Жанр: Электронное издание
wiggin
... Все мои сочинения
были плохи, и мне неприятно их показывать; у меня легче и лучше получаются
стихи.
- Стихи! Мисс Дирборн требовала от вас писать стихи?
- О нет. Просто я всегда их писала, даже на ферме. Может быть,
принести вам все, что у меня есть? Их не очень много.
Вечером того же дня Ребекка взяла толстую тетрадь, в которую записывала
свои душевные излияния, и отправилась к мисс Максвелл. Она надеялась, что
ее, возможно, пригласят зайти и состоится личная беседа, но на звонок вышла
служанка, и, оставив ей свою тетрадь, Ребекка ушла разочарованная.
Несколько дней спустя, увидев знакомую черную обложку на столе мисс
Максвелл, она поняла, что ужасный момент критического разбора ее творений
приближается, и не удивилась, когда ее попросили остаться после занятий.
В комнате было тихо; красные листья кленов шелестели на легком ветру и
влетали в открытое окно, принося первые приветы осени. Мисс Максвелл подошла
и села рядом с Ребеккой.
- По-твоему, это хорошие стихи? - спросила она, возвращая тетрадь.
- Не очень, - призналась Ребекка, - но трудно судить самой. Перкинсы и
Коббы всегда говорили, что стихи чудесные, но когда миссис Кобб сказала мне,
что, на ее взгляд, они лучше, чем у Лонгфелло31, я забеспокоилась, так как
знала, что такого быть не может.
Этот чистосердечный ответ подтвердил представление мисс Максвелл о
Ребекке как о девочке, которая может выслушать правду и извлечь из этого
пользу.
- Так вот, дитя мое, - сказала она, улыбаясь, - твои друзья ошибались,
а ты была права. Если подвергнуть твои стихи надлежащему анализу, они
довольно плохи.
- Значит, я должна бросить всякую надежду стать когда-нибудь
писательницей! - вздохнула Ребекка. Она пила горькую чашу и с испугом
думала, сможет ли удержаться от слез, пока не кончится беседа.
- Не торопись, - перебила ее мисс Максвелл. - Хотя твои произведения и
не могут считаться настоящей поэзией, они показывают, что в будущем можно
надеяться на успех. Ты почти нигде не ошибаешься в том, что касается рифмы
или размера, и это свидетельствует, что у тебя есть природное чувство -
"чувство формы", как сказали бы поэты. Я думаю, что когда ты станешь старше,
приобретешь больше опыта - иными словами, когда у тебя появится, что
сказать, - ты, возможно, станешь писать очень хорошие стихи. Поэзия требует
знаний, проницательности, опыта и воображения. Первых трех достоинств у тебя
еще нет, но, на мой взгляд, есть признаки последнего.
- И я не должна никогда больше пытаться писать стихи, даже для
собственного развлечения?
- Конечно, ты можешь сочинять стихи, и это только поможет тебе лучше
писать прозой. Теперь поговорим о первом сочинении. Я собираюсь предложить
всем новым студентам написать письмо, в котором содержались бы их
впечатления от Уэйрхема и краткий очерк школьной жизни.
- Я должна быть сама собой? - спросила Ребекка.
- Что ты имеешь в виду?
- Письмо Ребекки Рэндл ее сестре Ханне на ферму Солнечный Ручей или ее
тете Джейн в кирпичный дом в Риверборо - это так скучно и глупо, если это
настоящее письмо. Вот если бы я могла предположить, что я не я, а совсем
другая девочка и пишу кому-нибудь, кто непременно поймет все, что бы я ни
написала, тогда у меня вышло бы гораздо лучше.
- Очень хорошо. Я думаю, это замечательная идея, - сказала мисс
Максвелл. - И кем же ты предполагаешь сделать себя?
- Мне очень нравятся наследницы, - сказала Ребекка задумчиво. -
Конечно, я никогда ни одной не видела, но с наследницами всегда случается
что-нибудь интересное, особенно с теми, у которых золотистые волосы. Моя
наследница не была бы тщеславной и надменной, как плохие сестры в "Золушке",
она была бы благородной и щедрой. Она бросила великолепную школу в Бостоне,
потому что захотела приехать сюда, в те места, где жил в детстве ее отец,
задолго до того как разбогател. Сейчас ее отец уже умер, но у нее есть
опекун, милейший и добрейший человек на свете. Он, конечно, довольно старый
и часто бывает молчалив и серьезен, но иногда, когда счастлив, любит
пошутить и посмеяться, и тогда Эвелина не боится его. Да, девочку зовут
Эвелина Эберкромби, а ее опекуна - мистер Адам Ладд.
