krap-v14

страница №14

...тки
веревки начали рывками притягивать его к твердому дереву - от щиколоток до плеч.
И тогда Стасик закричал наконец изо всех сил:

- Пустите! А-а!.. Мама!!

Но крик увяз в дыме и парафиновом запахе глухой кладовки. И тут же Стасику
сунули в рот вонючий платок, а новый виток веревки вдавил тряпку между зубов.
Стасик замычал.

Доску прислонили к стене - с наклоном детсадовской горки для катания. На Стасике
расстегнули китель, задрали рубашку, стянули пониже штаны. Васяня, судорожно
вздыхая, из-под ворота свитера вытащил безопасную булавку. Зачем-то подышал на
нее, вытер о щеку. Сказал с хрипотцой:

- Ну-ка, ребя, посветите.

Чича поднес огарок. Руки у него дрожали, горячий парафин капнул Стасику на
живот. Стасик дернул мышцами, замычал сильнее. Чича хихикнул, качнул огарком
снова.

- Ничего, сявушка, - ласково выдохнул Васяня. - Это не очень больно, потерпи
маленько...

Яркий огонек высвечивал его лицо, - подбородок со следами слюны и чирьем,
приоткрытые мокрые губы, наморщенный лобик. Сладкое предчувствие мучительства
расплывалось в глазках Васяни масляной пленкой. И Стасик с тоскливым ужасом
понял, что это удовольствие глушит все другие Васянины чувства. Вот они какие,
настоящие мучители!

В последнем отчаянном протесте напряг Стасик мускулы.

- Фашисты! Энкавэдэшники проклятые! Палачи!

Но этот исступленный крик был на самом деле мычанием - неразборчивым и слабым.
Сознание беспомощности наконец навалилось на Стасика так, что стало сильнее
страха и боли. "Черное покрывало!.." И с бесконечной печалью и даже с каким-то
горьким злорадством он мысленно сказал Яшке:

"Вот видишь, как все вышло, когда ты меня бросил..."

Чича капнул парафином третий раз и заметил:

- Буквы-то сперва написать надо. - Он грязным ногтем провел дугу по Стаськиному
животу. Живот свело судорогой.

- Чем писать-то? - недовольно спросил Васяня.

Бомзик опасливо сказал:

- Может, не надо?.. У меня карандашик есть. Химический...

- Давай! - Васяня схватил карандашный огрызок. Взял Бомзика за пальцы, плюнул
ему в ладонь, обмакнул в плевок грифель. Зажал булавку в зубах и с карандашиком
нагнулся над Стасиком. - По-иностранному, значит, писать? Это как?

Бомзик дернул горлом, будто проглотил горячую картошку:

- Первая буква как перевернутая "мэ"...

- Ага... - Мокрый грифель отвратительно зацарапал кожу. - Так... - Васяня вывел
перевернутую "мэ", сунул карандаш Хрыну и взял булавку. Стасик закрыл глаза...

- Э!.. - вспомнил Чича. - А букву-то, как наколешь, сразу натирать надо! Углем
или сажей. Я знаю...

- И карандашом сгодится, - нетерпеливо сказал Васяня.

- От карандаша может заражение быть, он химический...

- А правда, помрет еще... Ладно! У рельсов каменный уголь валяется, куски, я
видел. Натолчем его, чтобы все по правилам... Бомзик, пошел!

Бомзик метнулся из будки, словно его тошнило. Плечом ударил в дверь, выскочил.
Упругий воздух опять хлынул в душную кладовку, загасил свечу.

- У, зараза! - плаксиво завопил вслед Бомзику Васяня. - Оборву дрыгалки,
недоносок контуженый!.. - И замолчал. В открытой двери сверкало солнце - на
тополиных листьях, на рельсах, на мокрой траве. Дождь кончился. Стасик увидел,
что Бомзик стоит на рельсовом полотне, запрокинув лицо. Волосы Бомзика искрились
под лучами. Он вскинул руки и закричал:

- Ребята, глядите, радуга какая! Двойная, через всю реку, как мост! Я такой
никогда не видел!

Ругаясь шепотом и почему-то хромая, Васяня вышел из будки. Хрын и Чича поспешили
за ним. Хрын пяткой ударил дверь, она захлопнулась, но солнечные щели горели в
темноте. За дверью раздавались голоса:

- Во, подлюга, с берега на берег!

