Жанр: Электронное издание
krap-v14
...кисшую улицу, вытряхнул из валенок снег,
натянул их на промокшие ноги и с сумрачным удовольствием подумал, что мамины
слова о больнице, наверно, сбудутся. И зашагал навстречу новым несчастьям.
Мама, узнав про двойку, сказала, что хотела дать Стасику трешку на кино, а
теперь он пускай сидит дома, раз такой бестолковый.
- Ну и ладно. Ты все равно не дала бы. Если бы не двойка, придралась бы к чемунибудь
другому... Всегда так...
- Ты как с матерью разговариваешь! У тебя совесть есть?
- Нету, - сказал Стасик с ощущением, что катится в пропасть. - Откуда она у
меня, если ни у кого нет... Все только кричат, ругают, жить не дают. Вот уйду куда
глаза глядят...
Он знал, что никуда не уйдет от мамы и Катьки, но сейчас было до того тошно...
Мама почему-то не предложила тут же шагать на все четыре стороны. Постояла
рядом.
- Садись обедать, несчастье ты мое... А потом, уж ладно, иди в кино. Только сперва
дров принеси, я для стирки воду нагрею...
В маленьком деревянном кинотеатре "Победа" шел старый фильм "Золотой ключик". Он
вполне мог сгладить и скрасить жизнь. В этой кинокартине такие замечательные
приключения и такая хорошая песня:
Далёко-далёко за морем
Стоит золотая стена,
В стене той заветная дверца,
За дверцей большая страна...
Вместо намокших валенок Стасик надел мамины сапоги и с трешкой в кулаке потопал
в "Победу". Но в кассе билетов на ближний сеанс не оказалось. Какой-то
мальчишка, постарше Стасика (и симпатичный такой, улыбчивый), весело предложил:
- Мальчик, надо билетик? У меня лишний.
Стасик обрадовался, отдал три рубля. Но когда сунулся в двери к контролерше, та
заорала на него: билет оказался вчерашний.
Вот тебе и "заветная дверца".
Два часа бродил Стасик по улицам, чтобы не вернуться домой раньше срока и не
объяснять про свое ротозейство. Уже начинало темнеть. Сырой ветер съедал остатки
рыхлого снега. Ну что за зима! Сплошные слезы... И жизнь такая же...
Дело, конечно, не в погоде, а в людях. В тех, кто отравляет Стаське жизнь...
Впрочем, на Эмму Сергеевну он не очень обижался: на то и учительница, чтобы
двойки ставить. На мальчишку, продавшего негодный билет, особой злости тоже не
было. Жаль только, что такой хороший с виду, а скотина. Но, в конце концов, его
дело понятное: он свою выгоду искал. А вот Чиче-то и приятелям его что надо? Что
за смысл травить Вильсона? Откуда вот эта радость: поймать невиноватого и
поиздеваться всласть?
Нет, пока живут на свете всякие чичи, никакого счастливого детства не будет,
сколько про него стихов не учи. Конечно, товарищ Сталин у себя в Кремле о
советских детях помнит и заботится. Но ведь каждого не разглядишь, хоть на самую
высокую кремлевскую башню заберись. И про Бледного Чичу он, конечно, не знает,
какой тот подлюга... Ну, а если бы даже и знал, то что? Побежал бы заступаться за
Стасика? Держи карман! Если уж он, такой мудрый и великий, за взрослых-то
заступиться не может, за тех, которые ни за что в лагерях сидят... Мама Стасику
шепотом объяснила, что от Сталина эти несправедливости просто скрывают, а сам он
за всем уследить не в состоянии: так много дел и мало времени. Ну, вот именно:
мало времени. Стал бы он разве тратить его на какого-то третьеклассника? Сказал
бы небось: разбирайтесь сами.
А как с Чичей разберешься? Иногда Стасик начинал придумывать для него самые
ужасные казни, но тут же бросал. Потому что казнь - это ведь мучительство
беззащитного. Какая от этого радость, противно только. И получается, что сам еще
хуже Чичи. А вот если бы отомстить по-настоящему!