- Ты знаешь мистера Ладда? - с удивлением спросила мисс Максвелл.
- Да, он мой лучший друг! - воскликнула Ребекка с восторгом. - Вы тоже
его знаете?
- О да. Он один из попечителей учебных заведений Уэйрхема и часто сюда
приезжает. Но если я позволю тебе "предполагать" и дальше, ты расскажешь мне
все свое письмо, и тогда для меня пропадет прелесть сюрприза.
Что думала Ребекка о мисс Максвелл, мы уже знаем; о том, как относилась
учительница к ученице, можно сделать вывод из следующего письма, написанного
два или три месяца спустя.
Уэйрхем,
1 декабря
Дорогой отец!
Как тебе хорошо известно, я никогда не была в восторге от
преподавательской работы. Пичкать знаниями самодовольных и тупых подростков
обоего пола - задача, порой приводящая меня в совершенное уныние. И чем
глупее они, тем меньше это сознают. Если бы я учила их географии или
математике, то, возможно, чувствовала бы иногда, что чего-то достигаю, так
как в этих отраслях знания усердие и трудолюбие творят чудеса. Но
преподаватель такого предмета, как английский язык и литература, ищет в
учениках интеллекта, тонкости восприятия, воображения. Из месяца в месяц я
прилежно тружусь, открывая устрицу за устрицей, и так редко нахожу
жемчужину. Вообрази же мою радость, когда в этом семестре, даже не приложив
никаких отчаянных усилий, чтобы открыть раковину, я наткнулась на редкостную
жемчужину - черную, но с атласной поверхностью и прекрасным блеском! Ее
имя - Ребекка, и она очень похожа на Ревекку у источника на картинке в нашей
семейной Библии. У нее такие темные глаза и волосы, что можно заподозрить в
ней примесь итальянской или испанской крови. Она ничем особенно не
выделяется. Человек ничего не сделал для нее: у нее нет ни семьи, о которой
стоило бы упоминать, ни денег, ни образования, заслуживающего этого
названия, - никаких благоприятных обстоятельств, но мать-природа вмешалась,
пришла на помощь и сказала:
Дитя, прелестнейший цветок!
Счастливой быть тебе уж срок!
Избранница моя!
Непревзойдённый Вордсворт! Какая глубина мысли! А эта жемчужина до сих
пор даже не слышала о нем! Представь, ты читаешь "Люси"32 вслух целому
классу и, когда кончаешь, видишь лицо четырнадцатилетней девочки с губами,
дрожащими от восторга, и полными слез, понимающими глазами!
Мой бедный друг! Ты тоже знаешь, каким обескураженным чувствует себя
тот, кто сеет прекрасные семена в каменистую почву, в песок, в воду или (так
иногда кажется) просто в грязь, зная, что если что-либо и взойдет, то будет
это жалкий росток. Вообрази же, как радостно найти настоящий ум - уронить
семя в почву, такую теплую, такую плодородную, что знаешь - здесь непременно
будет и листва, и цветы, и плоды - все в срок! Я только не хотела бы быть
такой нетерпеливой, так жадно стремиться к результатам. Я не гожусь в
учителя, да и никто из тех, что так презирают тупость, как я... Жемчужина
пишет странные, в деревенской манере, стихи - довольно скверные, но, так или
иначе, она всегда ухитряется вставить одну строчку, одну мысль, один образ,
который говорит о том, что, сама того не зная, она владеет секретом... До
свидания. Как-нибудь в пятницу я привезу Ребекку с собой к нам, и тогда ты и
мама сможете сами увидеть ее.
Твоя любящая дочь
Эмили
Глава 22
Цветы клевера и подсолнухи
- Привет, девочки, - сказала Хальда Мизерв, заглядывая в дверь. -
Может быть, отложите уроки на минуточку и покажете мне вашу комнату?
Слушайте, я только что была в магазине и купила эти перчатки. Я решила, что
не буду носить варежки этой зимой, а то это ну просто ужасно по-деревенски.
Вы здесь первый год, и к тому же младше меня, так что вам, наверное, все
равно, но я ну просто страдаю, если хоть немного не придерживаюсь моды.
