Жанр: Электронное издание
wiggin
...за неуплату процентов лишат права выкупа.
Конечно, то, что детей воспитывали таким образом, на страхе перед
закладной, было тяжело для них, но насколько тяжелее было бедной дорогой
маме, которой тогда приходилось думать о нас, семерых, да и сейчас у нее все
еще остаются трое, которых надо кормить и одевать с доходов, приносимых
фермой.
Тетя Джейн говорит, что я кажусь моложе своих лет, тетя Миранда боится,
что я так никогда по-настоящему и "не вырасту", мистер Аладдин считает, что
я знаю мир не лучше, чем жемчужина, закрытая в своей раковине. И никто из
них не знает о тех давних-давних мыслях, которые всегда со мной, - некоторые
из них возникли у меня много лет назад, но они не из тех, о которых я могу с
кем-нибудь говорить.
Я помню, как мы, дети, восхищались отцом. Он всегда был такой красивый,
элегантный, веселый, никогда не сердился, в отличие от матери, и никогда не
был слишком занят, чтобы отказаться поиграть с нами. Он никогда не делал
никакой работы по дому, так как ему нужно было беречь руки для игры на
мелодионе в церкви или на скрипке и фортепиано во время танцев.
Мать обычно говорила: "Ханна и Ребекка, вы должны обобрать землянику,
отец не может помочь вам" - или: "Джон, тебе придется доить корову в
следующем году; у меня нет времени, а отцу нельзя портить руки".
Все остальные мужчины в поселке по будням носили простые ситцевые или
фланелевые рубашки, но отец никогда не носил никаких других, кроме белых с
накрахмаленной гофрированной грудью. Он был очень привередлив в этом
отношении, и мать все заметывала и заметывала складочки, все гладила и
гладила гофрировку, воротник и манжеты рубашек - иногда поздно ночью.
Сама она была усталой, худой, седой, у нее не хватало времени на то,
чтобы шить платья для себя, и на то, чтобы куда-то выходить в них, так как
она всегда должна была заботиться о детях, а отец оставался счастливым,
здоровым, красивым. Мы, дети, никогда не задумывались об этом. Но вот
однажды, уже после того как отец заложил ферму, в поселке должно было
состояться собрание прихожан, на которое шел отец, но мать не могла пойти (у
Дженни был коклюш, а Марк только что сломал руку), и, когда мать завязывала
отцу галстук, последнее, что он сказал ей перед уходом, это:
- Я хотел бы, Орилия, чтобы ты немного позаботилась о своей внешности
и своем платье. Для такого мужчины, как я, это имеет большое значение.
Мать уже кончила завязывать галстук, и руки ее вдруг опустились. Я
смотрела на ее глаза и губы, в то время как она смотрела на отца, и за одну
минуту я стала гораздо старше, а в моей душе появилась "взрослая" боль. Эта
боль навсегда осталась со мной, хотя я по-прежнему восхищалась моим красивым
отцом и гордилась его талантами. Но теперь, когда я выросла и успела о
многом подумать, моя любовь к матери стала иной, не такой, как прежде. Отец
всегда был нашим любимцем, пока мы были маленькими - он казался таким
интересным, и я иногда спрашиваю себя, не происходит ли так, что мы лучше и
дольше помним интересных людей, чем тех, кто просто добр и терпелив. Если
так, то это очень жестоко.
Оглядываясь на прошлое, я вижу, что первые семена честолюбивых
стремлений и желания заниматься чем-нибудь особенным посеяла в моей душе
мисс Росс, художница, подарившая мне розовый зонтик, который она привезла из
Парижа. Ее жизнь казалась мне, тогда совсем ребенку, такой красивой и
легкой. Я еще не ходила в школу, и не читала Джорджа Макдональда84, и потому
не знала, что "Легкость - это пленительный результат забытого тяжкого
труда".
Мисс Росс сидела на открытом воздухе и рисовала красивые картины, и все
говорили, что они чудесны, и сразу их покупали, так что она могла содержать
слепого отца и двух младших братьев и путешествовать куда хотела. И сейчас в
моей памяти снова оживают события того лета, когда мне было десять, а мисс
Росс рисовала меня, сидящую возле мельничного колеса, и рассказывала о
далеких странах!
