Жанр: Электронное издание
wiggin
... твое
милое пухлое бело-розовое личико и ты сказала: "Не плачь! Я поцелую тебя,
если ты поцелуешь меня!"
Эмма-Джейн вдруг почувствовала, как в горле у нее встал комок. Она
обняла Ребекку за талию, и обе сели рядом на ступеньку.
- Я помню, - сказала она сдавленным голосом. - А я вижу, как мы вдвоем
едем в Северный Риверборо и продаем мыло мистеру Адаму Ладду, и как зажигаем
банкетную лампу на "вечеринке" у Симпсонов, и как кладем маргаритки возле
умершей матери Джекки Уинслоу, и как возим самого Джекки туда и обратно по
улице в нашей старой детской колясочке!
- А я помню тебя, - продолжила Ребекка, - бегущую с холма от Джекоба
Муди, когда мы были "дочерьми Сиона" и выбрали тебя, чтобы наставить его на
путь истинный!
- А я помню, как ты отобрала флаг у мистера Симпсона и как ты
выглядела, когда читала свои стихи о флаге на празднике.
- А ты не забыла ту неделю, когда я отказывалась разговаривать с
Эбайджей, так как он выудил из реки мою шляпу с иголками дикообраза, а я так
надеялась, что наконец-то рассталась с ними навсегда! Ах, Эмма-Джейн, мы
хорошо провели время вместе в нашей "маленькой гавани".
- Я считаю замечательным то твое последнее сочинение - прощание с
семинарией, - сказала Эмма-Джейн.
- "Могучий поток выносит нас из маленькой гавани детства на просторы
неизвестных морей", - вспомнила Ребекка. - И он уносит тебя, Эмми, так что я
почти совсем теряю тебя из виду в эти последние дни, когда ты надеваешь по
вечерам новое платье и смотришь в окно, вместо того чтобы, как бывало,
прибежать ко мне на другую сторону улицы. Эбайджи Флэга никогда не было
вместе с нами в "маленькой гавани"; когда он впервые приплыл туда, Эмми?
Румянец Эммы-Джейн стал гуще, а маленький, красиво изогнутый ротик
дрогнул в очаровательном волнении.
- Это было в последний год в семинарии, когда он прислал мне из
Лимерика первое письмо на латыни, - произнесла она почти шепотом.
- Я помню, - засмеялась Ребекка. - Тогда ты вдруг начала усердно
изучать мертвые языки, и латинский словарь занял место тамбурного крючка
среди предметов твоей привязанности. Это было так жестоко с твоей стороны,
Эмми, никогда мне его даже не показать!
- Я помню его наизусть, слово в слово, - краснея, ответила
Эмма-Джейн, - и мне кажется, я действительно должна прочесть его тебе,
потому что только так ты сможешь понять, какой Эбайджа совершенно
замечательный человек. Не смотри на меня, Ребекка, отвернись. Ты думаешь,
что я должна перевести его для тебя? Мне кажется, я буду не в силах это
сделать.
- Все зависит от латыни Эбайджи и твоего произношения, - поддразнила
ее Ребекка. - Начинай, я буду смотреть в сад.
И прекрасная Эмма-Джейн, которая выглядела все еще не слишком взрослой
для "маленькой гавани" и явно слишком юной для "неизвестных морей",
собралась с духом и продекламировала, как боязливый попугай, мальчишеское
любовное послание, столь воспламенившее ее юное воображение.
- "Vale, carissima, carissima puella"! - повторила Ребекка своим
мелодичным голосом. - Как красиво звучит! Меня не удивляет, что это письмо
изменило твои чувства к Эбайдже! Честное слово, Эмма-Джейн, - воскликнула
она вдруг совсем другим тоном, - если бы я хоть на мгновение могла
предположить, что Эбайджа-храбрец способен написать такое письмо на латыни,
я постаралась бы добиться того, чтобы он написал его мне! И тогда это я
присаживалась бы к моему столу красного дерева и приглашала мисс Перкинс на
чай к миссис Флэг.