Слушайте, какая прелесть ваша комната, ну просто не хватает слов! Ни одна
другая с ней не сравнится, я уверена! Не знаю, что придает ей такой ну
просто великолепный вид - то ли пышные занавески, то ли эта изящная ширма,
то ли лампа Ребекки, - но хорошо устроиться вы точно умеете. Я тоже люблю,
чтобы в моей комнате было красиво, но у меня нет и минуты свободной, чтобы
об этом позаботиться. Я всегда так занята моими нарядами, что кровать часто
стоит незастеленной до полудня. Впрочем, если в гости заходят только
девочки, это не имеет большого значения. Как только кончу учиться,
непременно займусь парадной гостиной в нашем доме - сделаю ее ну просто
королевской. Я уже выучилась декалькомании33, а когда освою еще и роспись
стекла, я устрою гостиную ну просто по всем правилам - с портьерами и
салфеточками на мебели, и декоративными тарелками на стенах, и подушечками
на диванах - и добьюсь от мамы, чтобы она позволила мне каждый вечер
зажигать там камин и принимать моих друзей. Можно, я посушу ноги у вашей
печки? Я терпеть не могу носить галоши и надеваю их, только если грязь ну
просто по колено. В галошах ноги кажутся такими ужасно большими. Мне
пришлось немало поволноваться, прежде чем я получила эту пару ботинок с
французскими каблуками, и я не собираюсь портить их вид галошами чаще, чем
это совершенно неизбежно. Я думаю, мальчики замечают ножки быстрее, чем
что-либо другое. Элмер Уэбстер наступил мне вчера на ногу, когда я случайно
выставила ее в проход между рядами, и когда он извинялся после занятий, то
сказал, что не так уж сильно виноват, потому что ножка такая маленькая, что,
право же, трудно ее разглядеть! Бесподобно! Конечно, это всего лишь его
манера выражаться, потому что я все-таки ношу только второй номер, но из-за
французских каблуков и острых носков ножка действительно кажется меньше, и
обычно говорят, что высокий подъем тоже помогает. Я прежде думала, что мой
высокий подъем - почти уродство, но все говорят, что он очень красив. Только
поставьте ваши ноги рядом с моей, девочки, и посмотрите, какая разница! Не
то чтобы я хотела похвастаться, а просто так, для смеха.
- Моим ногам хорошо и там, где они находятся, - отозвалась Ребекка
сухо. - Я не могу отвлекаться на измерение подъемов в дни, когда нужно учить
алгебру. Я заметила у тебя привычку выставлять ногу в проход, с тех пор как
у тебя появились эти новые ботинки, поэтому меня не удивляет, что на нее
наступили.
- Может быть, это потому, что я капельку чувствую их на ноге. Они не
то чтобы уж очень удобны, пока их не разносишь. Слушайте, да у вас куча
новых вещей!
- Ты, наверное, имеешь в виду наши рождественские подарки, - сказала
Эмма-Джейн. - Наволочки - от миссис Кобб, коврик - от кузины Мэри из
Северного Риверборо, рабочая корзинка - от Ливинга и Дика. Мы подарили друг
другу салфетки на комод и на подушки, а ширма - подарок мне от мистера
Ладда.
- О, вам повезло, что вы с ним познакомились. Ах! Хотела бы я тоже
встретить кого-нибудь такого! И как он продолжает заваливать вас подарками!
Ширма совершенно скрывает твою кровать, правда? А я всегда говорю, что
кровать портит вид любой комнаты, особенно когда не застелена. Впрочем, у
вас тут альков, единственный во всем здании. Не понимаю, как вам удалось
заполучить такую хорошую комнату, когда вы совсем новые ученицы, - закончила
она недовольно.
- Мы не получили бы ее, если бы Рут Берри не пришлось неожиданно
уехать, когда у нее умер отец. Эта комната освободилась, и мисс Максвелл
узнала, что мы можем поселиться здесь, - ответила Эмма-Джейн.
- В этом году великая и несравненная Мак еще надутее и высокомернее,
чем прежде, - сказала Хальда. - Я бросила и пытаться угодить ей, потому что
она никогда не бывает справедливой. Она добра только к своим любимчикам, а
ни на кого другого не обращает ни малейшего внимания, если не считать этих
ее язвительных замечаний насчет таких вещей, которые ее совершенно не
касаются. Я даже хотела сказать ей вчера, что ее дело - учить меня языку, а
не хорошим манерам.
- Я не хочу, чтобы ты плохо отзывалась о мисс Максвелл в моем
присутствии, - горячо заявила Ребекка. - Ты знаешь мои чувства к ней.
- Знаю, но не могу понять, как ты ее выносишь.
