Жанр: Электронное издание
enemy
.... - Во всем цивилизованном мире существуют
специальные программы защиты свидетелей. Если я откажусь выполнить ваши
условия, меня убьют через пару дней. Если соглашусь и выступлю с заявлением,
меня прикончат не позже чем через месяц мстители из МОССАДа. Семью моего
сына вряд ли кто-то тронет. Вам в случае отказа будет достаточно моей
смерти, МОССАД просто не рискнет, да и зачем? Сын за отца не отвечает. Но
меня они прикончат непременно. Либо посадят лет на двадцать как предателя
родины.
- Ну зачем же так мрачно? Понятно, что вернуться к прежней жизни и к
работе на Израиль вы уже не сможете. Однако существуют другие варианты.
Позже, можно будет найти доказательства, что вас все-таки заставили
выступить. Когда информация о биологическом оружии станет известна всему
миру и комиссия ООН посетит лабораторию в Беэр-Шеве, можно будет спокойно
заняться вашими личными проблемами. Хороший адвокат без труда докажет, что
вы действовали по принуждению, и тогда вряд ли вас кто-то посмеет тронуть.
Побоятся еще одного скандала. Я должен знать главное. Когда все кончится, на
кого, на какую страну вы бы хотели работать? Если на Россию - можно подумать
и об этом варианте. Ваши мозги очень дорого стоят, профессор. Не забывайте
об этом. И не смущайтесь, выдвигая свои условия.
- Вы не поняли, Геннадий Ильич. Я не хочу больше работать. Вообще не
хочу.
- Да, этого я действительно понять не могу, - Подосинский развел руками.
Вы один из лучших специалистов в мире, вы еще совсем не стары. Вы могли бы
зарабатывать огромные деньги. Да и не только в деньгах дело. Ведь вы ученый,
вы не сможете жить без своих исследований.
- Смогу. Очень даже отлично проживу, - усмехнулся Бренер.
- Ну, это сейчас вам так кажется. Вы устали, перенервничали, столкнулись
с мрачной стороной жизни, о которой прежде не имели представления. Но когда
все кончится, вы...
- Оно никогда не кончится, - покачал головой профессор, - вся эта ваша
международная политическая помойка, сдобренная деньгами и человеческими
потрохами, будет существовать вечно. Я хочу стать тихим московским
пенсионером, играть в домино на бульваре, прибегать к открытию углового
продмага и занимать очередь за свежей "Докторской" колбаской.
- В Москве давно нет очередей, профессор, - улыбнулся Геннадий Ильич,
продмаги превратились в чистые красивые супермаркеты, в которых не меньше
сортов колбасы, чем в любом супермаркете Нью-Йорка, Парижа или Тель-Авива.
- А "Докторскую" производят? - забеспокоился Бренер. - Или закупают всю
колбасу у финнов?
- Производят, - кивнул Подосинский, - не хуже, чем двадцать лет назад.
- Ну хорошо, - вздохнул Бренер, - я куплю себе "Докторской" в
супермаркете, заберусь на диван и буду смотреть футбол по телевизору,
"Спартак" - "Локомотив". И еще буду читать книжки, на которые всю жизнь у
меня не хватало времени. Пушкина хочу перечитать, всего, не спеша, с первой
до последней строчки, с примечаниями, сносками, личными письмами,
черновиками и набросками. Так же не спеша перечитаю Гоголя, Чехова, Бунина.
Знаете, во время приключений, которыми я обязан вам, дорогой Геннадий Ильич,
я пару раз чуть не умер. И вот представьте, меня теперь мучает одна странная
мысль: вот умру, так и не перечитав спокойно, без спешки, мою любимую
русскую классику. Впрочем, вряд ли вы меня поймете. Вы из тех, кто всегда
спешит, и Пушкина только в школе проходили.
- Нет, почему? Я тоже иногда... правда, редко. Но бывает, перечитываю.
Это успокаивает нервы и помогает отвлечься.
