Жанр: Электронное издание
krap-v14
...сю к дворнику Степану: у того всегда был запас прутьев, он из
них метлы вязал. А мне велел идти в детскую и приготовиться...
- Можно же было убежать, - хмуро говорил Стасик.
- Куда?.. И к тому же не так мы были воспитаны, - объяснял Юлий Генрихович с
каким-то странным самодовольством. - Ослушаться отца - такое и в голову не
приходило. Ну и... прописал он мне творчество эпохи Возрождения. Верещал я так,
что брат Шурка в соседней комнате напустил в штаны... Никогда в жизни мне потом
так жутко не было, даже в следственной камере, когда раздевали и привязывали к
чугунной печке...
- Не надо, Юлик, - говорила мама.
- А зачем... к печке-то? - против воли спрашивал Стасик.
- Зачем? Работали люди. Один дровишки подбрасывает, а другой показания
записывает... Видишь ли, когда просто бьют, молчишь или орешь и ругаешься... А когда
раскаленный металл...
Стасик вспоминал коричневые рубцы на теле отчима, которые видел в бане...
Конечно, про жизнь Юлия Генриховича Стасик узнал не сразу, а постепенно, в
течение двух лет. Из разных, порой насмешливых, а порой тяжелых рассказов,
случайных фраз, нечаянно подслушанных разговоров. Узнал и то, что раскаленного
чугуна отчим не выдержал, признался: да, был завербован, да, передавал вражеским
агентам сведения про советских граждан из юридической конторы, где работал
последний год (все-таки два курса юридического факультета успел закончить до
революции). А фамилии агентов такие: Белкин, Дефорж, Гринев, Швабрин, Ларин...
Стасик, знавший уже "Капитанскую дочку" и "Дубровского", фыркнул.
- Да, смешно, - покивал Юлий Генрихович. - Но эти старательные парни записали
всерьез...
Однако обращение к пушкинским героям все же помогло. Через несколько лет какойто
"энкавэдэшной" комиссии, видимо, надо было обвинить в чем-нибудь своих
излишне бестолковых следователей или просто поиграть в справедливость. И
осужденному Ю.Г. Тону опять несказанно повезло, одному из многих тысяч:
наткнулись на его дело. И председатель комиссии снисходительно сказал: "Но ведь
за товарищем Тоном не было бы никакой вины, если бы он так легкомысленно не
оговорил себя..."
После этого "товарищ Тон" и оказался в Турени...
Жизнь шла по-всякому. То вполне сносно, то с обидами и скандалами (и тогда
соседки жалели маму). Но весной сорок седьмого года, когда отчим узнал, что у
них с мамой "кто-то будет", он стал спокойнее, даже опять иногда ласковый
делался. К лету выхлопотал для Стасика у себя на работе путевку в пионерский
лагерь...
Все это Стасику вспомнилось, пока он топал по плитам Банного лога. Вниз, вниз.
Переулок еще раз вильнул и привел к деревянной лесенке. Легко застукали по
ступенькам твердые подошвы. Ну совсем как шарик на лестнице в лагере...
"Ты кто?"
1
Лагерь принадлежал профсоюзу работников деревообрабатывающей промышленности,
поэтому называли его просто и даже непочтительно - "Опилки" (хотя по правилам
полагалось: "Имени двадцатилетия Советских профсоюзов"). Ну что поделаешь: ни
лагеря, ни люди себе прозвищ не выбирают. Вот и к Стасику в "Опилках" в первый
же день прилипла новая кличка.
Когда все собрались на большой поляне и вожатые стали выкликать ребят по своим
отрядам, оказалось, что Стасика в списке нет. Он, конечно, расстроился. Что же
теперь, домой? Толстая, похожая на повариху вожатая Дуся поглядела на печального
белобрысого октябренка и вспомнила:
- В дополнительном списке вроде бы Стасик есть. Но не Скицын, а с какой-то
иностранной фамилией. Не то Мортон, не то Вильсон...
- Наверно, Тон! - Стасик подпрыгнул от радости, и все рассмеялись. - Это потому,
что Юлий Генрихович путевку достал!
Все, конечно, разъяснилось. И Стасик думал, что про этот случай тут же забыли.
Но на линейке ему сказали:
- Эй, ты, Вильсон! Куда лезешь, по росту вставай...