Но для этого надо набраться сил и как следует надавать Чиче в боевой славной
драке! Только Стасику никогда не справиться с ним даже один на один. А Чича к
тому же без приятелей не ходит... Был бы у Вильсона друг - тогда другое дело. С
настоящим, навеки надежным другом ничего не страшно. Как в песне из книжки
"Сердца трех":
Подходи, кому охота!
Гей, нам жизнь недорога!
Мы спина к спине у грота
Отобьемся от врага!
Грот - это средняя мачта на корабле. Из-за нее лезут, надвигаются пиратские
рожи. Но Матрос Вильсон и его Друг прижались покрепче спина к спине и чертят
воздух абордажными клинками. Подходи, кому охота! Р-раз - один враг покатился по
палубе. Р-раз - и еще двое...
Хорошо мечтать, шагая по дощатому тротуару. Доски - как расшатанная палуба. Но
потом все равно возвращаешься с палубы на слякотную улицу. И Друга нет. И Чича
завтра, возможно, встретится снова...
2
Дома опять не горело электричество. Пламя в керосиновой лампе мигало, потому что
сырой ветер сотрясал ставни и стекла. Стасик готовил домашние задания, а думал
все о том же: о своей жизни, о Чиче, о Белом шарике. О том, как хорошо было бы
найти друга (такого, как Левушка на портрете у Полины Платоновны). И о том, что
никогда он, конечно, никого не найдет и что завтрашний день будет серый и
унылый.
Потом Стасик пошел на кухню. Там уже все собрались, даже мама пришла с Катюшкой
на руках. Ругали погоду. Андрей Игнатьевич решил всех успокоить:
- Да ладно вам про климат причитать, бабы. Войну пережили, а уж слякоть нашу...
Все одно скоро Новый год...
- Молчи ты, - цыкнула на него тетя Глаша. - До Нового года ишшо дожить надо.
Ишшо реформа денежна будет, не знам, как обернется. А у тебя Новый год на уме,
потому что лишняя рюмка перепадет.
"Одно и то же..." - думал Стасик. Он сидел у печки на охапке дров. Не интересно
теперь было ни пламя в печи, ни экранчики керосинок. А ветер изматывал душу...
- А и правда скоро Новый год! - неизвестно чему обрадовалась Зяма. - Я сейчас!..
- Куда, оглашенная! - крикнула на нее мать. Но Зяма убежала и скоро вернулась с
картонной коробкой.
- Буду игрушки перебирать. Через три недели елка... - И приглашающе посмотрела на
Стасика.
Но Стасик не пошел смотреть елочные игрушки Зямы. Три недели до Нового года -
это еще вечность. А если праздник и каникулы наконец придут, потом что? Снова
бесконечная зима, за ней слякотная холодная весна и лишь в мае, почти через
полгода, появятся листья... Стасик содрогнулся от тоски: как давно он не видел
лета!
Прошлое лето было погибшим - сперва лагерь с Чичей, потом больница, а за ней
дождливый с непролазной грязью август. В начале сентября только и выдалось два
теплых денька, да и то все испортил случай с поездом и потерянным Шариком...
Мама, которая весь вечер с беспокойством поглядывала на Стасика, сказала
просительно:
- Может быть, и ты игрушки принесешь? Вместе с Зямой посмотрите.
- Не хочется.
Так он и сидел, скорчившись, на твердых поленьях. Но остальные жильцы дома вдруг
заинтересовались новогодними украшениями. Видно, все соскучились по празднику.
Даже Полина Платоновна сказала, что на этот раз тоже поставит у себя елочку.
- А то, как Левушка в училище уехал, ни разу не ставила... У меня ведь тоже
игрушки есть, некоторые совсем старинные, сейчас таких не делают.
Она - маленькая, кривобоко-сутулая - принесла из своей комнаты ящик с бисерными
картинками на стенках - тот, что всегда стоял на комоде. Видимо, был этот ларец
совсем не тяжелый. Поставила на пол. Все подошли, подсели ближе. У Стасика
шевельнулось любопытство. Но не настолько, чтобы вставать с поленьев. Он
подвинулся и замер опять.
Однако через минуту мама оглянулась и позвала:
- Стасик, тут такие чудеса... Посмотри, какой мальчик.
Какой там еще мальчик? Не могут оставить человека в покое... Но все же он подошел.