- Моща! Я когда в деревне у бабки был, там такая же...

- Наверно, в этом году последняя. Жалко...

Неужели они могли радоваться радуге, как люди?

Желание свободы рвануло Стасика болезненной дрожью. Он изо всех сил напряг
мышцы, дернулся! Может, ослабнет веревка!

- Эй, парни, полундра! - вдруг завопил снаружи Чича. А следом тонкий голос
Бомзика:

- Ай! Берегись!..

Зашелестело что-то, нарастающе зашумело, сотрясающим ударом накрыло будку. И
навалилась глухая тьма.

2

Стасик не понял, конечно, что случилось. А враги его сразу увидели, что едва
спаслись. Подмытый ливнем глиняный многотонный пласт отслоился наверху от обрыва
и заскользил вниз. Он завалил бы, наверно, рельсовый путь, но лавину остановил
двойной строй топольков. Это были тополиные стволики, врытые вдоль полотна: их
вкопали весной, и за лето они отрастили длинные ветки-побеги. Тополята задержали
поток глины, но будка оказалась заваленной полностью. Словно ее и не было.

- В...от па...а...длюга, - начал заикаться Чича. - Ч-чуть не з-закопались...

- А Вильсон? - перепуганно спросил Бомзик.

- А ему-то какой фиг сделается? - сумрачно сказал Васяня. - Там и сидит.
Целехонький.

- Копать надо, - сообразил Хрын. - Сам не разроет...

- Позвать кого-нибудь... - Бомзик с перепугу мелко топтался на месте. Васяня
стрельнул в него глазами:

- Ага! И найдут эту сяву связанную. Скажут: "Чё вы с ним творили?"

- А к-как теперь? - Чича был не бледный, а пятнисто-розовый от страха.

Васяня отвел глаза, но сказал бодро:

- Сам выберется, если захочет... А мы-то при чем? Мы его закапывали, что ли?..

- Не... Сам не выберется, - вздохнул Хрын.

- А он тебе кто? Любимый брат? - Васяня глянул исподлобья. - Чего страдаешь?
Кому его надо, без нас найдут.

- Вот тогда-то он все и расскажет, - съеженно вздохнул Бомзик. Васяня стал
смотреть на него долгим взглядом. И Бомзик все ежился, ежился. И все понимали,
что едва ли скоро найдут Вильсона. Кто вспомнит про эту никому не нужную будку,
кто станет ее раскапывать? А если когда и раскопают, Вильсон уже ничего не
расскажет.

Вот именно - не расскажет. И нет виноватых...

А если поглядеть на глиняный завал, то вроде бы и не было никакой будки. И
Вильсона не было. Надо просто пойти домой. Будто ходили они на речку и теперь
возвращаются как ни в чем не бывало...

- А правда... Мы-то при чем? - шепотом сказал Чича.

Васяня всех обвел глазами:

- Хватит... Никто ничего не видел, не помнит! Ясно, птенчики? А кто пикнет... вы
меня знаете.

...Правду говорят, что отчаяние прибавляет сил. Сумел Стасик ослабить, а затем и
размотать веревку. Но когда он в темноте всем телом грянулся о дверь, силы опять
пропали. Потому что наконец дошло до Стасика, что же случилось на самом деле.
Может быть, не совсем дошло, не в подробностях, но главное он ощутил - это
могила. Крикнул - слабо, без надежды, - и голос увяз в глухой тесноте каморки.

Стасик сел, спиной привалился к двери. Обнял колени. Было душно, кружилась
голова. Чернота липко охватывала Стасика - хоть с открытыми, хоть с закрытыми
глазами. В ней плавали размытые зеленые пятна, но они быстро таяли. "Черное
покрывало..." - опять подумал Стасик. Прежний страх запертого помещения снова
вспомнился ему. И понятно стало, откуда в душе давнее предчувствие такого конца.
Но это был не сам страх, а только память о нем. Стасик уже не боялся. Бояться
имеет смысл, когда еще можно спастись от опасности. А сейчас это уже случилось,
и возврата не было.

