, - отнесся к нему проходивший мимо священник,
видевший с самого начала всю эту сцену. - Вы кто такие?
- Я сын ихний.
- Через два дома извольте итти на двор, - указал священник.
- И ты тоже, братец! Под носом у тебя живут, а ты не знаешь! - укорил
священник будочника.
- Поученный я, что ли? - отвечал тот сердито.
Такому беспричинному мгновенному гневу молодого офицера, конечно, много
способствовало, во-первых, его звание, а во-вторых, и перенесенный им холод
и голод. 15.
Милый мальчик у матери и он же у тетки.
- Кто там? Ах, Витя! - воскликнула Надежда Павловна, увидя входившего
офицера.
- Здравствуйте, маменька! - сказал тот.
- Петр Григорьевич! Соня! Виктор приехал! - продолжала Надежда
Павловна, целуя и обнимая сына. Чувство матери невольно в ней проснулось.
- Витя! - произнесла, входя и тоже непритворно радостным голосом, Соня.
- Вот кто! Ну, поздравляю! - говорил Петр Григорьевич, идя за нею.
Несмотря на радушный прием, Виктор смотрел на родных мрачно.
- Там, маменька, - начал он небрежно, садясь на диван: - с мужиком надо
рассчесться... Сам я приехал на почтовых, а он вещи мои привез, рубль или
два дать ему, - у меня мелких нет.
- Сейчас, сейчас! - отвечала Надежда Павловна и, подозвав дочь, что-то
шепнула ей.
Та пошла.
Стыдно сказать, но у Басардиных в доме рубля не было. Надежда Павловна
послала Соню, чтоб она, Бога ради, выпросила у попадьи хоть сколько-нибудь;
а сама между тем своими руками притащила для сына тяжелый самовар, залила
ему самого крепкого чаю, поставила сливок, булок.
Соня, вся пылая от стыда, исполнила поручение матери и достала денег,
которых рубль серебром попадья отсчитала ей медными пятаками. Она со смехом
высыпала их перед братом. Тот отсчитал полтину.
- Прикажите, - начал он: - это отдать мужику, а если станет говорить,
что мало, велите по шее прогнать.
Распорядясь таким образом, Басардин остальные деньги положил себе в
карман и затем, уткнув нос в горячий стакан чая и почти мгновенно поглощая
его с огромными кусками булки, ни на что уж более не обращал никакого
внимания.
Соня села напротив него и старалась ласково смотреть на него.
- Какие у него кудри славные! - говорила Надежда Павловна, перебирая
волосы сына.
Виктор даже не оглянулся на эту ласку и до самого обеда почти не
отвечал на беспрерывные вопросы, которые делали ему мать, сестра и отец.
За столом он по-прежнему мрачно и жадно ел и, встав, сейчас же отыскал
себе местечко и отправился спать.
Выспавшись, он как будто бы сделался несколько подобрее и, придя к
матери, стал показывать ей свой гардероб и хвастаться им.
- Хорошо, прекрасно все это, - отвечала та ему в тон.
- Однако у тебя все это пехотное платье-то! - угораздило вдруг сказать
Петра Григорьевича.
Виктор сейчас же вспыхнул.
- Что делать! Я писал-писал маменьке об реверсе, - отвечал он с
гримасой.
- Не успела еще, помилуй, - отвечала было ему ласково Надежда Павловна.
- Вы для меня никогда не успеваете, - пробурчал Виктор, а потом громко
прибавил: - а что, тетенька Биби далеко отсюда живет?
- Верст пятьдесят, - отвечала Надежда Павловна сухо.
Виктор заложил руки в карманы и начал с важностью ходить по комнате.
- Надобно к ней ехать! - сказал он, как бы соображая что-то такое.
Надежда Павловна при этом невольно вспомнила обиду, которую нанесла ей
Биби, и письмо, которое писал к ней Виктор.