Недавно мисс Максвелл читала нам на уроке литературы отрывки из
стихотворений Браунинга85. В одном из них говорилось о Давиде,
мальчике-пастухе, который часто смотрел из долины на кружившего в небе
"медленно, словно во сне", орла. И мальчик думал о широком, огромном мире,
который видит орел, раскинувший свои крылья так высоко в небесной синеве, в
то время как он, бедный пастушок, видит лишь "полоску между небом и
холмами", так как находится в низине.
На следующий день я рассказала об этих стихах мистеру Бакстеру - это
была суббота накануне того дня, когда я стала членом церкви. Я спросила его,
грешно ли это - желать видеть столько, сколько видит парящий высоко над
землей орел.
Нет другого такого человека, как мистер Бакстер. Он сказал:
- Ребекка, дорогая, возможно, тебе не придется всегда оставаться в
низине, как этому пастушку; но, где бы ты ни была, та маленькая полоска,
которую ты видишь "между небом и холмами", может вместить весь земной мир и
все Царство Небесное, если только у тебя такое зрение, какое нужно для
этого.
Я помню воскресные вечера в кирпичном доме в первую зиму после моего
переезда туда. Обычно я сидела в центре столовой, как мне было велено,
молчаливо и неподвижно, с большой семейной Библией на коленях. Тетя Миранда
читала "Покой святых" Бакстера86, но ее кресло стояло у окна, и она могла
хотя бы иногда бросить взгляд на улицу, не впадая в явный грех.
Тетя Джейн обычно читала "Путешествие пилигрима"87. Огонь в камине
горел неярко, напольные часы тикали и тикали, так медленно и степенно, что
картинки на страницах Библии плыли у меня перед глазами и я почти засыпала.
Они думали, что, если на время изолировать меня от всего внешнего, я
смогу воспринять Бога; но этого не произошло, ни разу. Я так тосковала по
Солнечному Ручью и по Джону, что с трудом могла сосредоточиться, чтобы
разучить очередной из еженедельно разучиваемых гимнов; особенно тяжело
пришлось мне с тем печальным и длинным, начинавшимся так:
О страшном мысли все мои -
Проклятье и могила.
Именно Джона вспоминала я в воскресные вечера, именно о нем скучала,
так как на Солнечном Ручье отец умер, мать была постоянно занята, а Ханна
никогда не любила разговоров.
А в следующем году в Риверборо приехали миссионеры из Сирии, и на
собрании мистер Берч, увидев, что я играю на мелодионе, решил, что я уже
взрослая и член церковной общины, и попросил меня произнести молитву. Я не
посмела отказаться и, произнося свою молитву, которая была не чем иным, как
просто мыслями вслух, вдруг обнаружила, что мне гораздо легче говорить с
Богом, чем с тетей Мирандой или даже с дядей Джерри Коббом. Было немало
такого, что я могла сказать лишь Ему, и никому другому, а возможность
высказаться всегда приносила мне радость и удовлетворение.
Когда в прошлом году мистер Бакстер предложил мне присоединиться к
нашей церкви, я сказала ему о своих опасениях. Мне казалось, что я
недостаточно хорошо понимаю Бога, чтобы быть христианкой.
- Так ты не совсем понимаешь Бога, Ребекка? - спросил он с улыбкой. -
Что ж, зато есть гораздо более важное обстоятельство, и это то, что Бог
понимает тебя! Он понимает твою робкую любовь, твои стремления, желания,
надежды, ошибки, страдания - и именно это в конечном счете имеет значение!
Конечно, ты не понимаешь Его! Тебя поражает Его любовь. Его сила. Его
милосердие, Его мудрость, и так оно и должно быть! Ведь, Ребекка, дорогая,
если бы ты могла держаться без всякого смущения и растерянности в
присутствии Всевышнего, как тот, кто вполне постиг Его сущность и Его
намерения, это было бы святотатством! Пусть тебя, дитя мое, не приводит в
недоумение унаследованная тобой вера; прими Бога легко и естественно, как Он
принимает тебя!
- Бог никогда не приводит меня в недоумение, мистер Бакстер; дело не в
этом, - сказала я, - доктрины - вот что ужасно меня тревожит.
- Не беспокойся пока о доктринах, - ответил мистер Бакстер. - Так или
иначе, Ребекка, а ты никогда не сможешь доказать существование Бога, ты
можешь только найти Его!
- Значит, вы думаете, что я действительно верующая, мистер Бакстер? -
спросила я. - У меня есть задатки христианки?
- Ты - милое дитя понимающего и сочувствующего Бога! - сказал мистер
Бакстер, и я повторяю себе эти слова утром и вечером, так что я никогда их
не забуду.