Стасик не размышлял, от чего он здесь погибнет: от голода, жажды или удушья.
Потому что уже сейчас он чувствовал себя умершим. Не было ни звуков, ни времени,
ни ощущений. Даже боль от ожога казалась теперь посторонней, чьей-то чужой. И
лишь одно неясное ожидание еще жило в Стасике: должно случиться что-то самое
последнее. Не страшное уже, но полностью безысходное. То, что поставит точку...

И Стасик не удивился, когда в душной черноте смутно забелела забинтованная
голова.

...Юлий Генрихович взял его за кисть руки не очень холодными, но все равно
неживыми пальцами. Он был совсем рядом, но говорил словно издалека. Не сердито
говорил, даже ласково:

- Соскучился? Ну, пойдем... - Он потянул Стасика, тот оказался на ногах. И даже в
сапогах.

Темнота оставалась непроницаемой, но в ней стало ощущаться пространство. Как
широкая беспросветная ночь.

- Пойдем...

И они пошли.

- Куда мы?.. - тихо спросил Стасик.

- Туда... Ко мне...

Тогда Стасик сказал слабо, обессиленно:

- Я не хочу...

- Что поделаешь. Хочешь не хочешь, а иначе нельзя.

Стасик и сам знал, что иначе нельзя. Они шли долго, и наконец Стасик начал
различать то, что было вокруг. Не глазами, а каким-то иным зрением он в
непроглядной ночи видел черные деревья, черные многоэтажные дома, черные звезды
на небе... Под сапоги попадали комки стылой земли. Тянул промозглый ветерок.

- Не дрожи, скоро не будет холодно, - сказал Юлий Генрихович. Стасик молчал.
Отчим (по-прежнему издалека, с черной высоты) сказал опять: - Видишь, я снова
пришел к тебе на помощь. Никто не приходит, один только я. Тогда в лагере и
сейчас...

- Но тогда вы были живой, - несмело возразил Стасик.

Юлий Генрихович помолчал, вздохнул:

- Нет... Я и тогда не был живой. Меня сделали мертвым раньше. В сорок четвертом,
там, в зоне...

Он покрепче перехватил руку Стасика и зашагал быстрее.

- Я не хочу, - опять сказал Стасик. - Отпустите меня, пожалуйста.

- Куда?

- Домой. К маме...

- Не имеет смысла. Ведь мы идем уже несколько месяцев.

- Ну и что? Отпустите...

- Тебя и так давно отнесли маме. Откопали и отнесли...

- Нет! - Стасик впервые сильно дернулся. - Неправда!

- Правда. Не рвись... К тому же и мамы скоро не будет.

- Нет!!! - Он рванулся так, что Юлий Генрихович остановился.

Ночь была заполнена глухим гулом. Пространство расслаивалось, тошнотворно давило
на сознание своей раздвоенностью. Стасик узнал жуткую двухэтажную пустоту,
которая мучила его во время дифтерита. По двум бесконечным плоскостям тяжело
катились друг над другом угольно-черные поезда.

- Мамы скоро не будет, - повторил Юлий Генрихович. - Видишь, за ней уже послали
машину.

И Стасик увидел в темноте знакомую "бээмвэшку", в которую сел однажды Коптелыч.
Она бесшумно ехала по гладкой площади, которую пересекал по рельсам ровно
гудящий состав.

- Нет! - крикнул Стасик изо всех сил. - Нет!!! Не надо!

Ударившись об этот крик, как о забор, машина стала. Забуксовала поперек рельсов.
Черный локомотив стремительно ударил ее буфером, и темноту пробила режущая глаза
вспышка.

Возрастание

Белому шарику стало известно, что Возрастание, которое ожидает его, - не
единственное. Оно лишь ступенька в процессе постижения звездной мудрости. Потом
будут и другие Возрастания, после которых Шарик (то есть уже молодой Белый шар)
достигнет новых горизонтов познания...

"Значит, люди растут постепенно, а шары скачками, - размышлял Белый шарик. - И
наверно, после первого скачка я превращусь из мальчика в юношу, а потом уже во
взрослого. А еще дальше - в пожилого, как Желтые близнецы... А интересно, в такого
старого, как Темно-красный шарик, превращаются тоже после Возрастания? Или
просто ссыхаются постепенно?.."