Эмма-Джейн побледнела и открыто содрогнулась:
- Говорю тебе, Ребекка, как в церкви перед священником, - я всегда
благодарю Бога за то, что ты ни разу не взглянула на Эбайджу, а он ни разу
не взглянул на тебя. Если бы один из вас когда-нибудь сделал это, для меня
не осталось бы никакой надежды, и я всегда это знала!
II
Любовная история, упомянутая в предыдущей главе, началась - в том, что
касалось Эбайджи Флэга, - много лет назад. На его взгляд, любовь возникла в
его душе в тот самый момент, когда в девятилетнем возрасте он впервые увидел
Эмму-Джейн Перкинс.
Что же до Эммы-Джейн, она не проявляла никаких признаков ответного
чувства вплоть до последних трех лет, когда превращение мальчишки-батрака в
подающего надежды студента и делового человека воспламенило даже ее
несколько неразвитое воображение.
Жена судьи Бина взяла Эбайджу из богадельни, полагая, что сможет
сделать из него помощника по хозяйству. Эбби Флэг, мать Эбайджи, не
отличалась ни умом, ни красотой, ни, как можно заподозрить, даже
добродетелью, и отсутствие у нее всех этих достоинств, в особенности
последнего, подчеркивалось и внушалось ребенку всегда, сколько он себя
помнил. Казалось, люди винили его за то, что он вообще пришел в этот мир -
мир, который не ждал его, не был ему рад и не заботился о нем. Из могучего
орудия предубеждения против попавших в богадельню неизменно палили, как из
пушки по воробьям, по самым безобидным прегрешениям мальчика, и так было до
тех пор, пока он не стал грустным, робким, неуклюжим и застенчивым. В сердце
его была неугасимая жажда любви, а он никогда за всю свою жизнь не видел ни
от кого ласки.
Он почувствовал себя увереннее, когда перешел жить к судье Бину. В
первый год он мог лишь собирать щепки на растопку, носить в кухню сосновые
поленья, ходить на почту, бегать с разными поручениями, гонять коров на
пастбище и кормить кур, но с каждым днем становился все более ценным
помощником.
Его единственным другом был маленький Джим Уотсон, сын владельца
риверборского магазина, и они были неразлучны всегда, когда у Эбайджи
появлялось время для игр.
В один незабываемый июльский день в маленький белый домик, стоявший
между домами судьи Бина и "девочек Сойер", въехала новая семья. Мистер
Перкинс сдал в аренду свою ферму близ Северного Риверборо и открыл кузницу в
поселке, на эджвудской стороне реки, у моста. Это обстоятельство не
представляло никакого особого интереса для девятилетнего Эбайджи, но что
было действительно важно, так это появление во дворе белого домика
хорошенькой семилетней девочки - маленькой толстенькой куколки с блестящими
и кудрявыми каштановыми волосами, румяными щеками, голубыми глазами и со
смущающей своей неизменностью улыбкой. Другой, возможно, назвал бы эту
улыбку "наклеенной", но Эбайджа уже был околдован и не желал, чтобы она
исчезала.
Следующий день был праздничным - славное Четвертое июля89, - и Джимми
Уотсон пришел, как Давид, навестить своего любимого Ионафана90. Ионафан
встретил его на вершине холма и, сославшись на неотложное дело, коротко и
грубовато отослал его домой, а затем вернулся, чтобы продолжить игру со
своей новой богиней, с которой уже ухитрился свести знакомство, пользуясь
тем, что ее родители были заняты устройством на новом месте.
После раннего обеда Джимми вновь возжаждал возобновления дружеских
отношений и, забыв обиду, еще раз одолел холм и неожиданно появился
неподалеку от участка Перкинсов с широкой и приветливой улыбкой человека,
уверенного в радушном приеме.