* * * * * *
Этот год почти закончился, и следующие несколько месяцев нам предстоит
прожить в напряжении работы и водовороте событий, предшествующих выпуску из
семинарии. Через десять минут прозвенит звонок на урок философии, а так как
я пишу вот уже почти два часа, выучить то, что было задано, мне придется,
пока я буду подниматься на холм, где стоит академия. Но мне это не в
новинку, а на холме все запоминается просто замечательно! Я думаю, что за
пятьдесят лет сама земля здесь пропиталась знаниями и каждая частичка
воздуха в окрестностях наполнена полезными сведениями.
Я положу мою Книгу Мыслей в чемодан (поскольку поблизости нет ни одного
спасительного стога сена) и достану ее снова... когда я снова достану ее?
После выпуска из семинарии я буду слишком взрослой и слишком занятой,
чтобы делать записи в Книгу Мыслей, но, ах, если бы только случилось
что-нибудь заслуживающее того, чтобы об этом написать, что-нибудь
удивительное, что-нибудь необычное, что-нибудь непохожее на то, что
случается каждый день в Риверборо и Эджвуде!
Окончание семинарии, несомненно, немного поднимет меня над "низиной" -
сделает меня немного более похожей на парящего орла, пристально глядящего на
широкий мир внизу, под ним, и кружащего в небе "медленно, словно во сне". Но
так или иначе, а я постараюсь не быть недовольным пастушком и не забывать,
что сказал мистер Бакстер: та маленькая полоска, которую я вижу "между небом
и холмами", может вместить весь земной мир и все Царство Небесное, если
только я буду обладать даром духовного видения.
Ребекка Ровена Рэндл.
Уэйрхемская семинария, декабрь 187 - .
Рассказ одиннадцатый
"Эбайджа-храбрец и прекрасная Эммаджейн"
I
Сидели однажды весенней порой
У замка старинного стен
Прославленный рыцарь с девицей-красой;
Алонзо-храбрец звался юный герой,
А дева-краса - Имоджен.
"Увы, - молвил рыцарь, - я еду, друг мой,
Сражаться в далеком краю.
Недолго ты будешь томиться тоской,
Пленит тебя скоро поклонник другой,
Отдашь ему руку свою".
"Меня и любовь, - отвечала она, -
Обидел ты речью такой.
Знай, жизнь или гибель тебе суждена,
Любви Имоджен будет вечно верна,
В том Девой клянусь Пресвятой!"
С тех самых пор как Ребекке исполнилось восемь лет, она хотела скорее
стать восемнадцатилетней, но теперь, когда до достижения долгожданного и
внушающего такое благоговение возраста оставалось меньше месяца, она все
чаще задавала себе вопрос, действительно ли этому событию суждено стать
поворотным пунктом в ее скромном существовании. Одиннадцатилетие, например,
оказалось настоящим переломным моментом в ее жизни, поскольку именно тогда
она покинула ферму на Солнечном Ручье и переехала к своим незамужним теткам
в Риверборо. Орилия Рэндл, возможно, испытывала немалые сомнения
относительно того, какое воздействие окажет на ее немолодых сестер
присутствие неугомонного ребенка, но была полна надежд на то, что
благоприятные возможности, открывающиеся перед Ребеккой в Риверборо,
"сделают из нее человека".
Следующим поворотным пунктом было четырнадцатилетие Ребекки, когда она
покинула сельскую школу и поступила в Уэйрхемскую учительскую семинарию,
бывшую тогда в зените своей местной славы. Торжественное вручение диплома
(один из самых волнующих эпизодов в жизни любой провинциальной девушки,
уступающий по значению, быть может, только свадьбе) состоялось, когда ей
исполнилось семнадцать, а спустя совсем немного времени смерть тети Миранды,
внезапная и неожиданная, изменила не только условия жизни и занятия Ребекки,
но и сыграла свою роль в ее духовном развитии...
И вот теперь в тихое июньское утро кирпичный дом выглядел таким уютным
и родным, с улыбающимися детскими лицами в окнах и звуками быстрых и легких
юношеских шагов в комнатах, а медный молоточек на выкрашенной красной
краской парадной двери, вероятно, помнил еще молитву Ребекки, произнесенную
год назад, - тогда, прислонись к нагретой солнцем яркой поверхности, она
прошептала: "Боже, благослови тетю Миранду! Боже, благослови кирпичный дом,
что был! Боже, благослови кирпичный дом, что будет!"