- Я не только выношу, я ее люблю! - воскликнула Ребекка. - Я бы не
позволила солнцу печь ее слишком горячо и ветру дуть на нее слишком сильно.
Я хотела бы поставить мраморное возвышение в ее классе и посадить ее на
бархатный стул за золоченый стол.
- Ну-ну, нечего впадать в ярость. Она может сидеть где хочет, мне все
равно. У меня есть кое-что поинтереснее, о чем подумать. - И Хальда вскинула
голову.
- Разве ты не должна сейчас учить уроки? - спросила Эмма-Джейн, чтобы
предотвратить назревающую ссору.
- Да, но я вчера потеряла мою латинскую грамматику. Я оставила ее в
холле на те полчаса, пока у меня было бурное объяснение с Хербертом Даном. Я
с ним неделю не разговаривала и вернула ему значок его класса. Он был ну
просто в бешенстве. А потом, когда я вернулась в холл, книжки не было. Мне
пришлось пойти в город за перчатками и в приемную ректора, чтобы посмотреть,
не сдали ли туда книжку. По этому-то случаю я так приоделась.
На Хальде было шерстяное платье, некогда серое, но теперь перекрашенное
в ярко-голубой цвет. К своему серому жакету она пришила три ряда белого
шнура и большие белые перламутровые пуговицы, чтобы сделать его немного
"помоднее". На ее серой фетровой шляпе было белое перо и тонкая белая вуаль
с большими черными точками, благодаря которым ее нежная кожа казалась
ослепительной. Ребекка подумала о том, как прелестно выглядит узел рыжих
волос, торчащий сзади из-под шляпы, и каким тусклым стал цвет челки от
постоянного подкручивания ее горячими щипцами. Распахнутый жакет Хальды
открывал взору целое созвездие сувениров на ярко-голубом фоне - маленький
американский флажок, пуговица Уэйрхемского гребного клуба и один или два
значка студенческих обществ. Эти знаки отличия были свидетельством ее
популярности, точно так же как котильонные розетки на стенах спальни
светской красавицы. Она то расправляла, то сминала свою шаль, то вынимала из
нее булавку, то закалывала ее снова, и занималась этим с тех самых пор, как
вошла в комнату в надежде, что девочки спросят ее, чье кольцо носит она на
руке на этой неделе. Но хотя обе сразу же заметили новое украшение, вопроса
из них нельзя было бы вытянуть клещами - слишком уж очевидным было желание
Хальды услышать его. Своим ярким оперением, оживленной жестикуляцией,
кивками, широкими улыбками и веселой болтовней Хальда весьма напоминала
попугая из стихотворения Вордсворта:
Болтлив, капризен и лукав,
Весельем общим возбужден,
И хочет, всех очаровав,
Добиться восхищенья он.
- Мистер Моррисон думает, что грамматику вернут, а пока дал мне
другую, - продолжила Хальда. - Он, правда, поворчал из-за того, что я
оставила книжку в холле. А еще там, в приемной, был потрясающе элегантный
джентльмен, незнакомый мне. Хорошо бы, он оказался новым преподавателем, но
такого счастья, верно, не дождешься. Он слишком молодой, чтобы быть отцом
какой-нибудь ученицы, и слишком старый, чтобы быть братом, но красив -
загляденье и одет ужасно модно. Он глаз с меня не сводил все время, пока я
была в приемной. Меня это так смущало, что я едва могла отвечать на вопросы
мистера Моррисона.
- Скоро тебе придется носить маску, Хальда, чтобы чувствовать себя
удобно, - сказала Ребекка. - Он предложил дать тебе значок своего класса или
он так давно закончил учебу, что уже перестал его носить? И скажи же нам
скорее, попросил ли он у тебя прядь волос, чтобы носить в корпусе своих
часов?
Все это было сказано весело и со смехом, но бывали такие моменты,
когда Хальде трудно было решить, пытается ли Ребекка острить или просто
завидует; обычно она склонялась к тому мнению, что это всего лишь зависть,
вполне естественное чувство для девочки, которая привлекает к себе мало
внимания.
- У него не было никаких украшений, кроме булавки с камеей в галстуке
и совершенно великолепного кольца - забавное такое, несколько раз обвивает
палец. О Боже, я должна бежать! И куда девался целый час? Это звонок на
занятия!
Слушая Хальду, Ребекка навострила уши. Она хорошо помнила подобное
странное кольцо, и принадлежало оно единственному человеку в мире (если не
считать мисс Максвелл), волновавшему ее воображение, - мистеру Аладдину.