- Так вот, я тоже хочу отвлечься. Но не на полчасика перед сном, а на всю
оставшуюся жизнь. Ну сколько мне еще осталось? Лет десять, спасибо, если
пятнадцать. Этот последний драгоценный кусок я бы хотел прожить совсем
иначе. Сидеть в кресле под торшером в маленькой московской квартирке,
прихлебывать чаек вприкуску с карамелькой и смаковать строчки из "Медного
всадника" или из "Капитанской дочки". А потом выйти погулять на бульвар, на
Тверской или на Гоголевский. Знаете, особенно хорошо весной, когда совсем
сходит снег, высыхает грязь, женщины надевают легкие туфельки, прорезываются
первые листочки, крошечные, нежные, как молочные зубки у ребенка, и все
кажется трогательным, беззащитным. А осенью есть короткий промежуток, обычно
в конце сентября, когда еще совсем тепло, воздух прозрачный, ясный, как душа
старика, который никому за свою долгую жизнь не сделал больно. Много света и
покоя, грустная ясность ухода... Господи, о чем я? Простите, - Натан
Ефимович, опомнившись, смутившись, взглянул в насмешливые черные глаза
Подосинского, - я разболтался с вами. Вы человек деловой, вам четкость
нужна. В общем, я хочу домой. В Москву. Это мое условие.
- Хорошо, - кивнул Подосинский, - я понял вас. Мы подумаем о таком
варианте. А вы не будете скучать по сыну, по внукам?
- Разумеется, буду. Но что поделаешь? У них там своя жизнь. Они привыкли.
Я не сумел, - Бренер допил свой остывший кофе, закурил, - ладно, давайте
оставим лирику. Мне нужны гарантии.
- Какие конкретно?
- Ну хотя бы российский паспорт. Конечно, с другим именем.
- Это я вам обещаю. Сразу после ваших пресс конференций вы получите
российский паспорт, мы решим ваши банковские проблемы. Как я понял, вы
держите деньги в швейцарском банке, а не в израильском?
- Да, сын посоветовал перевести все туда.
- Ну что ж, это облегчит задачу. Вы удовлетворены?
- Пока это только слова, - покачал головой Бренер, - а мне нужны
гарантии. Зачем вам возиться со мной, когда я уже буду использован?
Фальшивые документы это дорого, хлопотно. Вы - человек занятой.
- Вы все равно остаетесь свидетелем, - улыбнулся Геннадий Ильич,
свидетелем моего участия в этой операции. Видите, я откровенен с вами.
- Так откровенны бывают с кандидатом в покойники, - медленно произнес
Бренер, - вам выгодно будет меня убрать потом, когда я все расскажу.
Получится дешевле и надежней.
- Послушайте, Натан Ефимович, а такую простую старомодную вещь, как
порядочность, вы совершенно скидываете со счетов? - спросил Подосинский,
чуть прищурившись и внимательно глядя на профессора.
- Я вас не знаю. У меня нет оснований рассчитывать на вашу порядочность,
быстро произнес Бренер и отвернулся, - однако, если я правильно вас понял,
иных гарантий у меня нет?
- Поверьте, Натан Ефимович, мое честное слово - это серьезная гарантия.
Это значительно надежней, чем вам кажется.
- Значит, мне остается верить вам на слово?
- Ну что же делать, - вздохнул Подосинский, - я не могу вам предложить
других вариантов. Если вы отвлечетесь от своих недавних переживаний и
подумаете, то поймете, что не так все страшно. Конечно, методы, которыми я
действую, не совсем благородны. Согласен. Однако цель вполне гуманна. Я не
злодей, не бандит. Я богатый человек, которому не безразличны судьбы других
людей и целых стран. От гонки вооружения не выиграет ни Израиль, ни Ирак. Я
не
Прав?
- Вам, Геннадий Ильич, нет дела ни до Ирака, ни до Израиля. То есть
судьбы этих двух стран и их затяжного конфликта интересны вам постольку,
поскольку на этом можно наварить капиталец. Вы торгуете нефтью...
- Откуда такая осведомленность? - поднял брови Подосинский. - Вы читаете
газеты? Увлекаетесь теленовостями? Возможно, вы видели мою фотографию и
узнали меня?