- Прежде, я полагаю, тебе следовало бы побыть у отца с матерью, -
заметила она.
- А почему это следовало бы? - спросил тот.
Надежда Павловна горько улыбнулась и пожала плечами.
- Если ты этого не понимаешь, так я толковать тебе не намерена.
- Да и толковать-то вам нечего! - произнес Виктор.
Надежда Павловна начинала краснеть от гнева.
- Ты, кажется, за тем только и приехал, чтобы с первых же слов делать
мне неприятности.
Виктор насмешливо посмотрел на мать.
- А вы от меня приятного ожидали?.. Вот это странно, право.
- Никогда я от тебя, по твоему уму, ничего приятного не ожидала; но,
как мать, я имею право требовать от тебя уважения! - произнесла Надежда
Павловна с ударением.
- Требовать могут родители, которые что-нибудь сделали для детей... Вот
с нее требуйте, а с меня - нет!
И Виктор указал на сестру.
Надежда Павловна, чтобы смягчить колкость этого ответа, усмехнулась.
- Думала я, что ты глуп, но все не до такой степени! - сказала она
более насмешливым, чем сердитым голосом.
Петр Григорьевич, бывший немым зрителем всей этой сцены, вдруг встал.
- Не смей так грубить матери! Не смей! - закричал он сверх всякого
ожидания и погрозил сыну пальцем.
- Полноте, папенька! - прикрикнул тот на него: - ничего вы, видно, не
знаете: потому я и глуп и дурак, что на вас похож и ваш сын...
- Молчи, говорят тебе!
Петр Григорьевич уже топал на него ногой.
- Погоди, постой! - сказала Надежда Павловна, растирая себе горло, в
котором начиналось удушье: - он говорит, что он твой сын; кто же у меня дети
не от моего мужа?
- А вот она! - хватил Виктор, показывая на сестру.
Надежда Павловна рассмеялась.
- Ах, ты, мерзкий пащенок! Клеветник! - воскликнула она.
- Братец, что ты! - воскликнула и Соня, вскидывая на него свои большие
глаза и вся покраснев.
- Что ты братец! Да, любимица! - передразнил он ее. - Не хочешь ли вот
этого? - прибавил он и показал сестре кулак.
Когда они еще росли, так их невозможно было пустить вместе: один,
пользуясь своей силой, а другая - покровительством матери, сейчас и кинутся
друг на друга. Великая история Каина и Авеля вряд ли не повторяется в каждой
семье.
Последних угроз сына было достаточно, чтобы Надежда Павловна вышла из
себя.
- Вон из моего дома! Вон! - закричала она истерически.
Виктора, кажется, нисколько это не поразило.
- Али, вы думаете, не уйду? И уйду! - говорил он совершенно кадетским
тоном.
- Ступай! Ступай! - повторил за женой и Петр Григорьевич.
- Иду-с! Слушаю-с! - отвечал Виктор, собирая пожитки и ядовито
раскланиваясь перед отцом и матерью.
По двору он прошел бойко и с гордо приподнятыми плечами.
Надежда Павловна взглянула в окно.
- Боже мой, он в холодной шинелишке и без калош! - воскликнула она, да
так без чувств и упала на диван.
Виктор, впрочем, преспокойно отправился на постоялый двор и нанял там
извозчика, с тем, чтобы тот прокормил и свез его в долг до Ковригина.
К тетке он явился ниже травы и тише воды и, подъехав к дому, велел
сначала доложить о себе. Биби даже взвизгнула, услыхав его имя. Выбежав к
нему навстречу, она обняла его и несколько минут держала у груди.
- Что папенька, маменька? - спросила она, несколько поуспокоившись,
заставив племянника прежде всего помолиться и сводив его к дедушке, который,
увидав внука, заревел диким голосом.
- Маменька, - отвечал Басардин скромным голосом: - меня прогнала.
Биби даже попятилась назад.