Так и пошло - Вильсон да Вильсон. Стасик вздохнул и смирился. В свои девять лет
он уже знал: есть вещи, с которыми не поспоришь.
На другой день был сбор их младшего третьего отряда, и Дуся всех спрашивала, кто
кем хочет быть. Некоторые стеснялись и ничего не говорили, а кое-кто отвечал
храбро, хотя после каждого ответа все почему-то смеялись. Когда пришел черед
Стасика, он засмущался, но молчать не стал. Сказал тихо:
- Матросом...
Опять, конечно, все ха-ха-ха. А Дуся спросила:
- Почему именно матросом? Может, уж лучше капитаном?
Пришлось объяснить ей, непонятливой:
- Как же сразу капитаном? Сперва все равно надо матросом.
Рядом крутился Бледный Чича, парень из второго отряда, лет двенадцати. Тусклобелый,
как пыльная макарона, с бледными глазками. Он высунулся из-за голов и
сказал клоунским голосом:
- Храбрый матрос Вильсон с дырявого корыта.
И все опять захохотали.
Что этому Чиче надо было от Стасика? Привязался с первого дня: то даст щелчок,
то в столовой табуретку из-под Стасика выдернет. И хихикает, хлопает белесыми
ресницами...
Мальчики из третьего и второго отрядов спали в одной палате, и утром Чича
сказал:
- Эй, Вильсон, давай-ка заправь мне коечку как следует. У нас такой закон:
младшие старших завсегда уважают.
Стасик и свою-то еще не знал, как заправлять. Зато знал другое (вернее,
чувствовал): если кому поддашься, потом хуже будет, сядут на шею. Он ответил
негромко, но твердо:
- Не нанимался.
- Ух ты, крыса корабельная. Ребя, слыхали? Первый раз приехал, а уже... Ну, щас я
тебе...
Но тут пришла Дуся:
- Что за кавардак? Ну-ка быстро чтобы порядок был!
Чича ухмыльнулся и посмотрел на Стасика "ласково".
Стасик собирался в лагерь с радостью. Потому что хоть и каникулы, а все равно
скучно. Во-первых, с утра до обеда торчишь в очереди в хлебном "распределителе".
Потом надо еще несколько раз топать на водокачку с бидоном: маме тяжести таскать
нельзя, отчим в конторе, а обед без воды не сваришь... А выйдешь погулять на улицу
- что там делать? Ну, побегаешь в догонялки, поиграешь в пряталки с соседскими
Юркой Карасевым, Лидкой Занудой и Владиком Кислицким да с несколькими
дошколятами. Или пойдешь в Андреевский сад, там пацаны из окрестных кварталов
разбиваются на две команды и устраивают игру в сыщиков-разбойников или мяч
гоняют на лужайке. Но еще ведь не каждый раз возьмут в команду, если у тебя ни
большого роста, ни большого умения... И главное - каждый день одно и то же.
А лагерь - это все новое, все в первый раз!
Мама тоже радовалась за Стасика, а насчет воды и очереди за хлебом договорилась
с тетей Женей, соседкой. В общем, все так хорошо складывалось. И вдруг - этот
Чича!
В тот вечер, после первого сбора, Чича с дружками устроил такую подлость! В
матрасе у Стасика сделали ямку и положили под простыню пузырь с водой, из тонкой
резины. Такие продаются в аптеках и называются неприличным словом; большие
мальчишки иногда их покупают, гогочут и надувают, будто воздушные шарики.
Стасик после отбоя помыл ноги в деревянной колоде за домом, пришел в палату и
поскорее бухнулся в постель, чтобы не видеть Бледного Чичу и его приятелей. И
конечно, тут же вскочил! А они хохочут, прыгают, верещат: "Матрос Вильсон в
Сиксотное море поплыл! Забыл, где сортир!.."
Стасик не сдержался, заплакал.
Вошла Дуся, без слов разобралась, что к чему, Стаськину мокрую простыню сняла с
матраса, огрела ею по спине Чичу. Постель принесли другую. Чича ненатурально
ныл:
- А я-то чё? Сперва докажите!
К начальнику Чичу, конечно, не повели. Если каждого за всякие проделки водить к
начальнику лагеря, очередь получится больше, чем в хлебный магазин... А днем на
заборе появилась надпись: "Вильсон - сиксот".