- Ничего подобного, - покачал головой Натан Ефимович, - газет я вообще не
читаю, телевизор почти не смотрю. Вас вижу впервые, хотя догадываюсь, что вы
достаточно известная и влиятельная личность.
Я сказал, что вы торгуете нефтью, просто потому, что это лучше, чем
торговать оружием или наркотиками. Я всегда склонен думать о собеседнике как
можно лучше, даже если собеседник заказал и оплатил мое похищение.
- Спасибо. Я тронут, - Подосинский слегка склонил голову, - надеюсь, вы
понимаете, что в моей идее открыть миру секретные разработки смертоносных
вирусов нет ничего злодейского? Средства не совсем благородны, но цель
гуманна. Нет?
- Я не согласен со знаменитой сентенцией о том, что цель оправдывает
средства.
- Теоретически я тоже не согласен. Но, к сожалению, жизнь устроена так,
что между благородными целями и низкими средствами сложно найти
компромиссный вариант.
И вдруг послышался страшный, истерический крик:
- Карл! Где ты? Карл! Свинья несчастная, подонок!
В каюту влетела Инга. Глаза ее сверкали, короткие светлые волосы были
встрепаны, лицо раскраснелось.
- Его нет на яхте! - крикнула она. - Он ушел и ничего не сказал! Почему
ваши свиньи у вертолета его не задержали?
Подосинский растерянно взглянул сначала на нее, потом на Бренера.
- В чем дело? Почему она так орет? - тихо спросил он.
- Разве не понятно? - пожал плечами профессор.
- Кроме "Карл" и "швайн", я ничего не понял. Я не знаю немецкого, только
английский. Они что, поссорились? Они ведь любовники, насколько мне
известно?
- Она кричит, что Карла нет на яхте. Спрашивает, почему ваши охранники
позволили ему уйти.
- По-моему, она пьяна, - заметил Геннадий Ильич, - скажите ей, что она
тоже может отправиться В город на несколько часов. До вечера есть время.
- Скажите сами. Она понимает по-английски. Я стараюсь с ней разговаривать
как можно меньше.
Инга между тем бессильно упала в кресло, закурила и тихо произнесла:
- Он не вернется. Он полетит в Россию, к своей проститутке, к своему
выродку. Я найду и убью всех троих.
- Что она говорит? - шепотом спросил Подосинский.
- Ей кажется, Карл ее бросил, - так же шепотом ответил профессор.
- Не хватало мне здесь мелодрамы, - поморщился Геннадий Ильич.
Успокойтесь - обратился он к Инге по-английски, - Карл должен вернуться. Вы
тоже можете отправиться в город, соблюдая определенную осторожность. Вам
надо купить теплую одежду, мы ведь возвращаемся в зиму.
Инга ничего не ответила. Она беззвучно плакала и растирала слезы по
щекам.
Глава 29
Черный джип давно выехал за город. Спутники Цитруса молчали, иногда
лениво перекидывались короткими пустыми репликами.
Он уже успел сказать им, что нельзя его сразу убивать, он знает кое-что
важное, и если они замочат его сгоряча, потом пожалеют об этом. Ничего,
кроме "завянь, падаль!", он не услышал в ответ.
За темными окнами проплыла какая-то голая редкая рощица, несколько
смутных покосившихся избенок, потом качнулись яркие огни придорожного
кабака. Джип трясло на скользком ухабистом шоссе. Связанные за спиной руки
ныли, босым ногам было холодно. Ужас сменился безразличием, вялой тоской.
"Хоть бы ГАИ остановила или шина прокололась. А может, поторговаться с
ними? О чем? Что я могу предложить? Денег? Смешно... Информацию? Ну вот, я
предлагаю. А им не надо. Они тупые исполнители и сделают то, что им
приказано".
Джип свернул с шоссе на проселочную дорогу. Вокруг был мрак, даже от
снега не делалось светлей. На миг Цитрусу показалось, что он уже где-то в
глубокой преисподней и рядом с ним тупые широкоплечие черти с бритыми
затылками. Пролетарии загробного мира. Они тихо деловито матерятся, шипят
слюной сквозь зубы, от них воняет не серой, а вполне приличным мужским
одеколоном.