- Я приехал, разумеется, без средств, кроме тех, которые вы, по доброте
вашей, прислали мне... (При этом он поцеловал у тетки руку). Я стал просить
у них заплатить за извозчика: они раскричались.
Биби развела руками и печально склонила голову.
- Я говорю... "Маменька, говорю, я вам восемь лет ничего не стоил,
можно же вам помочь мне чем-нибудь". Она еще больше рассердилась: "вон из
моего дома!" - закричала...
- Да простит ей Бог! - сказала со вздохом Биби.
- Вот и теперь, тетушка, я буду просить вас заплатить извозчику.
Виктор при этом опять поцеловал у тетки ручку.
- Ах, Боже мой, сделай милость! - воскликнула она и сейчас же велела
извозчика расчесть, а племянника напоила, накормила, положила его спать в
лучшей комнате, велела, без всякой осторожности, прислуживать ему любимице
своей Иродиаде, сама потом пришла посмотреть, хорошо ли ему.
Сердце старой девы стремилось еще любить, но только она не знала -
кого.
Виктор, всем этим очень довольный, как будто бы с ним ничего
неприятного не случилось, сейчас же беззаботно заснул. Он грубит матери, а к
тетке подделывался по весьма простому расчету: зная, что мать бедна, и
как-никак, но, по своей обязанности, будет ему помогать; а к тетке, чтобы
вытормошить у нее что-нибудь, надобно было подлизываться. Лишенный всяких
нравственных правил, восторгающийся только паркетом, по которому ходил в
корпусе, тонким сукном, которое видел на мундирах у офицеров, и в то же
время с головой, набитою какой-то бессмысленной протестацией против всего,
что имело над ним какую-нибудь власть, он и в помыслах не имел, до такой
степени были безобразны его настоящие поступки. 16.
Причины, побудившие жениха и невесту к браку.
После свидания с сыном, у Надежды Павловны сделалось кровохарканье; к
вечеру она чуть не умерла, а потом обнаружилось воспаление в груди. Первое
пришло ей в голову: что будет с Соней, если она умрет? Оставить ее на руках
подобного папеньки и злодея-братца, - от одной этой мысли бедная мать едва
не сходила с ума, а тут, как нарочно, приехал Яков Назарыч.
- Попроси его ко мне, попроси! - скороговоркой сказала дочери Надежда
Павловна, под влиянием какого-то тайного предчувствия.
Соня пригласила гостя, а сама осталась в другой комнате, села и
задумалась. Молоденький ум ее начинал понимать и оглядывать свое положение;
с отъездом флигель-адъютанта роль ее в обществе сразу понизилась; даже
добрейшая Марья Николаевна, показывавшая к ней такую пылкую дружбу, как
будто бы охладела. Семь платьев ее очень хорошо были известны всем ее
знакомым, а сшить в нынешнем году еще новое, она знала, нет ни малейшей
возможности, а между тем блистать в обществе нарядами и общим вниманием к
себе - как это приятно! Соня даже не слыхала, чтобы что-нибудь могло быть
лучше этого. Тысячи планов приходили в голове ее, чтобы как-нибудь все это
поправить и устроить.
- Что это вы? А? Как вам не стыдно? - говорил Яков Назарович, входя к
Надежде Павловне.
Та, закутавшись в свой синелевый платок, села на постели.
- Умираю! - произнесла она, хватая себя за грудь.
- Полноте, чтой-то! - хотел ее утешить Яков Назарович, садясь невдалеке
от нее.
- Да, батюшка, я не о себе! - воскликнула капризно Надежда Павловна: -
давно мне, окаянной, пора на тот свет. А вот о Соне, - что с нею будет,
когда я умру?
- Замуж выдавать надо! - сказал полусерьезно и полушутя Яков Назарович.
- Рада бы я была, Господи, как! - проговорила, разведя руками, Надежда
Павловна. - Да где нынче женихов-то возьмешь! Где они, прах их знает!