Все двери и ставни были теперь открыты навстречу солнцу и свежему
воздуху, чего никогда не бывало во времена мисс Миранды Сойер, но клумба
штокроз, всегда составлявших ее гордость, была все так же ухожена, и Ребекке
было приятно слышать, как соседи говорят, что во всем Риверборо нет ни более
красивых растений, ни большего разнообразия прелестных оттенков, чем на
клумбе под окнами кухни, где прежде имела обыкновение сидеть старая мисс
Миранда.
Теперь, когда дом и ферма были ее собственностью, Ребекка испытывала
чувство гордости за свои ровно скошенные луга, заботливо прореженные рощи,
цветущие сады, хорошо прополотые огороды. И всякий раз, когда бы ей ни
случилось взглянуть на любой участок своего хозяйства, она ощущала новый
прилив благодарности к суровой старой тетке, смотревшей на нее как на
будущую главу семьи, и новый прилив желания оказаться достойной оказанного
ей доверия.
Для девушки, едва закончившей учебу, это был трудный год: похороны тети
Миранды, заботы и уход за мисс Джейн, которую тяжелое потрясение
преждевременно лишило физических и душевных сил, переезд больной матери и
остальных членов семьи в кирпичный дом с фермы на Солнечном Ручье. Но все
прошло гладко, и, когда судьба Рэндлов начала изменяться к лучшему, ничто,
казалось, уже не могло остановить их неустрашимого движения к преуспеянию.
Орилия Рэндл словно помолодела в обществе сестры и среди тех удобств,
которыми теперь были окружены она и ее дети. Закладная больше не внушала изо
дня в день мучительного страха, так как ферма на Солнечном Ручье была
продана железнодорожной компании. Ханна, теперь миссис Мелвилл, была
прекрасно устроена; Джон наконец-то отправился изучать медицину; Марк, их
подвижный и невезучий братец, вот уже несколько месяцев, как не сломал ни
единой кости, а Дженни и Фанни успешно справлялись с учебой в местной школе
под руководством Либби Мозес, преемницы мисс Дирборн.
"Я не чувствую себя в полной безопасности, - так, перебирая в уме все
эти непривычные благодеяния судьбы, думала Ребекка, сидевшая на ступеньке
парадного крыльца. Ее челнок для плетения кружев быстро порхал в сложных
сплетениях тонких хлопчатых нитей. - Все это напоминает один из тех слишком
погожих июльских дней, которые к вечеру завершаются ливнем и грозой! И все
же, когда вспомнишь, что в семейной истории Рэндлов на протяжении последних
двенадцати или пятнадцати лет не было ничего, кроме грома, молний, дождя,
снега и града, кажется вполне естественным, что они должны насладиться хотя
бы небольшим периодом хорошей погоды. И если окажется, что эта погода
действительно установилась теперь, когда тетя Джейн и мама оправились и
окрепли, я должна подумать об одном из тех занятий, которые мистер Аладдин
называет моими "отвергнутыми профессиями"... А вот Эмма-Джейн выходит из
ворот своего дома. Через минуту она будет здесь, и, пожалуй, я ее немного
подразню!"
Ребекка вбежала в дом и открыла крышку старенького пианино, стоявшего
между открытыми окнами гостиной. Выглядывая из-за занавесок, она ждала, пока
Эмма-Джейн не окажется на самом пороге, а затем запела старинную балладу,
новый вариант которой придумала утром, пока одевалась. Она всегда очень
любила эту балладу и в данном случае ограничилась тем, что вместо прежних
героев - Алонзо и Имоджен, ввела новых - Эбайджу-храбреца и прекрасную
Эммуджейн, оставив все остальные подробности в первых трех строфах в прежнем
виде, так как содержание их и в самом деле не требовало никаких изменений.
Ее высокий чистый голос, дрожавший скрытым весельем, лился через
раскрытые окна и звенел в неподвижном летнем воздухе.
- Сидели однажды весенней порой
У замка старинного стен
Прославленный рыцарь с девицей-красой;
Эбайджа-храбрец звался юный герой,
А дева-краса - Эммаджейн.
- Ребекка, перестань! Кто-нибудь услышит!
- Нет, никто не услышит... Все далеко, в кухне, варят варенье...
"Увы, - молвил рыцарь, - я еду, друг мой,
Сражаться в далеком краю.
Недолго ты будешь томиться тоской,
Пленит тебя скоро поклонник другой,
Отдашь ему руку свою".