Мама отдала Катюшку Зяминой бабушке и держала за петельку елочный шарик. Белый,
будто из фарфора. На шарике нарисован был рыжий веселый мальчик в синей
матроске, он бежал и палкой гнал перед собой обруч... Но не в мальчике дело!
Главное - сам белый шарик!
Страшно или не страшно, к беде или к радости - не имело теперь значения. Это
была судьба. Не уйти, не отвернуть. И, шагая навстречу судьбе, Стасик протянул к
шарику ладони:
- Я подержу, можно?
- Возьми, возьми, Стасенька, - почему-то обрадовалась Полина Платоновна. Стасик
взял. Шарик был легонький, как яичная скорлупа. И случилось то, что должно было
случиться.
- Стасик! Это ты?
- А кто же еще? - мысленно отозвался он. - Сам знаешь, что я... - Отошел и опять
сел на поленья. Шарик держал перед собой.
- Стасик... - Слова, как горячий шепот, щекотали кожу рук и в то же время звенели
в голове. - Ты почему так долго не отвечал? Куда подевался?
- Я не подевался... Ты сам тогда потерялся в траве.
- Надо было взять любой шарик.
- Не до того мне было... Тут такое... всякое...
- Да знаю я... - Шарик отозвался вполне человеческим вздохом. - Я ведь давно за
тобой наблюдал. Только поговорить не мог. Все ждал, что какой-нибудь шарик
возьмешь, без него я не умею. А ты никак...
- А я боялся, - сказал Стасик напрямик. И даже с вызовом.
- Чего боялся?
- Тебя... Ты всегда появляешься перед какой-нибудь бедой.
- Ну и чушь ты молотишь! - возмутился Белый шарик совершенно по-мальчишечьи. А
Стасик неуверенно огрызнулся:
- Ага, "чушь"! То Чича, то больница, то поезд...
- Балда. Я, что ли, Чичу на тебя насылал? Или я заставлял тебя микробов глотать?
Или, может, я тебя в вагон заталкивал?
- Я в вагон залез, потому что тебя спасал... И чуть не уехал неизвестно куда!
Хорошо, что поезд остановился...
- Дурак! А кто, по-твоему, остановил поезд?
- Ты?!
- А может, ты сам? Или дяденька машинист?.. Я такой запас энергии на это
высадил! Чуть пуп не сорвал, выражаясь по-человечески...
Да уж, выражался он по-человечески, дальше некуда. Все страхи Стасика
улетучились. Он спросил с растущим ощущением счастья:
- Ты в любой шарик можешь вселиться, если я его возьму?
- Только в тот, который тебе нравится. Тогда импульс идет, и я... вот...
- Но ведь... тот снежок, вчера, он мне вовсе не нравился.
- Нравился. Ты просто сам не заметил. Ты его так ласково гладил и примерялся,
как вляпаешься в спину тому... шпиону...
Стасик рассмеялся - громко, как во время игры на летнем дворе. Все оглянулись на
него, а Зяма захихикала:
- Стась, ты чего? - И шагнула, оглобля, к нему! Зацепилась за табурет, полетела
на пол, а головой - трах Стасика в колени. Он дернулся, сжал пальцы, чтобы не
выронить шарик. А тот - хрусть, и посыпалась белая скорлупа.
Стасик закричал, будто на него кипяток вылили. Треснул Зяму по тощей спине двумя
кулаками, раскровянил об осколки ладони, убежал к себе. И долго рыдал, укрывшись
с головой полушубком. Дергал ногами, когда мама сперва ругала его за скверное
поведение, а потом ругать перестала и успокаивала, говорила, что Полина
Платоновна покажет ему все свои игрушки и подарит любой шарик на выбор.
Стасик продолжал плакать в косматой душной темноте. Потому что какой бы шарик ни
подарили, все равно он разобьется или потеряется, или отберут его, или случится
еще что-нибудь злое и подлое. Потому что вся жизнь такая. Куда ни пойди - везде
только и стараются отобрать последнюю радость. Везде чичи и слякоть. Даже Банный
лог превратился в раскисшую улицу, где голые деревья и серые развалюхи...
Стасик дернулся, сжал кулаки, с ненавистью всадил их в подушку... Что-то
затвердело в левом кулаке. Как орешек. Потом орешек вырос, растолкал стиснутые
пальцы, и они... они обняли, ощутили гладкий шарик.