- Да хоть бы я!.. Как это вы, сударыня, при женихе, молодом человеке,
такие речи говорите! - шутил Яков Назарович.
- Женишься ли уж ты? - сказала ему тоже в шутку Надежда Павловна.
Она была очень дружна с Яковом Назаровичем и постоянно говорила ему
"ты".
- Попробуйте только, отдайте! - повторил старый холостяк.
Лицо его начинало краснеть, пот градом выступал на лбу.
Надежда Павловна усмехнулась.
- Не знаю, правду ли ты говоришь, или шутишь? - произнесла она.
- Какое шучу!.. Давно уж влюблен!
- Слышала это я...
И Надежда Павловна сомнительно покачала головой.
Якова Назаровича точно кто кольнул в спину. Он привскочил с места.
- Так что же? - заговорил он каким-то необыкновенно одушевленным
голосом: - состояние, слава богу, у меня есть... Всех бы вас я устроил. Что
мне оставаться холостяком-то... Надоели уж эти Миликтрисы-то!..
- Чтобы ни одной их не было; всех вон! - проговорила в раздумье Надежда
Павловна.
- Всех прогоню.
- Ой, какой ты смешной! - сказала она, слегка простонав.
Несмотря на шутливы тон, мысль выдать дочь за Якова Назаровича
исполнила Надежду Павловну неимоверного восторга: измученная бедностью, она
богатство считала единственным счастьем в жизни и, сделавшись от болезни
своей неугомонно-нетерпеливою, сказала гостю:
- Ну, так поезжай домой: я переговорю с ней.
- Не может быть!.. Будто! - восклицал толстяк, целуя из восхищения ее
костлявую руку, потом расшаркался с ней и вышел в другую комнату.
- Куда же это вы, дедушка? - спросила его Соня.
- Нужно-с, - отвечал он ей с лукавою улыбкой и уехал.
- Милочка, душечка! - говорил он, сидя в карете и делая странные
телодвижения: - всю тебя расцелую! Тут ямочка, тут возвышение!.. О,
ангельчик!.. - говорил он, нежно целуя пустое место и тыкая пальцем в
воздух.
Соня между тем продолжала сидеть на прежнем месте. Мать наконец ее
окликнула. Соня перешла к ней и, взяв свою работу, поместилась на обычном
своем месте. Разговор между ними начался издалека и как бы случайно
склонился на Якова Назаровича.
- Что он у вас мало посидел? - спросила Соня.
- Приедет еще!.. Такой он странный, так удивил меня, - отвечала
довольно нерешительно Надежда Павловна.
Она никак не предполагала, что дочь сама некоторым образом подготовила
объяснение Якова Назаровича.
- А что же?
- Да сватается к тебе!
После этой фразы Надежда Павловна едва перевела дыхание.
Соня тоже вспыхнула.
- Что же вы? - спросила она с улыбкой.
- Что же я могла ему сказать! Ты знаешь, что я в этом случае не только
принуждать тебя, но даже советовать считаю себя не в праве.
По суеверной любви своей, Надежда Павловна действительно дала себе
слово даже не советовать дочери в этом случае.
Выражение лица у Сони было очень серьезное.
- Конечно, чем терпеть эту вечную нужду и бедность, лучше выходить
замуж, - проговорила она.
- Но будешь ли ты его любить?.. Немолод он!
- Я ничего к нему особенного не чувствую, ни любви ни нелюбви, -
отвечала Соня.
В это время Надежде Павловне подали ее бульон. Когда она, покушав его и
чувствуя себя гораздо лучше, спокойно улеглась, Соня спросила ее:
- Что же он за ответом, стало, приедет?
- Да!
Соне, по-видимому, хотелось продолжать этот разговор, но только она
немного конфузилась.
- Не знаю, что и отвечать ему! - проговорила мать в раздумье.