- Ребекка, ты не представляешь, как слышно везде твой голос! Я думаю,
даже моя мама слышит его сейчас дома!
- Тогда, если она слышит, я непременно должна пропеть и третий
куплет - чтобы восстановить твое доброе имя, на которое была брошена тень во
втором, - засмеялась ее мучительница и продолжила:
"Меня и любовь, - отвечала она, -
Обидел ты речью такой!
Знай, жизнь или гибель тебе суждена,
Тебе Эммаджейн будет вечно верна,
Эбайджа, возлюбленный мой!"
Допев третий куплет, Ребекка повернулась на своем вращающемся табурете
и взглянула прямо на подругу, заботливо закрывавшую окна гостиной.
- Эмма-Джейн, сегодня обычный четверг, четыре часа дня, а на тебе
новое голубое барежевое платье, хотя вечером не ожидается никакого
церковного собрания. Что это означает? Эбайджа-храбрец наконец возвращается?
- Да, я точно не знаю когда, но на этой неделе.
- И ты, разумеется, охотнее согласишься на то, чтобы он не увидел
тебя, когда ты наряжена, чем на то, чтобы увидел, когда ты не наряжена.
Правильно, моя прекрасная Эммаджейн; я поступила бы так же. Хотя это не
имеет никакого значения для меня, бедной, в моем будничном черно-белом
ситцевом платье, никого не ожидающей.
- О, для тебя! У тебя есть что-то такое внутри, что тебе не нужны
никакие красивые платья! - воскликнула Эмма-Джейн, чье восхищение подругой
всегда оставалось неизменным и не становилось меньше с тех самых пор, как
они впервые встретились, когда обеим было одиннадцать. - Ты так же не похожа
на всех остальных в Риверборо, как принцесса из сказки. Либби Мозес говорит,
что на тебя обратили бы внимание даже в Лоуэлле в штате Массачусетс, где она
гостит иногда у своей сестры!
- Вот как? Ну, не знаю... - задумалась Ребекка, которую эта дань
восхищения ее чарами почти лишила дара речи. - Ну что ж, пожалуй, если бы
Лоуэлл в штате Массачусетс мог бы видеть меня в моем новом сиреневом платье
с лиловым поясом, он умер бы от зависти - и ты тоже!
- Если бы я собиралась завидовать тебе, Ребекка, то умерла бы
давным-давно. Пойдем сядем на крыльце, там тень и прохлада.
- И оттуда нам будут видны ворота Перкинсов и дорога в обе стороны, -
поддразнила ее Ребекка, а затем, смягчившись, спросила: - Как ваши дела,
Эмми? Расскажи мне, что произошло за то время, пока я была в Брансуике с
мисс Максвелл.
- Ничего особенного, - призналась Эмма-Джейн. - Он пишет мне письма,
но я ему - нет. Понимаешь, я не осмеливаюсь, пока он еще не был у нас дома.
- А пишет он по-прежнему на латыни? - поинтересовалась Ребекка, глаза
ее лукаво блеснули.
- Ах, нет! Теперь нет, потому что... ну, потому что есть вещи,
которые, похоже, невозможно написать на латыни. Я видела его недавно на
пикнике, но он не может сказать мне ничего конкретного до тех пор, пока не
станет зарабатывать больше и не решится поговорить с моими родителями. Во
всем остальном он очень храбрый, но я не уверена, что у него когда-нибудь
хватит мужества на это; он так их боится, и всегда боялся. Только подумай,
Ребекка, ведь он ни на минуту не может забыть о том, что мои родные знают
все о его матери и о том, как он родился в здешней богадельне. Не то чтобы
для меня это имело какое-то значение; ты только посмотри, как он образован и
чего добился! Я думаю, что он просто великолепен, и мне все равно, где он
родился, - пусть даже в тростнике, как Моисей88.
Повседневный словарь Эммы-Джейн остался приблизительно тем же, что и
был до того, как она поступила в Уэйрхемскую учительскую семинарию, введя
родителей в немалые расходы. Она приобрела кое-какие познания, касающиеся
культуры слова, но в минуты сильного волнения переходила на просторечный
язык. Так уж медленно развивалась во всех направлениях Эмма-Джейн, что -
если использовать любимое сравнение Ребекки - оставила на берегах
"неутомимого моря жизни" сравнительно мало раковин, из которых выросла.