- Стасик...
Он сбросил полушубок, сел. В руке у него был белый целлулоидный мячик для пингпонга.
Обыкновенный, склеенный из двух половинок, с красным треугольничкомклеймом.
Он знакомо теплел, щекотал словами:
- Стасик, не плачь. Теперь я никуда не денусь, всегда с тобой буду... потому что
вот я, сам себя сделал...
Катюшка спала, мама за дверью о чем-то тихо говорила с Полиной Платоновной.
Стасик заплакал опять, уже без горечи, облегченно.
- Не плачь, - снова попросил Белый шарик. - Что тебе сделать, чтобы не плакал?
А? Скажи...
- А что ты можешь? - улыбнулся сквозь слезы Стасик.
- Я пока не знаю... Но, наверно, что-то могу. Поезд вот остановил же...
"Ох, верно!" - вспомнил Стасик. И даже слегка испугался. Но тут же улыбнулся
грустно и снисходительно:
- Нет, все равно то, что я хочу, не сможешь.
- А что хочешь?
Стасик сказал без надежды, без насмешки. Просто грустно поделился с Белым
шариком:
- Вот если бы сейчас было лето...
...Стасик сидел в кресле перед широким зеркалом, по шею закутанный в простыню. Над
головой чиркали блестящие, с солнечными искрами ножницы. Стасик видел в
пятнистом зеркале себя, веселую молодую парикмахершу Маню, а за спиной у Мани
открытое окно, в котором качал клейкими, молодыми еще листьями тополь.
Май
Простыня была куцая, Стаськины коленки торчали из-под нее, как два дерзких
кукиша. Волосы разлетались из-под ножниц, сыпались мимо полотняного края и
щекотали незагорелую кожу, будто паучьи лапки. Стасик шевелил ногами и хихикал.
- Не дергайся, уши отрежу.
- Ну и отрезай! На кой они мне!
Маня была хорошая. Знакомая. Она жила в том же переулке, где Стасик, и не раз
приходила в гости, на кухонные вечерние "посиделки" и чтобы обсудить с Зяминой
матерью выкройки. И Стасик ничуть не расстроился, когда Эмма Сергеевна погнала
его из школы в парикмахерскую, сказав:
- Ты что, собираешься на утреннике выступать таким заросшим чучелом? У нас будет
инспектор гороно! Марш стричься немедленно! А то я быстренько твою хилую тройку
по арифметике переправлю на то, что заслужил, и будешь все лето ходить на
занятия.
Ничего бы она, конечно, не переправила. Просто нервничала, потому что ее третий
"Б" к выпускному утреннику готовил спектакль-монтаж "Кем быть?". Стасик должен
был изображать моряка: "Я б в матросы пошел! Пусть меня научат!"
- У тебя космы из-под бескозырки торчат, как у беспризорника. Вот тебе три рубля
и марш!
Стасик деньги не взял, гордо сказал: "Спасибо, обойдусь". Потому что Маня и в
долг подстрижет.
...Маня отложила ножницы, взяла машинку. Зубчики защекотали затылок. Стасик в
зеркале превращался в примерного лопоухого третьеклассника. Впрочем, уже
четвероклассника! Отметки за год выставлены, после утренника выдадут табель.
- Ну, всё. Смотри, какой красивый! - Маня сдернула простынку, обмахнула Стасика
прохладной салфеткой, под локти высадила из кресла, повернула к старинному
трюмо. Зеркало это, высотой под потолок, в раме с завитками, было украшением
крошечной парикмахерской. Маня говорила: "От купца Чупрунова еще, венецианское
стекло".
Стасик увидел себя в венецианском стекле - от новеньких желтых сандалий до
остриженной макушки. И остался доволен. Галстук глаженый, из блестящего сатина
(в пионеры приняли к Дню Победы). Белая рубашечка, тоже глаженая, новая. И
легонькие летние штаны с широкой резинкой в поясе надеты первый раз, мама сшила
их из остатков коверкотового отреза, который пошел ей на костюм. Этот материал
она купила себе после уговоров соседок: "Хватит тебе, Галина, только над
ребятишками трястись, надо и про себя думать, а то, глядишь, и жизнь пройдет.