Они, дураки, думали, что "сиксот" - это который напускает в постель. А на самом
деле такое ругательство пишется через "е" - "сексот". Значит - "секретный
сотрудник". Тот, кто в лагере доносит на своих начальству. Не в пионерском
лагере, конечно. Стасик знал про такое от Юлия Генриховича.
Стасик никогда не жаловался, хотя порой от Бледного Чичи, от его дружков Тольки
Дубина, Генки Мячика и длинного придурка по кличке Хрын житья не было. Бить
почти не били, а доводили. Исподтишка. Чича был в лагере старожил, ему
поддакивали, шуткам его весело смеялись. Ну а Скицын - кто он такой? Тихая
амеба, глаза на мокром месте...
Стасик приспособился жить, как безопаснее. Днем - в гуще своего отряда, поближе
к вожатым. На глаза им не лез, но и далеко не отходил. Или наоборот, возьмет в
лагерной библиотеке книжку и запрячется подальше в кусты, где никто не видит... А
потом нашел он совсем замечательное убежище.
Лагерь находился на краю деревни Кошкино, в двух длинных дощатых домах. А еще он
занимал на лето деревенскую школу - маленькую, вроде той, в которой учился
Стасик. На нижнем этаже там обитал первый отряд, а на верхнем была пионерская
комната и жили вожатые. Там же на широкой площадке у лестницы стоял стол для
пинг-понга. Большие ребята из первого отряда младших в "наш дом" пускали
неохотно. А уж к пинг-понгу вообще сунуться не давали. И только на Стасика не
обращали внимания. Сидит в углу смирный сверчок с книжкой, не мешает. Иногда за
мячиком сбегает, если тот ускакал далеко.
Игра здесь шла часами, и Стасик тоже сидел подолгу. То в книжку заглянет, то
смотрит, как прыгает через сетку туда-сюда веселый белый шарик. Чтобы самому
поиграть, Стасик не мечтал. Но приятно было иногда просто подержать в руках
твердый целлулоидный шарик. Такой гладкий, легонький и даже будто живой. Словно
из него вот-вот пушистый цыпленок проклюнется.
А Чича один раз сунулся, так сразу по ступенькам застучал - от пенделя, который
дал ему командир Костя Каширов.
...Но однажды Чича довел Стасика так, что никаких сил не стало. Подучил он Хрына,
когда Стасик дежурил в столовой, натянуть в дверях бечевку. Вот Вильсон и
грохнулся со стопкой алюминиевых мисок. Шум, лязг, локти и колени в синяках. А
тут ему кто-то еще остатки компота вылил за майку. Дежурная вожатая наорала на
Хрына, а Чича опять ни при чем. Ухмыляется, белыми ресницами хлопает... У Стасика
даже злости не осталось, только появилась такая тоска, что хоть пешком домой
топай за полсотни километров... И впервые он до горьких слез, отчаянно затосковал
по дому. По маме и даже по Юлию Генриховичу. И по своей улице, и по Андреевскому
саду с пыльной травой, жесткой желтой акацией и футбольным гвалтом. Там, бывает,
и стукнут сгоряча, но специально никто не издевается.
После отбоя Стасик тихо-тихо плакал в подушку. На следующий день свет ему не
светился, хотя слез уже не было. А после ужина, в "свободный час" перед сном,
Стасик опять сидел в уголке недалеко от стола с пинг-понгом.
В два широких окна светило вечернее солнце, и шарик - живой, прыгучий - казался
золотистым. Но теперь ничто не радовало Стасика. На коленях он держал "Сказки"
Андерсена, однако в книжку не смотрел. Он мечтал о другой сказке: произнести бы
волшебное заклинание и оказаться дома...
Шарик вдруг отлетел в сторону и запрыгал вниз по ступенькам. Стасик - следом.
Это у него само собой всегда получалось - стрелой за шариком, если тот ускакал.
Хоть ты грустишь, хоть читаешь, хоть задумался - все равно!
Шарик с последней ступеньки прыгнул к стене, отскочил и закатился под лестницу.
Стасик полез, конечно, следом. Под лестницей - какие-то корзины, ящики и мешки.
И темно...
- Эй, Вильсон! Чего застрял?! - кричали сверху.