- Моисей родился не в тростнике, - со смехом поправила ее Ребекка. - В
тростнике его нашла дочь фараона... Пожалуй, это не была такая уж
романтичная сцена - жена судьи Бина забирает маленького Эбайджу Флэга из
богадельни, где умерла его юная мать, но я думаю, что Эбайджа - молодец!
Мистер Ладд говорит, что Риверборо еще будет гордиться им, и я не удивлюсь,
Эмми, дорогая, если когда-нибудь у вас будет трехэтажный дом с куполом и,
присев за свой письменный стол красного дерева с гранатовой инкрустацией, ты
будешь писать записочки, извещающие, что миссис Флэг будет рада видеть мисс
Ребекку Рэндл у себя за чаем и что достопочтенный Эбайджа Флэг, член
конгресса, заедет за ней по пути со станции в своем бирюзового цвета
экипаже, запряженном парой лошадей!
Эмма-Джейн рассмеялась, услышав это забавное пророчество, и ответила:
- Если когда-нибудь я буду писать такое приглашение, то адресовано оно
будет - я в этом уверена - не мисс Рэндл, а миссис...
- Не говори! - порывисто отозвалась Ребекка, побледнев и прижав ладонь
к губам Эммы-Джейн. - Только не говори, и я перестану тебя дразнить. Я не
вынесла бы, если бы ты добавила имя! И сама я не стала бы тебя дразнить,
если бы это не было то, о чем мы обе знаем так давно, - то, о чем ты всегда
советовалась со мной по собственному желанию, и Эбайджа тоже.
- Не волнуйся, - ответила Эмма-Джейн. - Я лишь хотела сказать, что со
временем ты непременно тоже станешь миссис Такой-то.
- О, - с облегчением вздохнула Ребекка, румянец вернулся на ее щеки, -
если ты хотела сказать лишь это - пустяки, но я подумала... я подумала...
даже не знаю, что я подумала!
- Я думаю, ты подумала о чем-то, о чем ты не хотела бы, чтобы я
думала, будто ты думаешь, - необыкновенно удачно и метко выразила свою мысль
Эмма-Джейн.
- Нет, не в этом дело. Но почему-то сегодня я все время вспоминаю о
прошлом. Может быть, потому, что за завтраком тетя Джейн и мама напомнили
мне о моем приближающемся дне рождения. Они сказали, что в этот день судья
Бин вручит мне документ на право владения кирпичным домом. От этого я
почувствовала себя очень старой и что на мне лежит большая ответственность.
А когда после обеда я вышла посидеть на крыльце, мне показалось, что картины
прошедших лет оживают, приходя и снова уходя по дороге. Все вокруг так
красиво сегодня! Разве не кажется, что небо только что подсинили, а поля
раскрасили розовой, зеленой и желтой красками?
- Совершенно великолепный день! - согласилась Эмма-Джейн, вздохнув. -
Если бы только я была спокойна! Вот разница между детством и взрослой
жизнью. Раньше мы никогда не думали и не тревожились ни о чем.
- И правда, не тревожились! Взгляни, Эмми, вот на этом самом месте
дядя Джерри Кобб остановил свой дилижанс, и я вышла из него с моим розовым
зонтиком и букетом сирени, а ты смотрела на меня из окна твоей спаленки, и
тебе было интересно, что же такое я привезла в привязанном сзади к дилижансу
сундучке из некрашеной кожи. Бедная тетя Миранда не полюбила меня с первого
взгляда, и какой же сердитой была она в первые два года! Но теперь каждая
жестокая и несправедливая мысль, какая только появлялась у меня тогда, снова
вспоминается и ранит меня до глубины души!
- Конечно, с ней было ужасно трудно ладить, и я ее терпеть не могла, -
призналась Эмма-Джейн, - но теперь понимаю, что была не права. Во всяком
случае, под конец она стала добрее, к тому же детям всегда так мало
известно! Мы и не подозревали, что она больна и что у нее неприятности из-за
потери тех денег, которые приносили ежегодный доход.
- В этом вся беда. Другие часто кажутся нам суровыми, неразумными и
несправедливыми, и мы не можем порой не обижаться на них, но, если они
умирают, мы забываем все, кроме наших собственных сердитых речей; почему-то
мы никогда не помним, что говорили нам они... А вот другая такая прелестная
картинка! Помнишь? На следующий день после моего приезда в Риверборо я
потихоньку вышла из кирпичного дома, чтобы поплакать. И когда я
остановилась, привалившись к воротам, между колышками забора появилось
...Закладка в соц.сетях