Чувства, которые она и Эмма-Джейн питали к нему, были смесью романтического
и почтительного восхищения самим этим человеком и живейшей благодарности за
его прекрасные подарки. С тех пор как они впервые встретили его, ни одно
Рождество не обходилось без сувениров, присылаемых им обеим, - сувениров,
выбранных с редчайшим вкусом и предусмотрительностью. Эмма-Джейн встречала
его лишь дважды, но он несколько раз заходил в кирпичный дом, и Ребекка
смогла познакомиться с ним ближе. И это именно она всегда писала ответы с
выражением признательности и благодарности, всячески стараясь сделать
записки Эммы-Джейн совершенно не похожими на свои собственные. Иногда он
писал ей из Бостона и спрашивал о новостях Риверборо, и она посылала ему
страницы, заполненные забавной ребяческой болтовней, а в двух случаях даже
украшенные стихами, которые он читал и перечитывал с безмерным
удовольствием. Если незнакомцем, о котором говорила Хальда, был мистер
Аладдин, не зайдет ли он повидать их? И смогут ли они с Эммой-Джейн показать
ему свою красивую комнату, где на виду столько его подарков?
Когда девочки обосновались в Уэйрхеме в качестве настоящих пансионерок,
им показалось, что более радостным существование быть не может. Эта первая
зима стала самым спокойным и счастливым периодом школьной жизни Ребекки -
зимой, о которой она еще долго вспоминала. Она и Эмма-Джейн поселились в
одной комнате и, объединив свое скромное имущество, сделали обстановку
приятной и домашней. Начать с того, что в комнате был радостный красный
ковер из крашеной пряжи и кленовая мебель. Что же касается остального,
Ребекка выдвигала идеи, а Эмма-Джейн предоставляла материалы и труд -
разделение обязанностей, как нельзя лучше подходившее к обстоятельствам.
Отец миссис Перкинс был владельцем магазина и после смерти оставил своей
замужней дочери все запасы товаров, какими располагал. Черной патоки, уксуса
и керосина семье хватило на пять лет, а чердак Перкинсов по-прежнему
оставался сокровищницей, с залежами хлопчатых тканей и мелочного товара. Так
что, вдохновленная Ребеккой, миссис Перкинс сделала пышные занавеси и
ламбрекены34 из небеленой кисеи, которую обшила ярко-красными лентами. Были
и две такие же скатерти, и каждая из девочек имела свой стол и уголок для
учебы. После долгих упрашиваний Ребекке удалось получить позволение
перевезти в Уэйрхем ее драгоценную лампу, которая могла сделать роскошными
любые апартаменты, а когда к этому были прибавлены последние рождественские
подарки мистера Аладдина - японская ширма для Эммы-Джейн и полочка книг
английских поэтов для Ребекки, - они объявили, что это так же весело, как
выйти замуж и собираться вести свое хозяйство.
День, когда к ним зашла Хальда, был пятницей. По пятницам с трех до
половины пятого Ребекка была свободна и могла доставить себе удовольствие,
которое предвкушала целую неделю. Она бежала по заснеженной тропинке через
сосновый лесок позади семинарии и выходила на тихую улочку, которая вела
прямо к большому белому дому, где жила мисс Максвелл. На ее стук отвечала
горничная. Ребекка снимала шляпу и плащ, вешала их в передней, аккуратно
ставила в угол свои галоши и зонтик - и открывала двери рая. В гостиной мисс
Максвелл с двух сторон тянулись полки с книгами, и Ребекке было позволено
час или больше сидеть у камина и листать книги сколько душе угодно. Затем
мисс Максвелл возвращалась из семинарии, и следовали драгоценные полчаса
дружеской беседы, прежде чем Ребекка должна была спешить на станцию, чтобы
присоединиться там к Эмме-Джейн и сесть на поезд, идущий в Риверборо, где
она проводила каждую субботу и воскресенье и где ее обстирывали,
наглаживали, заштопывали, экзаменовали, ободряли и упрекали, предостерегали
и снабжали советами в количестве, вполне достаточном на всю следующую
неделю.
В эту пятницу она на мгновение опустила лицо в цветущую герань на
подставке для цветов, выбрала в одном из книжных шкафов "Ромолу"35 и
опустилась на сиденье у окна со вздохом безмерного удовлетворения. Иногда
она все же взглядывала на часы, хорошо помня тот день, когда она настолько
увлеклась "Давидом Копперфильдом", что всякая мысль о поезде в Риверборо
совсем вылетела у нее из головы. Встревоженная Эмма-Джейн не решилась уехать
без нее и прибежала со станции искать ее у мисс Максвелл. Был еще только
один вечерний поезд, и шел он до городка, расположенного в трех милях от
Риверборо, так что девочки явились, каждая в свой дом, когда уже давно
стемнело, после утомительной прогулки в метель.