Впрочем, до той поры было так бесконечно далеко, что Шарик думал об этом лишь
мельком. Главное - первая ступень. И радостное ожидание теперь уже не оставляло
Шарик. Правда, в эту радость большие шары несколько раз капали уксусом:

- Ах, если бы ты не потратил столько энергии напрасно...

- Мы не знаем даже, хватит ли сейчас у тебя сил...

Но это скорее в целях воспитания, а не всерьез. И в конце концов Красный шар
сказал:

- Хватит пилить мальчишку. Он уже все понял, а вы, господа, зудите... Все
получится в лучшем виде.

Он так и сказал - "мальчишку"? Или Шарику послышалось? Из-за привычки все
переводить на человеческие понятия...

От этой привычки Белый шарик так и не избавился до конца. Да что там "до конца"!
Вообще не избавился. И от воспоминаний. Случалось, что в самые важные моменты
подготовки к ответственной акции вдруг возникал в памяти Банный лог, покрытые
полынью и чертополохом откосы и желтое окошко в вечерних кустах. И Вильсон,
Вильсон, Вильсон! Вставал перед глазами... Впрочем, какие у Шарика глаза! Скажем
так - перед мысленным взором...

Большой Белый шар, видимо, догадывался об этом. Он сказал мягко, уже без всякой
назидательности, с сочувствием:

- Что поделаешь. Это надо преодолеть, дитя мое. Вспоминай чаще то окно, которое
показал тебе я.

И Шарик вспоминал. И радостно-тревожный зов пространств и загадок Великого
Кристалла звучал в нем, как музыка. И предчувствие необыкновенного праздника
снова охватывало его.

Но звучала в той музыке, в самой ее глубине, отдельная, не вошедшая в мелодию
нота... Это как однажды, когда Яшка заиграл на фисгармонии что-то свое, неожиданно
проснувшееся в душе, а Стасик, дурачась, ткнул пальцем наугад в один из
клавишей. И высокий щемящий звук разрезал мелодию, как разрезает пространства
невидимая стеклянная плоскость. Яшка хотел рассердиться, но глаза у Вильсона
почему-то были такие... ну, будто он знает что-то печальное. Такое, что Яшке
неизвестно. Догадывался, может быть, о близком расставании?

Эта нота, к счастью, была сейчас почти неслышной, а если и пробивалась в
сознании, Белый шарик заглушал ее основной музыкой. И утешал себя, что скоро
вообще все забудется, откроется совершенно иная жизнь. Хотя притаившийся в нем
лохматый Яшка и вздыхал украдкой, что это нечестно...

А почему нечестно? Если у Белого шарика свой путь, звездный, а у Вильсона -
человеческий!

Яшка, зашевелившийся опять в Шарике, невежливо толкал совесть пыльными твердыми
пятками и локтями:

"Пути могут быть разные, когда нет общей Дороги..."

Но это была уже какая-то совсем путаная, несерьезная мысль. И Шарик прогнал ее
сердитым пинком...

А когда торжественный момент Возрастания стал совсем близким, Белый шарик вообще
запретил себе воспоминания и сомнения. Нужна была внутренняя сосредоточенность.
Нужны были все запасы энергии и твердость духа.

Но даже в тот праздничный день Белый шарик не смог изменить привычке видеть себя
мальчишкой. Разумеется, он отдавал себе отчет, что находится в космической
пустоте, в центре звездной пирамиды, на вершинах которой взволнованно ждут его
Возрастания шары-наставники - добрые, внимательные, умные, - а из соседних с
пирамидой областей тоже следят за происходящим и шлют импульсы-поздравления
другие шары. Но в то же время он чувствовал себя мальчиком, приглашенным в
гостиную, где собрались доброжелательные, но строгие воспитатели и солидные
гости.

Он не был теперь растрепанным пацаном с Банного лога, а пришел сюда, как
приходили на торжественные гимназические акты мальчики Реттерхальма. В
праздничном костюме - вроде того, какой однажды заказала для Лотика мадам
Валентина: короткая синяя курточка с узкими рукавами и просторным воротом, из-за
которого был выпущен широкий, отороченный кружевом воротник рубашки (и такие же
манжеты спускались из-под обшлагов); светлые шелковистые брюки и черные башмаки
- такие лаковые, что в них отражалась вся гостиная.

Гостиная эта не была той, в которой он много раз вел споры и получал нахлобучки.
Это был целый зал с зеркалами, красными портьерами и сияющей люстрой над
овальным столом.