За голыми деревьями забрезжил свет. Через минуту джип уперся в высокие
железные ворота. Горели яркие фонари. Ворота автоматически разъехались.
Ни слова не говоря, Цитруса вытолкнули на снег. Он тут же упал. У него
страшно кружилась голова, ноги не держали. По расчищенной дорожке его повели
к трехэтажному каменному дому, за шиворот впихнули в ярко освещенную
гостиную.
Раскинувшись в бархатном кресле, за низким журнальным столом сидел Азамат
в трикотажном спортивном костюме.
- Азамат, ты ничего не понял. Петька Мальков тебе наплел про меня, но ты
не понял. Я сейчас все объясню, - быстро, хрипло затараторил Цитрус прямо с
порога.
- А чего босой-то? - послышался голос из угла гостиной.
Цитрус взглянул и увидел, что на угловом диване сидит Петька Мальков.
Рядом на маленьком круглом подносе коньячная рюмка, плоская, широкая, как
блюдечко, ломтики лимона на тарелке и хрустальная пепельница. Почему-то от
этого натюрморта Гарика затошнило так, что он испугался: сейчас вырвет прямо
на персидский светлый ковер.
- Давай, Зоя Космодемьянская, выкладывай подробности, а то мы тебя
действительно не поняли, - Мальков взял в ладонь плоскую рюмку, пригубил
коньяк и облизнулся по-кошачьи.
Азамат молчал, сосредоточенно ковырял во рту зубочисткой, и казалось,
этот процесс занимал его значительно больше, чем присутствие босого писателя
с бледным, разбитым в кровь лицом.
- Дайте выпить мне, - прохрипел Цитрус, - выпить и покурить.
Азамат едва заметно кивнул громилам, которые стояли в дверях. Один из них
не спеша подошел к столу, плеснул коньяку в рюмку, поднес ко рту Цитруса.
Гарик жадно хлебнул, коньяк обжег разбитый рот.
- Развяжите руки ему, - пробасил Азамат, - пусть покурит.
От первой затяжки Гарика повело. Он почувствовал, что упадет сейчас,
шагнул к пустому креслу и рухнул в него, как в яму.
- Я думаю, тебя тоже подставили, Азамат, - произнес он все так же хрипло,
но уже немного спокойней, - я расскажу все по порядку. Но только есть
детали, которых не помню.
- Ничего, мои ребята помогут тебе вспомнить, - утешил Азамат, - давай
начинай. Слушаем тебя.
- Три дня назад мне позвонила девка, представилась корреспонденткой
журнала "Плейбой", сказала, что хочет взять интервью. Я продиктовал ей
адрес, она приехала. Мы поговорили, она записывала на диктофон. Что было
потом, точно не помню. Вроде мы выпили. И пришел Карл Майнхофф.
- Что, прямо домой к тебе пришел? - Азамат шевельнул бровями.
- Как и когда он появился, я не помню. Но он был в моей квартире.
Корреспондентка сказала, что через час подъедет фотограф, но это был Карл.
- Раньше он бывал у тебя в гостях?
- Нет. Никогда. Потом, когда я проспался, никого не было. Я хреново себя
чувствовал, будто меня наркотиками накачали. Позвонил в журнал "Плейбой",
чтобы узнать телефон корреспондентки и выяснить у нее, - что же произошло,
откуда она знает Карла и почему пришла ко мне вместе с ним. Но в редакции
мне сказали, у них такой корреспондентки нет. Ее звали Вероника Суркова. Я
уверен, это не настоящее имя.
- Ладно. И что вы делали втроем?
- Не помню. Туман в голове.
- Надо вспомнить, Гарик.
Цитрус заметил, как Азамат кивнул громилам, и все внутри сжалось.
- Я вспомню... я сейчас... я сам, - пробормотал он. Громила уже выдернул
его из кресла.
- Не надо, я сам, - и тут же поперхнулся от легкого, несильного удара под
ребра, - мы пили, кажется, водку и говорили...