- Сейчас... Он куда-то... завалился... - отвечал Стасик, но негромко и сипло, потому
что здесь, в пыли и сумраке, на него стала наваливаться новая тоска. Отчаянная
печаль одиночества. Он машинально шарил в темноте, а слезы теперь без удержки
бежали на голые руки.
Костя Каширов громко сказал наверху:
- Да ну его, он там копается. Давайте запасной... - И опять часто застучало по
столу.
Стасик же все ползал по пыли, царапаясь о корзины, а душа его изнемогала от
горечи. Не нужен был ему этот проклятый лагерь. Не нужны ни сытные обеды с
компотом, ни прогулки в настоящий лес, которого он раньше никогда не видел, ни
купанье в пруду, где он почти научился плавать... Ничего не надо! Не может он
один!
Стасик нащупал наконец шарик, но из-под лестницы не вылез, а съежился здесь
между ящиком и корзиной, прислонился к скользкой бутыли. Взял шарик в ладони -
легонький, гладкий, теплый. Опять подумалось: будто живой. И оттого, что не было
рядом никого-никого, только этот вот шарик, Стасик погладил его и сказал, как
пригревшемуся котенку:
- Маленький ты... хороший...
И снова поднялась в нем такая печаль, что, казалось, весь мир заполнила.
Понеслась до неба - до луны, до звезд, до солнца, которое тускнело, как
закопченная керосиновая лампа. И даже странно, что нигде ничего не откликнулось,
не застонало в ответ... А шарик затеплел в ладони еще сильнее и будто шевельнулся.
И спросил неслышным, но отчетливым голоском:
- Ты кто?
- Ты кто?
Стасик почти не удивился. Слишком плохо ему было, не до удивления. Но все же он
растерялся немного. Сказал шепотом:
- Я... Стасик...
- Стасик - это кто? - Нет, не голос это был, а будто чья-то чужая мысль
проникала в Стасика, щекотала в голове. - Стасик - это шарик?
- Сам ты шарик, - уже не сказал, а скорее подумал Стасик. Не обидно, а ласково,
как неразумному малышу.
- Конечно, - отозвался тот. - Я шарик. А ты?
- Я... мальчик. Разве не видишь?
- Что значит - "не видишь"?
Ох, да у него же и глаз-то нет. И темнота здесь... И вообще - что же такое
делается? Правда, что ли, шарик живой? Или в мозгах у Стасика что-то
расклеилось? "Ну и пусть, - сумрачно подумал он. - Хуже не будет, потому что
некуда хуже-то... А может, это я просто сам с собой разговариваю?.."
- Что значит - "не видишь"? Не ощущаешь импульс?
- А что такое импульс?
- Ты послал импульс. Очень плохой, с отрицательным потенциалом. И был резонанс,
но без радости...
- Чего? - прошептал Стасик.
- Я подумал, что ты можешь погаснуть.
- Могу... - Стасик всхлипнул.
- Не надо. У нас резонанс. Тебе плохо - и мне плохо. Но с двух точек мы можем
изменить частоту и трансформировать спектр. Или, в крайнем случае,
нейтрализовать негативный фон...
- Не понимаю тебя, - вздохнул Стасик. - Ты будто с Луны свалился.
- Луна - это что?
- Ну что... планета... То есть шар такой, вокруг Земли летает... А Земля вокруг
Солнца... Да я просто так сказал!
- Подожди. Я прощупаю твои локальные импульсы... Понял! Земля - голубой шарик.
Луна - серый шарик. Оба - неконтактного типа... Нет, я не с Луны. Я вообще с
другой грани Кристалла. Было трудно пробить межпространственный вакуум...
- Ты можешь по-человечески разговаривать? - жалобно спросил Стасик.
- Что такое "по-человечески"?
- Ну... от слова "человек". Не знаешь, что ли?
- Мальчик - это человек?
- Да... Только который еще не взрослый.
- Не достигший Возрастания? Тогда понятно... - Стасик ощутил в шарике вполне
мальчишечий живой вздох. - Ясно, почему у нас резонанс... Тебе очень плохо?
- Еще бы...
- Ты выбит из привычной системы координат и лишен возможности принимать
позитивные импульсы. Я правильно сделал вывод?