Его утренний визит был неприятной навязчивостью, но этот,
послеобеденный, можно было рассматривать только как бесстыдную наглость и
явную угрозу, поскольку Эбайджа и Эмма-Джейн мило играли в папу-маму - игру,
в которой, как ни в какой другой, желательно иметь двух, а не трех
участников.
В этот момент характер Эбайджи изменился раз и навсегда. Без всяких
угрызений совести он бегом преодолел расстояние, которое отделяло его от
вызывавшего опасения соперника, и, хватая в спешке и ярости маленькие и не
очень маленькие камни, принялся швырять их в Джимми Уотсона. Он швырял и
швырял их, пока совершенно растерявшийся Джимми с ревом не убежал с холма.
Тогда Эбайджа поместил полную трепета Эмму-Джейн в построенный ими домик для
игры, забаррикадировал дверь и начал расхаживать взад и вперед перед этим
сооружением, как индейский воин. В таком-то вот раннем возрасте женщина
стала сводящим с ума и лишающим покоя фактором в жизни мужчины!
Время шло, и продолжалось соперничество между мальчиком из богадельни и
наследником богатого лавочника, но возможностей для дружбы с Эммой-Джейн у
Эбайджи становилось все меньше и меньше, по мере того как оба становились
старше. Он не ходил в школу, так что встречаться там они не могли, но
иногда, когда ему случалось увидеть группку мальчиков и девочек,
возвращающихся из школы, он приглашал к себе Илайджу и Илайшу, симпсоновских
близнецов, и прилагал все усилия к тому, чтобы, находясь во дворе судьи
Бина, сделать что-нибудь такое, что могло бы произвести впечатление на его
возлюбленную, которая будет проходить мимо. А так как Джимми Уотсон был
маленьким и слабым, Эбайджа, как правило, выбирал для этих своих заранее
подготовленных представлений подвиги, требовавшие силы и ловкости. Иногда он
подбрасывал свою шляпу как можно выше, к самым верхушкам вязов, а когда она
падала, ловил ее прямо на голову. Иногда он ходил на руках, дрыгая ногами в
воздухе, или делал двойное сальто, или прыгал на невероятные расстояния
через вытянутые руки близнецов Симпсонов, и грудь его вздымалась от
гордости, когда девочки восклицали: "Замечательно, правда?", хотя часто ему
приходилось также слышать, как его соперник бормочет с презрением:
"Лоботряс!"
Судья Бин, хоть и не послал мальчика в школу (полагая, что, раз Эбайджа
незначительная личность в этом мире, не стоит и беспокоиться о его
образовании), но в конце концов обратил внимание на его способности, стал
давать ему книги и оставлять больше времени для учебы. Это было все, что
Эбайдже требовалось, - книги и время, а когда встречался особенно запутанный
вопрос, Ребекка, как самая знающая особа в округе, помогала его распутать.
Когда Эбайдже исполнилось шестнадцать, он загорелся желанием уехать из
Риверборо и занять более высокое общественное положение, чем положение
батрака. В последние три или четыре года судья Бин выплачивал ему небольшое
жалованье, а когда пришло время расстаться, подарил десятидолларовую
банкноту и серебряные часы.
Много раз обсуждал Эбайджа вопрос о своем будущем с Ребеккой и
спрашивал ее мнение. И это не казалось странным, поскольку не было
человеческого существа, с которым она не могла бы беседовать и не беседовала
бы - легко и с удовольствием. Она имела свое мнение о любом мыслимом
предмете и охотно стала бы давать советы даже священнику, если бы он ее об
этом попросил. Торговец рыбой советовался с ней, когда чувствовал, что
больше не в силах терпеть тещу в своем доме ни минутой дольше; дядя Джерри
Кобб не расстался со своим заливным лугом, пока не обсудил вопрос о его
продаже с Ребеккой; а что до тети Джейн, то она не могла решить, надеть ли
ей черное платье из мериносовой шерсти или серое из тибетской, до тех пор
пока Ребекка не подаст решающий голос.