- О чем?
- Я сейчас... не бейте больше...
Громила вопросительно взглянул на Азамата. Тот чуть нахмурился, показал
глазами, мол, хватит пока с него, потом посмотрел на Цитруса и ласково
сказал:
- Встань, Гарик, не валяйся на полу. Гарик тяжело поднялся с ковра и
опять рухнул в кресло, дрожащей рукой взял свою сигарету, которая все еще
дымилась в пепельнице, судорожно затянулся.
- Мы очень много пили, Азамат. Я боюсь перепутать. Только одно помню
ясно, - он зажмурился и медленно, по слогам, произнес:
- Алиса.
- Какая Алиса?
- У Майнхоффа была в Москве баба много лет назад. Ее звали Алиса. Он мне
как-то сказал о ней, еще давно, в Ирландии. Ты ведь знаешь, в начале
восьмидесятых он учился здесь, в аспирантуре МГИМО. У него была любовь с
какой-то Алисой. Вот про нее мы и говорили.
- Ты ее знаешь?
- Нет. Никогда не видел.
- Как фамилия?
- Карл не назвал фамилию. Он только говорил, еще тогда, в Ирландии, что
это единственная женщина, на которой он хотел жениться.
Мимолетный разговор трехлетней давности, пустой треп за липкой стойкой
бара в Дублине вспыхнул в памяти неожиданно ясно, как свет далекого
спасительного маяка.
Азамат хочет узнать, кто такая Алиса. Его интересует любая информация о
Карле Майнхоффе. Это шанс. Это спасение. Все остальное - черный мертвый
туман, в котором нельзя уцепиться ни за одну реальную деталь. Говорить надо
только правду, если поймают на лжи, опять начнут бить. Сочинять ничего
нельзя, ведь неизвестно, насколько осведомлен Азамат.
- Мы говорили о женщинах. Спорили, - судорожно сглотнув, забормотал
Цитрус, - я удивился, почему Карл столько лет с Ингой Циммер.
- Погоди, не тараторь, - поморщился Азамат, - когда и где вы говорили? У
тебя дома три дня назад или в Ирландии три года назад?
- У меня все спуталось в голове, - жалобно простонал Цитрус, - мы оба
раза говорили про эту Алису.
- Ладно, валяй, рассказывай, что помнишь, - махнул рукой Азамат, - потом
будем разбираться.
- Да, я постараюсь ничего не упустить. Я спросил его про Ингу. Я видел ее
в Дублине. Она совершенно железная баба, может замочить кого угодно, не
моргнув глазом. Я сказал Карлу, что с такой женщиной, как Инга, не сумел бы
и дня прожить, и спросил, неужели никого, кроме нее, нет? Он ответил, мол,
была одна. Русская. Но та все получилось очень сложно. Он хотел на ней
жениться, увезти к себе в Германию, но у нее был отец больной, она не могла
его бросить. А теперь ему все равно, кто рядом. К Инге он привык. Алису
любил по-настоящему. И до сих пор забыть не может, хотя расстались они не
лучшим образом. Я спросил, мало, что ли, баб? Он ответил: такая одна. Я
очень удивился, что в Карле есть это...
- Что "это"? - подал голос Мальков из своего угла.
- Ну, такие, как он, обычно меняют девок, живут на полную катушку.
Покупают себе фотомоделей, стриптизерок, групповухой балуются, в общем, не
утруждают себя всякими сложностями, используют одноразовых...
- Люди разные бывают, - задумчиво произнес Азамат, - не все такие
грязные, как ты. Ну, что там еще про Алису?
- Ничего, - испуганно заморгал Цитрус, - больше ничего.
- Ну, прид-дурок, - с оттяжкой процедил Мальков, - надо же быть таким
идиотом, - он покачал головой.
- Чтоб ты знал, Гарик, - Азамат вытащил зубочистку изо рта и стал
внимательно ее рассматривать, - Карла Майнхоффа сейчас нет в России. До сих
пор нет. А теперь подумай, дорогой, откуда в твоей дурной голове могла вся
эта туфта возникнуть?