Пользуйся счастьем, раз уж повезло с облигацией..." И Стасик сказал: "Покупай, не
раздумывай. Ты должна быть красивая и важная, как директор школы, на тебя в
библиотеке люди смотрят". И мама купила темно-синий коверкот и заказала костюм.
И правда, стала еще красивее. И на штаны Стасику осталось, даже с накладными
карманами. "Только руки в карманы не суй, некрасиво"...
Из парикмахерских запахов одеколона и пудры Стасик выпрыгнул на улицу. В
солнечный воздух, в запах свежих тополиных листьев. Ох и тепло! Будто уже полное
лето! Стасик засунул кулаки в карманы, зашагал широко и независимо и от
радостных чувств засвистел неумело, но громко:
Артиллеристы, Сталин дал приказ...
Молоденький милиционер у входа в магазин "Когиз" сказал (видимо, от нечего
делать):
- Чего свистишь? А еще пионер! Хулиганство...
- А я не хулиганскую песню свистю, а про Сталина, - бесстрашно и с капелькой
злорадства заявил Стасик. Потому что попробуй теперь прицепись к нему. - Нельзя,
что ли?
Милиционер отвернулся, а Стасик зашагал дальше. И стал твердить про себя свою
роль: "Я б в матросы пошел! Пусть меня научат..."
Утренник прошел как надо, зрители участникам спектакля старательно похлопали.
Потом всем раздали табели и отпустили по домам. И Стасик опять зашагал по
майской улице. Свистел песню про "Варяга" и махал табелем с тройками по
арифметике и физкультуре, четверками по русскому, по пению и прилежанию,
пятерками по чтению, рисованию и поведению. Странное у него было ощущение -
легкости и праздничного полусна: будто каникулы, теплый май, вся эта радость
свалились на голову нежданно-негаданно. Будто не было зимы и весны, а только
сказал он Шарику: "Вот если бы сейчас было лето" - и сразу...
Нет, конечно, были и зимние месяцы, и весенние, но они почти не запомнились,
урывки какие-то. Может, и правда все это Белый шарик устроил? Надо сейчас
прийти, взять его из горшка с геранью и весело потребовать: "Ну-ка,
признавайся!"
Хотя нет, Шарик сейчас уже не в горшке с цветком, а под подушкой. Герань мама
отдала Полине Платоновне: кто-то сказал, что цветочный запах вредит Катюшке, ей
трудно дышать...
А почему трудно?
Первый холодный лучик тревоги скользнул в Стаськино счастье. Стасик остановился,
рукой с табелем потер лоб. Уже без прежнего удовольствия глянул на свое
отражение в витрине. Это было широкое стекло с белыми буквами:
АПТЕКА...
Мама же говорила утром: "Не задерживайся в школе, надо будет в аптеку сходить".
За лекарством для Катюшки! Еще одним лекарством... От прежних не было прока -
целыми сутками кашель вперемежку со слезами. Уже целый месяц...
Как быстро тускнеет радость... Стасик бросился к дому бегом. А что, если он
прибежит сейчас, а там уже...
Мама в апреле вернулась из поликлиники с Катюшкой на руках вся какая-то
придавленная, с серым лицом, как осенью, в дни похорон. И не выдержала, сказала
Стасику:
- Говорят, что нет смысла в больницу брать. Врач так и объяснила: "Что
поделаешь, хорошо, если до мая дотянет..."
- Да врет она! - перепуганно крикнул Стасик. - Не слушай ты, поправится Катька!
Я тебе точно говорю!
Мама приободрилась:
- Конечно, поправится...
Но Стасик видел, что не очень-то она верит. И сам, глядя на нее, почти не верил...
Но, с другой стороны, невозможно было поверить и в страшное.
Нельзя же так! За что ее, Катюшку-то? Она же крошечная! И славная такая, родная!
Тянется к Стасику, когда увидит, улыбается, пузыри пускает ртом. Сидеть
научилась, даже подниматься пробовала, пока не заболела. Неужели же...
И что будет с мамой! У нее и так вон сколько седых волос...
Мама стояла во дворе у крыльца. Увидев Стасика, улыбнулась чуть-чуть:
- Ну, отмаялся в третьем классе, школьный труженик?