- Не знаю... Чича все время привязывается, гад такой...
- Подожди... Гад - это существо, обитающее во влажных областях голубого шара.
- Да здесь он обитает, в лагере! Каждый день лезут, житья нет... Он да еще
несколько... Хрын этот, полудурок...
- Тоже гады?
- Еще бы!
- "Лезут" - это что? Действуют негативными импульсами?
Стасик опять вздохнул, вытер о голое плечо мокрую щеку.
- А ты не можешь воздействовать ответно?
- Ага, попробуй! Если один...
Шарик опять будто шевельнулся в ладони.
- Один и один - это не один. Ты и я... Можно рассчитать систему нейтрализации
вредного воздействия гадов. Если они активно нарушают гармонию локальной
структуры, можно расщепить их до уровня первичного вещества.
- Как это?
- Развеять в самую мелкую пыль!
- Ты разве можешь? - чуть усмехнулся Стасик.
Шарик ощутимо затяжелел.
- Еще не знаю, пока мой контакт на информационном уровне. Но можно попробовать.
Тогда Стасик испугался:
- Не надо... в пыль-то. Вот если бы напинать их...
- "Напинать" - это комплекс нейтрализующих мер ограниченного воздействия?
- Ага... - на всякий случай сказал Стасик. И подумал: "Это я сам с собой? Или
правда - с ним?"
Шарик опять стал легким, но зато пульсировал в ладони, словно сердечко билось.
Или это колотилась жилка под кожей? Чудо такое... "Один и один - не один. Ты и я..."
Шарик отозвался неслышно:
- Ты и я... Тебе лучше? Черное излучение прекратилось.
Стасик благодарно взял шарик в обе ладони. Как птенца... Далеко и хрипло затрубил
горнист Володька Жухин. Отбой...
- Шарик, ты потом еще со мной поговоришь?
- Да.
Стасик сунул его под майку.
В палате он так и залез под одеяло - в пыльной майке. Укрылся с головой,
перепрятал шарик под подушку. И там опять обнял его пальцами.
- Ты меня слышишь?
- Да. Воспринимаю.
- Шарик... Ты кто? Ты по правде... такой?
- Я... такой.
- Ты откуда появился?
- Я не появлялся. Я там. И я здесь. Сразу... Стасик! Я пока сам не могу понять.
- Что понять?
- Много. Про тебя и про себя.
- Про меня... я могу объяснить.
- Лучше я сам прощупаю твое информативное поле. А ты - мое.
- Я не умею...
- Тогда отключайся. У тебя циклический потенциал на исходе. Накопишь энергию -
снова будет контакт...
Стасик хотел спросить о чем-то еще, но поплыл, поплыл в ласковой синей тьме
среди неярких огоньков. Огоньки эти вдруг превратились в маленькие желтые окна.
Словно засветился в сумраке уютный вечерний город... А потом всю ночь Стасику
снились хорошие сны, но он их не запомнил...
Утром Стасик проснулся с ясным и радостным осознанием, что у него есть чудо,
сказка, друг. Сунул руку под подушку.
- Шарик...
- Стасик...
И в этот миг Стасика накрыл тугой удар. Чужой подушкой.
- Вильсон! Чё возишься, опять поплыл в Сиксотное море? А ну, вставай! Матросы на
зарядку не опаздывают, они герои!
И снова - трах подушкой! Так, что он слетел с кровати, а шарик запрыгал по
половицам.
Стасик метнулся за шариком. Но тот был прыгучий, легкий, его пнули, поддали, он
заскакал от койки к койке.
- Ура! Мишка, пасуй мне! Хрын, сюда, дурак!..
- Не надо! Отдайте! Ну, пожалуйста! Это мой!
- Не ври, Матрос!.. Ребя, это он вчера в первом отряде стырил! Они ругались:
Вильсон пошел искать и не принес!..
- У, жулик! Прибрал - и под подушку!
- Ребята! Ну отдайте, он мой! Я его нашел!..
- А ты поймай! Попрыгай!
- Воришка зайка серенький за мячиком скакал!..
Как им доказать? Как их убедить - гогочущих, орущих, ненавистных? Чем хуже
Матросу Вильсону, тем лучше им - веселящейся, вопящей толпе... Вертлявый Степка
Мальчиков скачет по койке, как бешеный клоун, поднял над головой шарик:
- Эй, Матрос - накурился папирос! Поймай!