У стола сидели все, кого Белый шарик знал. Не только жители пирамиды, но и
ближайшие соседи. А на председательском месте - Зеленый шар, староста всех
окрестных областей.

- Подойди, дитя мое, - с отеческим добродушием, но важно произнес Зеленый шар.

Белый шарик сделал, как полагается, три шага и наклонил голову (не лохматую, а
на сей раз причесанную, с пробором).

Зеленый шар встал. Покашлял. Остальные внимали.

- Мальчик! Мы все пристально и с любовью следили за твоим детством. Прощали тебе
шалости, радовались успехам. Видели, как ты становишься все более разумным и
умелым... Ты порой тратил энергию на ненужные поиски и опасные эксперименты. Что
поделаешь, так устроен мир: мы все учимся на собственных ошибках. Но теперь
время детских ошибок позади...

- Пришло время ошибок молодости, - ввернул фразу Красный шар и заулыбался. Это
слегка нарушило торжественность, но Зеленый шар принял шутку снисходительно.

Посмеялся, покивал толстыми подбородками, лежащими на салатном жилете. На одном
из подбородков светилась пунцовая бородавка (это был крошечный красный спутник,
вращавшийся вокруг Зеленого шара).

- Дитя мое! Мы пришли к выводу, что ты достаточно разумен, чтобы шагнуть на
новую ступень звездного развития. И тогда ты сможешь неизмеримо больше, чем
раньше, совершить добрых деяний во имя идеи Всеобщего Резонанса...

Зеленый шар взял со стола красную с золотом папку. "Вот оно", - подумал Белый
шарик, и сердце заколотилось.

- Белый шарик! - возгласил Зеленый шар громче и официальнее, чем прежде. -
Пришла пора вручить тебе диплом Первого Возрастания. Для этого тебе остается
сделать последний шаг. Собери силы и переступи черту!..

Все встали. Желтые тетушки торопливо выбрались из-за стола и, мешая друг другу,
расстелили на темном паркете белую ленту. Прямо у башмаков Шарика. Одна шепнула:

- Вот ее и перешагнешь...

А другая:

- Только сразу, не топчись...

Это была не просто лента, не просто черта. Над ней упругой стеной встало
энергетическое поле. Действительно, понадобится немало сил, чтобы пробить его.
"Если не протолкнусь, пущу с плеча рассекающий импульс. На один-то энергии
хватит, - подумал Шарик с дрожью праздничного азарта. - Только бы не зацепить
кого-нибудь за столом..."

Белый шарик прекрасно понимал, что все это лишь игра его сознания. Но тем не
менее отчетливо видел подробности: и отражение люстры в своих башмаках, и желтый
закат над крышами Реттерхальма в раскрытых окнах, среди раздвинутых наполовину
портьер. И ощущал, как теплеют от волнения щеки.

Большой Белый шар отошел к темной, с витыми бронзовыми столбиками тумбочке. На
ней сверкал желтой ребристой жестью рупор граммофона. Большой Белый шар с
торжественной плавностью опустил на диск никелированную головку мембраны... Без
обычного шипения, неожиданно чисто, с мягкой громкостью заполнила гостиную
музыка оркестра. Пели трубы и скрипки, вздыхал где-то позади них орган. Мелодия
была та, которую Белый шарик ждал. Которую однажды он услышал у распахнутого во
Вселенную окна. Только теперь она звучала более светло, без прежней тревоги.
Хотелось броситься в нее, как в полет, раствориться в этом сиянии и счастье... И
лишь еле заметно пробивалась наперекор оркестру высокая ровная нота - словно
далеко-далеко Вильсон опять давил невпопад отдельный клавиш.

- Ну, мой мальчик! - Зеленый шар протянул тяжелую папку диплома. - Ты готов?
Сделай усилие и шагай...

- Ага... сейчас, - неловко сказал Белый шарик. Качнулся вперед. Но одинокий звук
нарастал, рассекая общую мелодию голосом тоскливого рожка.

- Что же ты? - уже с беспокойством поторопил Большой Белый шар. - Мы ждем,
малыш. Всего шаг...

Медный рожок запел томительно и резко, врываясь в сознание сигналом неотвратимой
беды. Белый шарик зажал уши.