Стасик неловко протянул ей табель. Мама глянула, сунула табель в карман фартука,
а фартук сняла, отдала Стасику.
- Я в аптеку сама схожу. Катя спит, ты посиди с ней. Если закашляет, приподними
головку. Ну, ты знаешь. Да и бабушка Лиза скоро придет... А я - быстро...
Стасик видел, что маме страшно оставлять Катюшку, но хочется и оторваться хоть
на несколько минут от горьких забот. Пройтись по теплу и солнцу, вздохнуть.
Измучилась...
- Иди, не бойся, - сказал он.
Мама ушла. Стасик остался на крыльце, у которого уже буйно разрослись лопухи и
горели солнышки одуванчиков. Ох как не хотелось в комнату, в запах лекарств,
пеленок и кислого ребеночьего пота, в запах болезни и страха. Но ведь Катюшка
может проснуться в любой миг.
Когда-то он злился на ее надоедливый ночной рев, шептал даже: "Заткнулась бы ты,
дура горластая". А сейчас отдал бы себя на любое растерзание - только бы она
выздоровела!
Стасик вошел...
Дальше было опять похоже на сон.
У Катюшкиной кровати топтался мальчишка. Темноволосый, кудлатый, в пыльной белой
майке, мятых зеленых трусиках, босой. С веселыми черными глазами. Откуда он
тут?.. Но это удивление было не главным. Главное - Катюшка! Она стояла.
Розовощекая, без всякого кашля и слез, держалась она за перильца кроватки и
смотрела на Стасика, пускала пузыри. Потом старательно, как на зарядке, присела
несколь-ко раз.
- Э, да она сырость напустила, - деловито сказал мальчишка.
- Она... почему так... не болеет? - выдохнул Стасик.
- Потому что поправилась.
- Когда?
- Только что...
- А ты... кто?
- Я-то? - Кудлатый пацаненок удивился, но не по-настоящему, а с дурашливым
весельем. - Не узнал, что ли? Яшка я!
Стасик мигал.
- Ну, Яшка я! Ты же сам хотел, чтобы я превратился!
Что было зимой
В какой-то книжке про корабли Стасик прочитал, что в старину придумали прибор
для измерения скорости судна. Дощечка-поплавок, тонкий тросик с узелками и
катушка. Называется все это "лаг". Дощечку бросают в воду, судно плывет, катушка
вертится, узелки на тросе проскакивают сквозь кулак матроса. Сколько узлов
проскочит за полминуты, столько, значит, миль корабль проходит в час...
И вот теперь Стаськина память рванулась и начала разматываться, как тросик лага
при фантастической скорости. Каждый узелок - толчок воспоминания. Ведь было же,
было столько всего этой зимой и весной сорок восьмого года!
...Прежде всего была радость, что Белый шарик - вот он и никуда больше не денется.
Он сам это твердо пообещал. Теперь они всегда были вместе. Днем Стасик держал
Шарик в кармане, а ночью под подушкой. Всегда можно было разговаривать - даже на
уроке, если не надо ничего решать или писать. А уж ночью тем более! Руку под
подушку, одеяло на голову - и нет уже комнаты с прикрученным огоньком
керосиновой лампы, со скрипучей кроваткой, в которой мама укачивает хнычущую
Катюшку...
- Белый шарик!
- Вильсон!
Они договорились, что Стасик будет Вильсоном. Назло Бледному Чиче и всем врагам.
Потому что крикнешь: "Вильсон!" - и эхо летит звонко, далеко, будто под звездным
небом над океаном.
Они разговаривали про все на свете. Стасик рассказывал и печальное, и хорошее.
Про свою жизнь, про кино "Золотой ключик" и "Мы из Кронштадта", про книжку "Ночь
перед Рождеством" (теперь было не страшно). Про школу, про войну - то, что он о
ней знал, про сказочность улицы Банный лог, про обрывы и станцию "Ръка" на
берегу... Шарик о многом знал больше Стасика, но знание это было для него как-то...
ну, будто написанное черными буквами на белом листе. А когда говорил Стасик,
получалось как цветное кино - Шарик сам признался в этом другу Вильсону.