Стасик бросился к нему. А наперерез - глупый Хрын. Стасик пнул его так удачно,
что он согнулся и засипел. А Степка кинул шарик другим!
- Отдайте!
- Что тут такое? А ну, смир-р-рна!
- Валерий Николаич, это Вильсон! То есть Скицын! Мячик у первоотрядников украл,
а сейчас психует!
Валерий Николаевич - курчавый, цыганистый студент Валера, вожатый первого отряда
- старался быть очень строгим. Иначе с этой "кучей опилков" не совладать.
- Кто украл? Ты, Скицын?
- Они врут! Я нашел!.. Он теперь мой, потому что... - "Господи, ну как объяснить?
Как упросить?" - Не надо отбирать! Я за него все на свете отдам... Только пусть он
будет мой!
Валера сунул шарик в карман. При общем нехорошем молчании. Стасик ухватился за
его рукав:
- Валерий Николаич, отдайте! Я...
- А ну, отцепись! Смирно!
Стасик сказал с бессильным отчаянием:
- Какие вы все... прямо как фашисты.
Вожатый - бац его по щеке!
- Сопляк! Ты их видел, фашистов?!
- Видел... вы...
Снова - бац!
- Сволочи... - шепотом сказал Стасик. Было уже все равно.
- Во дает Вильсон, - заухмылялся Хрын.
Валерий Николаевич аж зашипел:
- В щелятник паршивца! Ш-шкура...
"Щелятник" - это кладовка за столовой. Туда сажали тех, кто натворил что-нибудь
ужасное: например, курил и колхозный сарай с сеном поджег, как двое из первого
отряда...
- Посиди, пока начальник не приедет! А там разберемся... Не идет? Тащите!
Ох, как бился, как извивался Стасик. Никогда с ним такого раньше не было. Криком
и слезами хлестали из него горе, тоска и ярость. Мама, мамочка, ну что же это со
мной делают!
Его втолкнули в изрезанную яркими щелями темноту, в запах гнилых рогож и сырых
опилок. Сзади за дверью тяжело брякнула железная щеколда.
"Ох, Стасик, не дай тебе Бог услышать, как за спиной задвигается тюремный
засов". И вот случилось. Услышал. Железный лязг разом отрубил все - как топором.
Тихо стало, слезы кончились. Солнечные щели резали глаза. И не только глаза, а
всего Стасика. Будто бритвами. Он зажмурился, закружилась голова. Стасик быстро
лег на какие-то тряпки. От них воняло. Стасика затошнило, он перекатился на
занозистые половицы. Лег ничком, уткнулся лицом в ладони. Он понимал, что дальше
в жизни его ждет только плохое.
Шарик потерян навсегда.
За то, что обозвал Валерия, прощения не будет.
Лишь бы с мамой ничего не сделали. Могут ведь сказать: "Это вы научили сына
обзывать советских вожатых фашистами?"
А с ним самим что сделают? Мальчишки про начальника лагеря говорят: "Малость
контуженный". Он, когда злится, начинает дергать веком и заикаться. А потом
давит из себя шипящий шепот: выносит приговор...
Если исключат и домой отправят, это не наказание, а счастье. Но счастья,
конечно, не дождаться. Будет, наверно, самое жуткое - "стенка".
Есть такое специальное место на краю территории, за умывальниками, - разрушенный
кирпичный сарай (раньше там колхозный локомобиль стоял). У его стены начальник
выстраивает шеренгой самых злостных нарушителей режима. И стоят они там по
стойке "смирно" иногда час, иногда два, а иногда и половину дня. И если бы
просто так и ставили, а то ведь без всего, даже без трусов. А другие, даже
девчонки, ходят смотреть. Мальчишки боятся и жалеют, а девчонки хихикают. А те,
приговоренные, шелохнуться не смеют - хоть солнцепек, хоть комары. Потому что
тех, кто не стоит смирно, начальник, если узнает, ведет "на беседу" в свою
комнату. Через весь лагерь...