Эбайджа хотел уехать подальше от Риверборо, в такие далекие места, как
Лимерикская академия, до которой было, самое меньшее, миль пятнадцать91, но,
хотя это и казалось крайностью, Ребекка согласилась с ним, сказав задумчиво:
- В этом есть что-то от волшебства - уехать далеко, а потом вернуться
совсем другим.
Именно это и было невысказанной мыслью Эбайджи. В Лимерике не знали
ничего о никчемности, происхождении и воспитании Эбби Флэг и об ужасном
клейме позора - его рождении в богадельне, так что он сможет начать жизнь
наравне с другими. Он мог бы поехать не в Лимерик, а в Уэйрхем и, таким
образом, получить возможность ежедневно встречать любимую Эмму-Джейн. Но
нет, он не собирался позволить ей наблюдать, как он "становится" кем-то, она
должна была увидеть его лишь после того, как он им "станет". Он не желал
рисковать после всех этих лет молчания и терпения. Нет, уж он-то рисковать
не будет! Он намеревался исчезнуть, как луна за облаками, и так как пока он
все еще был тем, кого мистер Перкинс ни в коем случае не захочет видеть
членом своей семьи, а миссис Перкинс не пустит в дом, то ему не следует ни
возвращаться в Риверборо, ни просить их о снисхождении, пока у него не будет
чего-то такого, что он сможет предложить. Да, сэр. Он намерен вернуться
прежде всего битком набитым ученостью - даже бесполезной и все такое
прочее, - вернуться хорошо одетым и с хорошим доходом. Все, что только в его
власти изменить, должно быть приведено в надлежащий вид, потому что всегда
где-то на заднем плане будет маячить то, чего ему никогда не исправить, -
мать и богадельня.
И Эбайджа уехал. Хотя в первый год учебы он дважды посетил Риверборо по
приглашению судьи Бина - на Рождество и Пасху, в следующие годы в поселке
его видели редко, так как мистер Ладд нашел для него место, где он мог
подрабатывать в каникулы и в то же время изучать бухгалтерское дело.
Визиты в Риверборо были для Эбайджи скорее мучительными, чем приятными.
Его пригласили на две вечеринки, но он все время помнил о своем воротничке и
был уверен, что его штаны не совсем то, что нужно, поскольку к тому времени
его идеалы в том, что касалось одежды, достигли почти недоступных высот. Что
же до ботинок, то, шагая по коврам, он чувствовал себя так, словно это не
ковры, а пахотная земля и ему приходится толкать перед собой плуг или
борону. На вечеринках играли в "Урони платочек" и "Копенгаген"92, но у него
не хватило смелости поцеловать Эмму-Джейн, что было и так уже плохо, но у
Джимми Уотсона смелости хватило, и это было бесконечно хуже! Зрелище
недостойных и дерзких губ Джеймса Уотсона, прикасающихся к румяной щеке
Эммы-Джейн, почти лишило Эбайджу веры во власть Провидения.
После вечеринки Эбайджа вернулся в свою старую комнатку возле конюшни
судьи Бина. Он лежал в постели, а его мысли порхали вокруг Эммы-Джейн, как
ласточки вокруг своего гнезда под скатом крыши. Тоска безнадежной,
столкнувшейся со столькими препятствиями любви не давала ему уснуть. Один
раз он даже вылез из постели, зажег лампу и посмотрел в зеркало, не растут
ли у него усы, так как вспомнил, что заметил первый пушок над верхней губой
своего соперника. Он встал еще раз полчаса спустя, снова зажег лампу, капнул
на свои волосы немного лампадного масла и несколько минут яростно
приглаживал их щеткой. Затем он снова лег и, решив, что непременно купит
себе цимбалы и научится играть на них, чтобы затмить своего соперника в
обществе, как прежде затмил в атлетике, наконец погрузился в тревожный сон.