- Это не туфта, - прошептал Гарик, - корреспондентка ко мне точно
приходила. Я потом нашел под креслом фантики от конфет, которые она
принесла. Это мои любимые конфеты, шоколадные с коньячной начинкой. Я их сам
себе никогда не покупал и один не стал бы есть.
- Какие фантики? засмеялся Мальков. - Что ты плетешь? Совсем у тебя крыша
съехала, брат Цитрус. Меньше надо на партийных митингах орать.
- Не влезай, Петька, - тихо сказал Азамат и стал пристально вглядываться
в глаза Цитруса. Он смотрел на него так, словно перед ним был загадочный
неодушевленный предмет.
- Значит, про Алису вы говорили в Ирландии? Это ты точно помнишь?
- Совершенно точно, - кивнул Цитрус.
- А потом у тебя дома, три дня назад?
- Да. Но это я помню смутно.
- Скажи мне, Гарик, ты колешься? Травку куришь?
- Нет, - Цитрус энергично помотал головой, - совсем нет.
Азамат бросил вопросительный взгляд на Малькова. Тот пожал плечами и
ничего не сказал.
- Но бутылки остались? Что-нибудь осталось, кроме фантиков? - продолжал
допытываться Азамат.
- В том-то и дело, что не осталось никаких следов. Как будто в квартире
убрали, пока я спал.
- Что вы пили?
- Не знаю. Я точно помню, что я варил кофе для корреспондентки. А потом
дыра, провал. Только лицо Карла и голос.
- С акцентом? - быстро спросил Азамат. И тут Цитрус вспотел. Он стал
мокрым, словно его окатили из ведра холодной водой.
- Без акцента... Карл говорил без акцента... но этого быть не может.
- Коля, позови быстренько Елену Петровну, - тихо распорядился Азамат.
Один из амбалов вышел и через минуту вернулся с полной пожилой женщиной в
белом халате. Она была похожа на обыкновенную докторшу, участкового
терапевта из районной поликлиники. На ногах растоптанные тапочки, на голове
стандартная рыжая "химия", короткие мелкие кудряшки. Круглое мягкое лицо,
оранжевая помада на тонких губах.
- Елена Петровна, пожалуйста, посмотрите хорошенько его вены.
Докторша подошла к Цитрусу, закатала рукава свитера, вытащила маленькую
лупу из кармана халата, стала внимательно разглядывать локтевые сгибы.
Прикосновение ее холодных жестких пальцев было отвратительно.
- Нет, Азамат Мирзоевич, следов иглы не вижу. Но они могут быть в паху,
на лодыжках.
- Елена Петровна, вы осмотрите его хорошенько и сделайте анализ крови. Он
не наркоман, но, возможно, ему ввели дозу какого-нибудь сильного наркотика.
Из тех, что вызывают галлюцинации.
- А в чем дело-то? - осведомилась докторша.
- Дырка у него в памяти. Если, конечно, не сочиняет... В общем, надо
проверить, обрабатывали его как-то или он заврался.
- Так необязательно наркотики. Может, гипноз? - Докторша взяла Цитруса за
подбородок, приблизила к нему лицо и заглянула в глаза. - По-моему, он легко
поддается.
- С чего вы взяли? - Цитрус дернул головой. - С чего вы взяли, что я
легко поддаюсь гипнозу?
- Три дня - большой срок, - задумчиво произнесла докторша, не обращая
внимания на реплику Цитруса, - в крови может не остаться следов. Молекулы
барбитуратов очень быстро разрушаются в организме. Придется делать
мембранную хроматографию. Это дорогое удовольствие. Вы мне точно скажите,
Азамат Мирзоевич, что вам нужно узнать. А я разберусь.
- Я подозреваю, его как-то обработали и допросили. Помните, был уже такой
случай? Гипнотизер из ФСБ вытянул информацию у одного моего боевика, а потом
мы долго голову ломали, гадали, как случилась утечка? Боюсь, здесь у нас
именно такой вариант. Вы уж разберитесь с ним, Елена Петровна, только
побыстрей.