Ребекка читала уже полчаса, когда, взглянув в окно, увидела две фигуры,
которые появились на тропинке, ведущей к дому от леса. Узел ярких волос и
кокетливая шляпка могли принадлежать единственной особе, и ее спутником,
когда пара приблизилась, оказался не кто иной, как мистер Аладдин. Хальда
изящным движением приподнимала юбки и выбирала безопасное место для своих
ботинок на высоких каблуках, щеки ее пылали, глаза под черно-белой вуалью
сверкали.
Ребекка соскользнула со своего наблюдательного пункта у окна на коврик
перед ярким камином и опустила голову на сиденье большого кресла. Она была
испугана бурей, поднявшейся в ее душе, той неожиданностью, с которой
налетела эта буря, так же как и необычностью совершенно нового чувства. Она
вдруг ощутила, что для нее невыносимо уступить свою долю дружбы мистера
Аладдина Хальде - Хальде, такой живой, бойкой и хорошенькой, такой веселой и
находчивой, такой общительной. Ребекка всегда с радостью соглашалась на то,
чтобы Эмма-Джейн была участницей этих дорогих ей, Ребекке, отношений. Но,
возможно, сама того не сознавая, она чувствовала, что Эмма-Джейн всегда
являлась лишь второстепенным объектом внимания мистера Аладдина. Однако кто
была она сама, в конце концов, чтобы надеяться всегда быть первой?
Неожиданно дверь бесшумно отворилась, и кто-то, заглянув в комнату,
произнес:
- Мисс Максвелл сказала мне, что я найду здесь мисс Ребекку Рэндл.
Ребекка вздрогнула при звуке этого голоса и, вскочив на ноги, радостно
воскликнула:
- Мистер Аладдин! Я знала, что вы в Уэйрхеме, но боялась, что вы не
найдете времени, чтобы зайти повидать нас.
- Кого это "нас"? Теток здесь нет, не правда ли? А, ты имеешь в виду
дочь богатого кузнеца, чье имя я никак не могу запомнить. Она тоже в
Уэйрхеме?
- Да, мы живем с ней в одной комнате, - ответила Ребекка, решив, что
прозвучало дурное предзнаменование и для нее самой, если он забыл имя
Эммы-Джейн.
Комнату окутывал мягкий сумрак, в камине весело потрескивал огонь, и
они долго беседовали, пока прежнее сладкое ощущение дружбы и близкого
знакомства не вернулось незаметно в душу Ребекки. Адам не видел ее несколько
месяцев и хотел узнать от нее о школьных делах, как они выглядят с ее точки
зрения; до этого он уже поинтересовался ее успехами у мистера Моррисона.
- Ну, моя маленькая мисс Ребекка, - сказал он наконец, поднимаясь с
кресла. - Мне пора думать о поездке в Портленд. Завтра там состоится
собрание директоров железной дороги, и я всегда пользуюсь этим удобным
случаем, чтобы посетить здешнюю семинарию и дать свои ценные советы по
финансовым и учебным вопросам.
- Как это странно, что вы попечитель, - сказала Ребекка задумчиво. -
Почему-то я не могу это совместить.
- Вы на редкость умная юная особа, и я совершенно с вами согласен, -
ответил он. - Дело в том, - добавил он серьезно, - что я принял на себя
обязанности попечителя в память о моей бедной матери, чьи последние
счастливые годы прошли здесь.
- Это, наверное, было очень давно!
- Дай подумать... Мне тридцать два - только тридцать два, хотя кое-где
уже седина в волосах. Моя мать вышла замуж через месяц после окончания
семинарии, а умерла, когда мне было десять. Да, моя мать была здесь давно,
самой семинарии было тогда лет пятнадцать или двадцать. Хотите взглянуть на
мою маму, мисс Ребекка?
Девочка осторожно взяла кожаный футляр и открыла его. Перед ней было
простодушное, свежее бело-розовое лицо, такое выразительное, с такой
доверчивостью во взгляде, что Ребекка была тронута до глубины души. Она
показалась себе старой и опытной и смотрела на портрет с чувством, похожим
на материнское. Ей сразу же захотелось утешить и поддержать это нежное юное
существо.
- О, какое
...Закладка в соц.сетях