Теперь те дни, полные надежд, сомнений и мук, не казались, к счастью,
реальностью; они остались так далеко в прошлом: шесть или восемь лет - это,
по существу, целая эпоха в жизни двадцатилетнего юноши; а тем временем он
преодолел немало препятствий и враждебных обстоятельств, угрожавших омрачить
его карьеру.
Эбайджа Флэг был истинным сыном своего штата. Та же крепость, какую
природа штата Мэн вкладывает в могучие деревья своих лесов, те же сила и
стойкость, какие он дает своим скалам, присущи и его сыновьям и дочерям. И в
свои двадцать лет Эбайджа собирался взять свою судьбу в собственные руки и
спросить мистера Перкинса, богатого кузнеца, сможет ли он, Эбайджа, после
соответствующего испытательного периода (за время которого он продолжит
готовиться к своему высокому предназначению), сможет ли он жениться на
прекрасной Эмме-Джейн, наследнице дома и состояния Перкинсов.
III
Это было юношеское увлечение - ребяческая любовь, быть может; хотя даже
такое чувство может развиться в нечто большее, глубокое и прекрасное. Но не
так уж далеко были и другие, и очень разные, сердца, растущие и расцветающие
по-своему. Была юная мисс Дирборн, хорошенькая школьная учительница,
безвольно склонявшаяся к безрассудному браку из-за того, что не ладила со
своей мачехой. Был Герберт Данн, первый ученик выпускного класса,
ослепленный Хальдой Мизерв, подобной светляку, что "издалека сияет ярко,
вблизи ж ни света, ни тепла". Была и прелестная Эмили Максвелл, еще не
достигшая и тридцати, усердно трудившаяся в Уэйрхемской семинарии, где жила,
как монахиня в монастыре, не думая о личных интересах и бескорыстно отдавая
ум и сердце, душевные и физические силы избранной работе. Сколько женщин
поступает так - сознательно или неосознанно, - и, хотя они лишают себя
радостей материнских забот о двух или трех собственных детях, Бог, должно
быть, благодарен им за материнскую заботу о сотнях других - ведь это делает
их столь ценными помощницами в осуществлении Его замыслов духовного
обновления человечества.
И был Адам Ладд, ожидавший в свои тридцать пять, когда немного
повзрослеет выбранная им девушка, просто потому, что не мог найти другой,
уже взрослой, которая отвечала бы его утонченному и взыскательному вкусу.
"Я не назову Ребекку совершенством, - заметил он однажды в письме к
Эмили Максвелл, - ибо совершенство - это неподвижный столб. Она же танцующая
на ветру веточка дерева, стоящего рядом с этим столбом".
Когда она впервые появилась на веранде домика его тетки в Северном
Риверборо и настояла на том, чтобы продать ему в огромном количестве очень
скверное мыло и тем обеспечить своим друзьям Симпсонам приз в виде крайне
необходимой им банкетной лампы, - уже тогда она привлекла его внимание. Он
подумал, что разговор с этой девочкой доставляет ему больше удовольствия,
чем беседа с любой женщиной, и никогда не изменил своего мнения. Она всегда
ловила то, что он говорил ей, как если бы это был брошенный мяч. А иногда ее
ум, словно призма, пропустив через себя его, Адама, мысли, возвращал их
окрашенными в более яркие и насыщенные цвета.
В душе Адам всегда называл Ребекку своей Маленькой Весной. В детстве и
юности он был одинок и несчастен. Именно эта часть жизни пропала для него,
и, хотя теперь в разгаре было его лето успеха и материального благополучия,
свою потерянную юность он нашел лишь в Ребекке.
Она была для него... как мне описать это?
Помните ли вы один из дней в начале мая, с разворачивающимися зелеными
листиками, теплой землей, дрожащим воздухом и переменчивым, своенравным
небом? И каким новым казался этот день? Каким свежим и необъяснимо
радостным?