- Не надо!

Мембрана сорвалась с пластинки, жестяной рупор со скрежетом осел, музыка
оборвалась. Но медный сигнал звенел, заполняя пространство, превращаясь в
человеческий голос, в мольбу о помощи, в отчаянный крик...

Белый шарик прыгнул к окну. Вскочил на подоконник. С шорохом упала сорванная
портьера. Только что был за окном Реттерхальм, деревья, вечер, а теперь -
непостижимо черный, непостижимо глухой межпространственный вакуум. Впервые Белый
шарик видел эту пустоту Яшкиными глазами.

Яшка зажмурился. И вспомнил, как с высоких мостков прыгают в речную воду
туренские мальчишки.

Тополек

1

Не было, не было времени, чтобы проникать на баржу и потом уже мчаться искать
Вильсона. Белый шарик вонзился невидимым лучом прямо туда, где из-под завала
рвался в пространство Стаськин черный импульс. Луч метнулся в поисках массы для
Яшкиного тела - по глине, по шпалам. Уперся в один из топольков. Живые клетки!
Тем лучше!.. Воздух толкнулся, как от небольшого взрыва. Яшка встал на месте
тополька, увязая лаковыми башмачками в жидкой, блестящей на солнце глине.

Стаськин сигнал уже угасал, как угасает крик обессиленного человека. Но Яшка
теперь точно знал, где Вильсон. Вскинул над головой, как топор, сомкнутые
ладони.

Тонкая - уже слишком тонкая! - импульсная нить, что связывала Яшку с Белым
шариком, застонала от перегрузки. Но выдержала. Яшка махнул отяжелевшими руками
- плоское пламя рассекающего импульса снесло и отбросило глиняную груду.
Медленно упала наружу дощатая дверь...

Огонь взрыва от столкновения паровоза с машиной не погас. Он разгорался, делался
разноцветным, превращался в сверкающий день. Стасик лежал навзничь на срезанной
с петель двери и видел небо. Половина неба сияла вымытой голубизной, а другая
была еще затянута пологом уходящей грозы. На нем таяли остатки радуги. Запах
дождя, реки, сырых тополей волной прошел по Стасику. И Стасик решил, что будет
лежать вот так - счастливый, свободный - тысячу лет.

Зачавкали шаги. В небе над собой, на границе грозы и синевы, Стасик увидел Яшку.
Его голову и плечи. Голова казалась перевернутой, потому что Стасик сам лежал
запрокинувшись. Перевернутый Яшка тревожно мигал и вытягивал шею. Шея и плечи
были в странном кружевном воротнике. И Стасика обожгла испуганная догадка, что
все это - продолжение бреда!

Стасик не то крикнул, не то пискнул, дернулся, сел. Затошнило. Но яркий день не
исчез. И Яшка не исчез. Сел на корточки.

- Вильсон! Ты целый?

Нет, не сон. Вот он, Яшка, настоящий. Трясет Стасика, жалобно просит:

- Встань. Я хочу видеть, что ты живой.

Стасик послушно встал. Затоптался на твердых досках.

- А сапоги-то... Яш, они там остались...

Яшка метнулся в будку, вынес сапоги. Стасик толкнул в них ноги. Он чувствовал
себя, словно среди дня заснул долгим тяжелым сном и теперь его растолкали. Потер
ладонями лицо, потряс головой... День все так же сверкал, умытый ливнем. Обещал
смену погоды, тепло. Пускай ненадолго, но возвращалось лето. И Яшка вернулся...
Правда, не совсем такой, как раньше. Он, кажется, стал повыше и одет был почемуто
как мальчики на картинках в журнале "Нива" у Полины Платоновны.

Стасик спросил:

- А ты... вернулся, чтобы как раньше? Или только чтобы раскопать меня?

- Что с тобой тут случилось? - нервно сказал Яшка.

- Ну, что... Поймали, наколку делать хотели. Во... - Стасик поднял на животе
рубашку. - Только не успели. Выскочили радугой полюбоваться, сволочи. А тут...
завалило, да?

- Оползень...

- Будто могила, - вздохнул Стасик. - Никто бы никогда не откопал.

- А они-то! Они же, наверно, за лопатами побежали!