- Да скажите, что да! - отвечала Соня.
- Хорошо, - произнесла Надежда Павловна протяжно.
Так необдуманно и так ветренно упала для Сони завеса, навсегда
отделившая непроницаемой стеной одну половину ее жизни от другой. Соня,
кажется, первое слово в жизни услыхала: "О, Господи! Денег нет!". Кругом нее
всюду и везде говорили: "Вот женились, ни у того ни у другого ни села ни
перегороды. Вот дура, нашла за кого выйти, ни чина ни должности". В самом
простом быту какая-нибудь крестьянская девка, которая позвонче других поет,
покрасивей, подородней других, поумней и складней на словах, и та пользуется
почетом и уважением; а Соня дома, в пансионе, в свете, насколько она успела
в него заглянуть, только и видела, что почитается знатность и богатство: за
дурами, ее подругами, отвратительными собой, молодежь ухаживала, начальство
дарило им книги за успехи в науках. Даже красоте своей Соня, после поступка
с ней флигель-адъютанта, перестала давать цену. Об Александре она иногда
подумывала; но он был такой еще мальчик: любви его невозможно было придать
никакого практического значения!
Вечером приехал Яков Назарович, расфранченный, раздушенный донельзя и в
то же время робеющий. Стараясь быть любезным, он был порядочно смешон. Петру
Григорьевичу, не бывшему поутру дома, не сочли за нужное и сказать, что
произошло в семействе. Впрочем, он, видя дружеское и бесцеремонное обращение
Надежды Павловны с Яковом Назаровичем, нисколько тому не удивился, так как и
прежде еще в разговорах своих с деревенскими знакомыми, священниками и
управляющими он обыкновенно объяснял: "У меня ведь жена министр по уму; с
этими, там, директорами и попечителями, так за панибрата и режет!". Сам же
он Якова Назаровича всегда называл "ваше превосходительство". В настоящий
вечер он только обратил внимание на то, когда Соня отнеслась к Леневу и
сказала:
- А что, вы подарите мне лошадей, на которых мы с вами ехали?
- Подарю, подарю, целую четверку!
- А сани a jour у вас будут, как у губернатора?
- У меня уже есть такие, вдвое лучше только!
Соня, разумеется, говорила шутя, хотя в то же время нельзя умолчать,
что и эта причина была одною из побудительнейших... Бедная птичка! Она
замужество представляла не совсем так, как оно есть, не во всех еще
подробностях. 17.
Губернская тетеха
Весть о замужестве Соне за Ленева дала Надежде Павловне возможность
взять по лавкам в долг всевозможных материй, и только было они со всем этим
расклались, как на двор въехала карета. Соня и мать вопросительно посмотрели
друг на друга.
Здоровый лакей едва вытащил из кареты потолстевшую, в трауре, барыню,
которая, войдя запыхавшись в маленькую переднюю, сейчас же закричала:
- Не могла, тетушка... родная моя!.. Не могла утерпеть!..
- Ах, Аполлинария Матвеевна! - сказала Надежда Павловна, встречая
гостью и целуя ее в румяную и пухлую щеку.
- Как только услыхала, что вы здесь, - везите, говорю... - продолжала
та, не переставая тяжело дышать и усаживаясь на диване.
Это была мать Александра, некогда стройная и хорошенькая собой девушка,
а теперь какое-то чудовище. Покойный Бакланов, женясь на ней, отчасти
обманутый ее наружностью, а еще более того прельщенный ее состоянием,
впоследствии иначе и не называл ее, как тетехой. Сына своего Аполлинария
Матвеевна боготворила, хотя и возмущалась многими его поступками и словами.
В настоящем случае, впрочем, она нашла более приличным сначала
заговорить о муже.
- Горе-то, нуте-ка, тетенька, какое у меня наделалось! - начала она,
помахивая длинными оборками своего траурного чепца.
-
...Закладка в соц.сетях