Дома Стасик не знал никаких унизительных наказаний. Отчим, хотя и рассказывал не
раз, как его драли, сам никогда Стасика так воспитывать не пытался. Случалось,
что заорет и даст пинка или тычка между лопаток. Но это даже не наказание, а
просто ссора. Стасик в таких случаях отлетал в сторону и кричал в ответ чтонибудь
такое: "Не имеете права, не отец! Подумаешь, размахался!" От мамы тоже
изредка попадало - если у нее лопнет терпение, когда Стасик долго не идет за
хлебом или "приклеился к книжке, а на уроки ему наплевать". Мама скручивала
жгутом фартук и в сердцах - трах ненаглядное чадо по рубахе. Ну и что? Вопервых,
фартук тут же раскручивался, во-вторых, Стасик хохотал и удирал...
К "стенке" Стасик, разумеется, не пойдет. Будет биться до смерти (оказывается,
есть минуты, когда ее и не боишься, смерти-то)... Но только вот сил уже нет, чтобы
отбиваться от врагов... Стасик заплакал и перевернулся на спину.
Щели погасли - солнце, наверное, в тучу ушло. И темнота теперь была глухая,
тесная - давила, словно Стасика землей засыпали. Это был глухой сумрак неволи. И
с той минуты Стасик всегда будет бояться тесных и темных помещений... Он собрал
остатки сил, поднялся, чтобы грянуться телом о дверь. Но только слабо стукнулся
плечом о доски и лег тут же у порога... Не выбрался Матрос Вильсон из черного
трюма...
Что было дальше, Стасик знал с чужих слов.
Начальник должен был вернуться к обеду. И раньше его на американском вездеходе
"додж" приехала в лагерь по каким-то делам важная женщина из профсоюза. Она была
знакомая Юлия Генриховича, и тот уговорил взять его с собой, отпросился на
работе. Мама приготовила для Стасика письмо и гостинцы. В лагере отчим спросил,
где Стасик Скицын. Вожатые заюлили и хотели освободить его тайком. Но
профсоюзная женщина почуяла неладное, и они с Юлием Генриховичем пошли за
вожатыми. В дверях кладовки женщина отпихнула вожатых и схватила Стасика на
руки.
- Да вы что, изверги! Мальчик весь горит!..
В "додже" Стасика сильно тошнило. И окутывал его липкий желто-зеленый туман, в
котором трудно было дышать. Туман забивал горло и легкие несколько суток, и в
нем, будто написанное размытой сажей, висело слово "дифтерит".
Больница была маленькая, двухэтажная. Две палаты для мальчиков, две для девочек.
Десять дней Стасик лежал в палате "для тяжелых". Давил жар, давило удушье -
темное, как запертая кладовка. Черное пространство, заключавшее в себя Стасика,
иногда вытягивалось вместе с ним в длинную кишку, сворачивалось петлями,
завязывалось в узлы. Натягивались жилы, выворачивало душу тошнотворным
отчаянием...
Потом все это кончилось, он стал поправляться и сделался жильцом палаты "для
выздоравливающих". Но впереди было еще больше месяца больнично-карантинного
режима.
Ребята в палате оказались разные - и малыши, и два совсем больших семиклассника.
Но все неплохие, спокойные, никто никого не обижал (был только вредный Эдька
Скорчинов, но его скоро выписали). Девчонки из палаты напротив - тоже ничего.
Иногда собирались вместе, рассказывали сказки и всякие истории. И вообще,
говорили про всякое. В том числе и про бессмертие души - после того, как в
"тяжелой" палате умер шестилетний мальчик и его осторожно вынесли под простыней
на носилках...
А еще была книга. Про мальчика- Кима.
"Я Ким, Ким, Ким!.."
"Я - Стасик..."
"Я - Шарик..."
Теперь-то Стасик понимал, что Шарик - это был просто бред в начале болезни. И
все же он вспоминал о нем с горьковатой нежностью.
В больнице тоже были шарики - бильярдные. Настольный бильярд стоял в коридоре
второго этажа и скрашивал жизнь ребятам кто постарше. И Стасику иногда выпадало
поиграть. Шары были совсем не похожи на пинг-понговый мячик - стальные,
блестящие, тяжелые. И все-таки однажды один вдруг затеплел и знакомо толкнулся в
ладони у Стасика. Тот испугался, быстро положил его на зеленое сукно. А потом
пожалел об этом и подолгу держал шарики - то один, то другой.
...Закладка в соц.сетях