Лежали ли вы когда-нибудь, полузакрыв глаза, там, где солнечный свет,
мерцающий в молодой листве, песня птиц и ручья и аромат лесных цветов
объединяются, чтобы околдовать ваши чувства, и вы ощущаете, как никогда
прежде, сладость и прелесть природы?
Ребекка была весенним половодьем для томимого жаждой сердца Адама,
воплощением беспечной юности, музыкой - эоловой арфой, в которой каждый
пролетевший мимо легкий ветерок пробуждает чуть слышную мелодию; она была
переменчивым, переливающимся всеми цветами радуги пузырьком, тенью листа,
танцующей на пыльном полу. Ни один сучок его мысли не был столь голым, чтобы
она не сумела свить на нем гнездо и пробудить жизнь там, где прежде этой
жизни не было.
А сама Ребекка?
До самого последнего времени она не сознавала всего этого и даже сейчас
не до конца понимала, что происходит, ища среди своих детских инстинктов и
девичьих грез ту нить Ариадны93, которая благополучно вывела бы ее из
лабиринта собственных новых ощущений.
В настоящее время она была поглощена - или думала, что поглощена, -
любовной историей Эбайджи и Эммы-Джейн, но в действительности, сознавала она
это или нет, их любовная история служила прежде всего основой для сравнений
с возможной в будущем ее собственной любовной историей.
Ей нравился Эбайджа Флэг, она уважала его, а любовь к Эмме-Джейн была
привычкой, приобретенной еще в детстве. Но все, что они делали и говорили,
думали и писали, на что надеялись и чего боялись, казалось таким
неполноценным, досадно отличающимся от того, что можно было бы сделать и
сказать, подумать и написать, на что надеяться и чего бояться, что Ребекка
ощущала едва ли не склонность слегка улыбнуться, думая о несведущей юной
паре, воображающей, будто они уже смогли бросить взгляд на великую мечту.
Она сидела под яблоней в вечерних сумерках. Отужинали, не было слышно
шагов неугомонного Марка, Фанни и Дженни лежали в постелях, заботливо
укрытые одеяльцами, тетка и мать перебирали смородину, сидя на боковом
крыльце.
Голубое пятнышко, видневшееся в одном из окон дома Перкинсов, говорило,
что в одной девичьей груди надежда еще не умерла, хотя было уже семь часов.
Вдруг на тихой дороге послышался стук копыт приближающейся лошади; это
явно была наемная лошадь из какого-нибудь большого города, такого, как
Милтаун или Уэйрхем, так как риверборские лошадки никогда не бежали так
резво после своих тяжелых дневных трудов.
Вскоре на дороге показался небольшой открытый экипаж, в котором сидел
Эбайджа Флэг. Повозка была, очевидно, недавно выкрашена и блестела так, что
Ребекка подумала: "Должно быть, он спешился на мосту, чтобы навести на нее
последний глянец". Складки на его брюках тоже имели такой вид, словно были
отутюжены лишь несколько минут назад. Новым был кнут с привязанной к нему
желтой ленточкой, новым был и серый костюм, в петлице которого красовался
цветок. Шляпа была последнего фасона, а на мизинце правой руки неустрашимого
обожателя Эммы-Джейн блестело кольцо-печатка. Когда Ребекка вспоминала, как
она направляла эту руку, выводившую в тетради заглавную букву G, она
испытывала почти материнское чувство к Эбайдже-храбрецу, хотя была на два
года моложе его.
Эбайджа подъехал к воротам дома Перкинсов и так долго привязывал
лошадь, что сердце Ребекки беспокойно забилось при мысли о сердце
Эммы-Джейн, замершем в ожидании под голубым барежевым платьем. Затем он
смахнул воображаемую соринку с рукава, затем он натянул желтые лайковые
перчатки, затем он прошел по дорожке к двери, постучал дверным молоточком и
вошел в дом.