- Держи карман... Никто бы не узнал. Если бы не ты... - Стасик вдруг содрогнулся
мучительной, как боль, дрожью от всего, что пережил. Теперь уже трудно было
разобраться, что случилось по правде, а что страшно привиделось в этой проклятой
будке... Но зато Яшка - вот он!

Стасик опять спросил:

- Ты насовсем? Или только...

- Только, - вздохнул Яшка.

Радости поубавилось, но Стасик сказал храбро и спокойно:

- Ну, что же... все равно хорошо. Спасибо тебе, Яшка. - Потом попросил: - Ты не
злись, что я тогда... ну, заорал так по-глупому. Это просто чтобы не зареветь...

- Да ладно тебе...

- А ты... - Стасик чуть улыбнулся. - Весь такой красивый. И вроде бы побольше
сделался. Что, уже началось Возрастание?

- Нет. Я из тополька... вырос. Прямо здесь.

- Правда... - Стасик увидел, как на Яшкиной шее повыше воротника вздрагивает,
приклеившись черенком, свежий листик. Хотел снять его, быстро потянул. Яшка
ойкнул - черенок оторвался, и на коже выступила красная капелька. - Прости, -
испугался Стасик. - Я не знал...

- Да чепуха. - Яшка промокнул капельку пальцем.

- Залечи, - виновато сказал Стасик. - Ты ведь умеешь.

- Не стоит. Мне теперь знаешь как надо энергию беречь... - Яшка снова ощутил, как
болезненной жилкой дрожит импульсная нить. Даже голова кружилась и слабели ноги.

- Да тут ведь совсем чуть-чуть надо, энергии-то, - смущенно сказал Стасик.

- Тут-то чуть-чуть. Зато переброс во что обходится...

Он хотел сказать: "Мне пора уходить, Вильсон. А то будет беда". Но ощущение боли
- не своей, Стаськиной - удержало его.

- Что у тебя с ногой?

Болел ожог. До сих пор эта боль была как бы отодвинута, существовала отдельно от
Стасика. Но сейчас раскаленный стержень воткнулся в бедро.

- Папиросой... гады... - И Стасик закусил губу.

Яшка быстро сел на корточки. От его ладони пришел тугой успокоительный холодок,
растворил в себе ядовитое жжение. Стасик задышал часто и облегченно. И все же
сказал с упреком:

- Что ты делаешь! Сам же говорил - беречь энергию надо.

- Ладно уж... - Яшка встал. Под засохшей капелькой крови дергался на горле тонкий
сосудик - в ритме натянутой до отказа импульсной нити. Яшка сумрачно спросил: -
А если они снова тебя поймают?

- Теперь пусть попробуют... Знаешь, как буду отбиваться!

- Их же много...

- Ну и что! - яростно вскинулся Стасик. - Всех перегрызу!

Яшка осторожно сказал:

- А вот сегодня-то... ведь не отбился.

- Потому что... - Стасик стал смотреть вдоль рельсов. Они сверкали, слепили
глаза. - Мне как-то все равно сегодня было. Потому что тебя не было...

- Меня ведь и опять не будет, - еще осторожнее напомнил Яшка.

- Все равно. Теперь уже будет не так. Мне теперь хватит...

- Чего? - прошептал Яшка.

- Ну... как ты пришел сегодня. Я помнить буду...

"На всю жизнь", - хотел добавить он, только постеснялся.

Прощание опять придвинулось вплотную, и они стояли друг перед другом, не зная,
что еще сказать. Стасик неловко спросил:

- Ты сейчас опять в тополек превратишься?..

- Сначала я провожу тебя. Хотя бы до лестницы...

Лестница была недалеко. Они поднялись до половины, сели на сырые ступени. Близок
уже был вечер, влажный воздух золотился. Небо совсем очистилось, но обрывки
радуги все еще висели над заречной далью. Яшка обводил глазами горизонт, деревни
с минаретами, изгибы обрывистого берега, похожий на белую крепость монастырь,
серо-желтую после дождя реку. Видна была и черная баржа на песчаной полосе...
Теперь на баржу ему не надо. Надо только отойти вон туда, на травянистую
площадку. Сказать Вильсону, чтобы не ходил следом, а то его зацепит воздушным
вихрем... Секунда - и встанет на откосе тополек.....

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15

Закладка в соц.сетях