- Ясненько, - кивнула докторша, - сделаем.
Видеокамера в маленькой комнате при отделении полиции аэропорта
Бен-Гурион была вмонтирована высоко, под самым потолком. В эту комнату
обычно приводили задержанных, подозреваемых в перевозе наркотиков, иногда их
оставляли одних в закрытом наглухо помещении, как бы давая шанс что-то
быстро перепрятать или уничтожить. Задержанные, словно утопающие, отчаянно
хватались за эту соломинку, но камера в потолке фиксировала каждое движение.
Майор МОССАДа Аркадий Кантор использовал специальное помещение и
видеокамеру в иных целях. В случае с гражданкой России Воротынцевой Алисой
Юрьевной речь шла вовсе не о наркотиках. Надо было провести сложный допрос,
требовалось понять психологические реакции, отделить правду от лжи, уловить
оттенки чувств и эмоций. Следовало заснять ее лицо крупным планом, но
расположение камеры такой возможности не давало. Алиса и Максим получились
нечетко. Лиц не видно, только головы, плечи и колени.
- Вполне можно было обойтись звукозаписью, - заметил полковник МОССАДа
Яков Берштейн, просмотрев пленку на большом экране в своем просторном
кабинете, - мимика здесь не видна, проанализировать психологические реакции
невозможно. А фотографий ее у нас и так есть в достаточном количестве. Но
вообще, Аркадий, надо сказать, чтобы там вмонтировали камеру как-то иначе.
На всякий случай.
- Да, конечно, они послушают, - хмыкнул Кантор, - не наше помещение, у
нас там права птичьи. Они трясут в своей каморке наркоманов, им нужен глаз
под потолком.
- Ладно, черт с ней, с камерой. Пусть торчит где угодно. Так почему ты не
спросил Воротынцеву про американца? Если я тебя правильно понял, весь твой
хитрый план с задержанием на шоссе и штрафом был направлен именно на
разговор об американце. Кстати, скажи, пожалуйста, а что бы ты стал делать,
если бы она не порвала квитанцию и заплатила штраф?
- Исключено, - покачал головой Кантор, - ни один нормальный человек в
такой ситуации платить не станет.
- Однако ты бы отлично выглядел, если бы она оказалась ненормальной и
заплатила, - ехидно заметил полковник.
- Ну, я и так выглядел отлично, - засмеялся Кантор, - я честно, вежливо
извинился перед возмущенной женщиной. Бюрократический абсурд существует в
любом государстве, и в России его не меньше, чем в Израиле. А про американца
я раздумал спрашивать, когда ребенок назвал имя Сергея Бренера. Я-то ждал,
что она попытается связаться с Вилли Барретом, я не сомневался, что она
обратится именно к нему. Больше-то не к кому. А тут - бабах, Сергей Бренер!
Хотел бы я посмотреть, какое было бы у вас лицо, полковник, если бы вы
оказались на моем месте.
- Удивленное, - рассмеялся Берштейн, - у меня было бы ужасно удивленное
лицо. Хорошо, что я не оказался на твоем месте. Ты у нас ведь артист, небось
и бровью не повел.
- Я понял, что ее больше ни о чем нельзя спрашивать, надо срочно
отпускать. С извинениями. - Аркадий Кантор уселся на ручку кресла и принялся
пощипывать короткие жесткие усы. - Там двое в самолете ее ведут и в Москве
будут вести очень плотно. Но знаете, сегодня утром я получил ответ от нашего
агента из Москвы. Воротынцева Алиса Юрьевна в восемьдесят третьем году была
завербована КГБ. Вербовал ее майор Харитонов.
- Хорошие новости, - полковник тихо присвистнул. - Ей было двадцать, чем
она занималась в то время?
- Училась в архитектурном институте. Информация получена из спецкартотеки
Лубянки, часть которой три года назад удалось перекачать в компьютер,
доступный нашему агенту. Там зафиксирован факт согласия на сотрудничество,
число, подпись, фамилия и звание вербов
...Закладка в соц.сетях