"Не только тот герой, кто идет на войну, - подумала Ребекка. - Эбайджа
избавился от призрака своего отца и вернул доброе имя своей матери, так как
никто уже не посмеет сказать, что из сына Эбби Флэг ничего хорошего не
выйдет".
Шли минуты, и еще минуты, и еще. Неподвижный сумрак опустился на
сельскую улочку, затем прямо из-за верхушки сосны возле дома Перкинсов
появился молодой месяц.
Парадная дверь Перкинсов отворилась, и из дома вышел Эбайджа-храбрец
рука об руку с прекрасной Эммойджейн.
Они прошли через сад - из окна их провожали взгляды родителей, - и в то
мгновение, когда они уже почти скрылись за холмом, ступив на зеленый склон,
ведущий к реке, рукав серого костюма окружил голубую барежевую талию.
Ребекка, дрогнув от сочувствия и понимания, закрыла лицо руками.
"Эмми уплыла, и я осталась совсем одна в моей маленькой гавани", -
подумала она.
Казалось, что детство, как нечто реальное и видимое, скользит вниз по
травянистому склону вслед за Эбайджей и Эммой-Джейн и исчезает, как они, в
лунных тенях летней ночи.
- Я совсем одна в маленькой гавани, - повторила она, - и, ах, как я
хочу, хочу знать, будет ли мне страшно покинуть ее, если придет кто-нибудь,
чтобы вывести меня в море!
1 Библия. Послание к евреям, гл. 11, стих 1.
2 "Нас семеро" (1820) - стихотворение английского поэта Уильяма
Вордсворта (1770 - 1850).
3 Существовала мода называть детей именами выдающихся исторических
личностей. Дядя Марка был назван Маркизом де Лафайетом в честь французского
политического деятеля (1757 - 1834), участвовавшего в войне американских
колоний Великобритании за независимость.
4 В штате Мэн есть городок с названием Париж.
5 Перечисленные произведения принадлежат главным образом английским
писателям и писательницам XVIII - XIX веков: М. Камминс ("Фонарщик", 1854),
Дж. Портер ("Тадеуш Варшавский", 1803; "Вожди шотландских кланов", 1810), В.
Скотту ("Айвенго", 1820), Ш. Йонг ("Наследник Редклифа", 1853), Ч. Диккенсу
("Давид Копперфильд", 1850), Дж. Беньяну ("Путешествие пилигрима", 1678), М.
Браддон ("Жена доктора", 1864). Плутарх - греческий писатель (46 - 125 гг.
н. э.), автор "Жизнеописаний древних греков и римлян".
6 Названия журналов.
7 Мелодион - клавишный музыкальный инструмент.
8 Лоренцо де Медичи - это имя носили в разное время несколько членов
итальянской семьи Медичи, сыгравшей выдающуюся роль в политической и
культурной жизни Флоренции и Тосканы.
9 Яйцо, оставляемое в гнезде для привлечения наседки.
10 Намек на английскую пословицу: "Детей нужно видеть, а не слышать".
11 Хлопчатобумажная ткань для покрывал, штор и т. п.
12 Том Талливер - персонаж романа "Мельница на Флоссе" (1860)
английской писательницы Джордж Элиот (1818 - 1880).
13 Американское название бесхлорофильных сапрофитных растений, таких,
как подъельник, вертляница и др.
14 Осада Йорктауна (1781) - известный эпизод войны американских колоний
Англии за независимость.
15 Шарлотта Корде (1768 - 1793) - убийца политического деятеля времен
Французской революции Марата; была казнена по приговору революционного
трибунала.
16 Ричард III (1452 - 1485) - английский король, вступил на трон после
смерти короля Эдуарда IV, умертвив в тюрьме его юных сыновей.
17 Роберт Мак-Грегор (1671 - 1734) - вождь одного из шотландских
кланов, борец против английского вла
...Закладка в соц.сетях