Иногда Стасик просил:
- А сейчас рассказывай ты.
- Про что?
- Ну, про Кристалл. И вообще... как там у вас.
Белый шарик добросовестно пытался объяснить, "как там у нас". Узнал Стасик о
больших шарах-наставниках, о Всеобщей Сети, об импульсах, которые надо излучать
и принимать. Об идее Всеобщего Резонанса, при котором наступит во всем Великом
Кристалле полная радость и постоянное счастье.
- Если постоянное, это ведь может надоесть, - осторожно заметил Стасик.
- Ох, не знаю... Все равно до этого еще очень далеко. Даже бесконечно далеко.
Всеобщая Сеть - она ведь хрупкая. Строишь, строишь, а черные покрывала рвут ее
то там, то тут. И самому надо глядеть, чтобы под такое покрывало не угодить...
- А что за покрывало? Какое оно? - Стасика щекотал под одеялом жутковатый озноб.
- Да, в общем-то, ничего особенного... - В ответе Шарика скользнуло небрежное
хвастовство. - Большие шары всё пугали: "Черное покрывало, черное покрывало! Не
будешь слушаться, оно тебя..." А что оно такое, объяснить не могли. И сами
дрожали, будто это нечистая сила какая-то... Ну, мне надоело, я начал собирать
рассеянные импульсы информации, начал шарить по граням. По нашей и по соседней...
- Ты можешь понятнее-то рассказывать?
- Ага, ладно... В общем, я узнал. Есть в Кристалле черные шары. Про них мало кто
знает, потому что они мертвые, ничего не излучают, а только все притягивают к
себе, сильно-сильно. Создают вокруг себя гравитационное суперполе...
- Что?
- Силу притяжения такую, страшно громадную... Иногда ее накапливается столько, что
уже просто некуда деваться. И вот при каком-нибудь сотрясении грани это поле
отрывается от черного шара и начинает жить само по себе. Плавает внутри
Кристалла... Но оно не привыкло к такой жизни, хочет, чтобы внутри него был какойнибудь
шар. И вот, если кто окажется на пути, оно его хвать - и окутало! И тогда
этот шар превращается в черный, в мертвый...
Стасику стало неуютно. Ожил страх замкнутого помещения. Но Белый шарик сказал с
новой порцией ребячьего самодовольства:
- Ни фига, я теперь знаю, как с ними расправляться. Недавно такой лоскут начал
подъезжать к нашей пирамиде. Желтые близнецы причитают, как перепуганные
тетушки. Красный шар говорит: "Все, друзья, кому-то из нас крышка. Отвлекайте
его от малыша". От меня то есть... А я разозлился, собрал энергию аж из самого
нутра да как шарахну по этому покрывалу рассекающим импульсом! Раз-два! Крестнакрест!
Оно и расползлось на четыре части. И каждая часть вдруг начала таять,
съеживаться... Ну, я тогда и понял! Если покрывало делается слишком маленьким, в
нем не хватает внутреннего напряжения и оно распадается...
- Это было, когда ты два дня не отзывался?
- Ага... Потому что на рассекающие импульсы столько энергии уходит, что потом... Ну,
как воздушный шарик, из которого воздух выпустили... Если я опять не буду
отзываться, ты не беспокойся. Значит, просто силы восстанавливаю.
- А откуда ты их берешь?
- Силы-то? Из пространства. Только это долго...
- Но ведь оно пустое...
- Пространство? Кто тебе сказал!
И Белый шарик начал объяснять Вильсону, что такое разные пространства-грани, как
они соединяются и пересекаются внутри Кристалла и сколько в них разных
энергетических полей и всякого другого... Он это не раз объяснял. И лучше все-го
получалось по вечерам, на кухне, когда Стасик смотрел на светящееся окошечко
керосинки. Шарик теплел в руке, оранжевый прямоугольник приближался, делался как
экран в кинотеатре, желто-красные полотна и объемы переплетались в нем,
выстраивались в сложные лестницы и пирамиды. Их прошивали нити разноцветных
импульсов. А шепоток Белого шарика щекотал взмокшую от волнения Стаськину
ладонь. И в эти минуты все хитрости многомерных пространств становились
понятными Стасику... Потом, ко
...Закладка в соц.сетях
