Жанр: Электронное издание
enemy
...Если ты рассчитываешь, что я уйду на пенсию и буду сидеть с твоим
ребенком, то ты очень ошибаешься! - кричала вечером мама в телефонную
трубку. Где он, твой немец? Ты соображаешь, что творишь со своей жизнью? И
не только со своей, с моей тоже! Сначала встань на ноги, устройся на
приличную работу, замуж выйди! Ты хоть понимаешь, что значит быть
матерью-одиночкой в наше время?! На что ты собираешься жить? На жалкое
пособие? Ты думаешь, я увижу твою крошку и сердце мое дрогнет? Не жди этого!
Мало мне проблем с твоим отцом, так ты еще... по какому праву?.. Там только
сгусток клеток... каждая женщина через это проходит, каждая... и не надо
раздувать проблему, делать из простейшей хирургической операции трагедию.
Почему ты молчишь?! Почему ты все время молчишь?
- Не волнуйся, мамочка, - тихо сказала Алиса, дослушав до конца, - я
вовсе не надеюсь, что твое сердце дрогнет. Я обещаю, мой ребенок не доставит
тебе никаких хлопот.
Когда живот у Алисы заметно округлился, опять возник на ее горизонте
серый майор Харитонов.
- Вас можно поздравить, Алиса Юрьевна? Вы ждете ребенка?
- Вы удивительно наблюдательны, товарищ майор.
- Если не секрет, кто отец?
- Ну какие могут быть от вас секреты? Совершенно случайная встреча с
давним знакомым.
- А конкретней?
- Дорогой Валерий Павлович, - покачала головой Алиса, - мы с вами люди
современные, разумные, не первый день знакомы. Этот человек женат, у него
крепкая счастливая семья, дети. Я подошла к вопросу вполне прагматично. Хочу
родить себе здорового ребенка. Мне уже двадцать пять, возраст не девичий. А
что касается ваших подозрений - успокойтесь. Я бы ни за что не решилась
родить ребенка от Карла. Он слишком неуравновешенный, слишком сложный, ну и
вообще зачем мне эти проблемы?
Майор был удовлетворен ответом. Ее опять оставили в покое. ...В начале
мая Юрию Владиславовичу вшили ампулу. Здоровье его без спиртного быстро шло
на поправку. Его все чаще приглашали в институт Бурденко консультировать
сложных больных. В июне он потихоньку начал покупать детские вещи, достал по
записи немецкую коляску, чешскую кроватку.
- Папа, это плохая примета, - говорила Алиса, - нельзя ничего покупать
заранее.
- Ты хочешь, чтобы я носился потом по всей Москве с высунутым языком?
Ведь ничего просто так не купишь. Магазины пустые... А вот, смотри, это
ботиночки для первых шагов, с твердой пяткой, одиннадцатый размер. А это
костюмчик теплый, тоже на годик. У нас одна медсестра обещала принести
финский зимний комбинезончик... Да, вот еще погремушки...
Август начался тридцатиградусной жарой и долгими частыми грозами. В
пятницу, третьего числа, провожали на пенсию операционную сестру Наташу, с
которой Юрий Владиславович проработал многие, годы.
После торжественной части отправились из актового зала в ординаторскую,
где был накрыт стол.
- Ну кто же тебя, Юра, пить-то заставляет? Посидишь полчасика, лимонадом
чокнемся, - уговаривали коллеги.
- Нет, ребята, я домой пойду, - упирался Юрий Владиславович. - Моя Алиса
должна родить со дня на день.
- Так ты позвони ей, предупреди. Если что, номер ординаторской она знает.
Возьмешь такси, через двадцать минут будешь дома.
- Если ты уйдешь, я обижусь. - Наташа никак не хотела его отпускать.
Юрий Владиславович махнул рукой, согласился. Он редко бывал в институте,
скучал по работе, по коллегам, а тут - такое событие. Ну как же можно
обидеть Наташу, с которой он проработал столько лет?
- Папочка, ты только не забывай, тебе ни глотка нельзя, ни капельки,
сказала Алиса по телефону, - и не задерживайся слишком долго. Тетю Наташу
поцелуй за меня.
В маленькую ординаторскую набилась толпа народу. Врачи, медсестры,
санитары пили спирт, дорогой коньяк, который в изобилии дарили благодарные
больные. В веселой неразберихе кто-то плеснул шампанского Юрию
Владиславовичу в стакан. Он выпил залпом за Наташино здоровье и сначала
ничего не почувствовал, даже не отличил от лимонада.
А потом, смеясь над чьим-то соленым анекдотом, подхватил чужую рюмку с
коньяком, опрокинул в рот, быстро зажевал шоколадной конфетой с ликером. В
сутолоке кто-то споткнулся, и целая мензурка чистого медицинского спирта
вылилась Юрию Владиславовичу на рубашку. А потом он опять перепутал лимонад
с полусладким шампанским. Ему хотелось пить, во рту пересохло.
Через несколько минут ему стало нехорошо. Заныло сердце, зашумело в ушах,
бросило в жар, потом зазнобило. На лбу выступил холодный пот. В
ординаторской было сильно накурено, душно, шумно. Он подумал, что надо выйти
на свежий воздух, в тихий зеленый институтский сквер.
Собиралась гроза. Небо над сквером почернело. Юрий Владиславович взглянул
на часы, подумал, что Алиса волнуется и, не дай бог, у нее начнутся схватки,
а его не будет рядом. Надо успеть к метро до грозы. На такси жалко денег. У
них сейчас так плохо с деньгами, каждый рубль на счету. А чувствует он себя
вполне сносно, просто духота, воздух спертый. Лучше не возвращаться в
ординаторскую, бежать домой не прощаясь.
Упали первые тяжелые капли. Юрий Владиславович направился к метро
"Маяковская". Это совсем близко, дворами можно добежать за пять минут.
Он упал в тихом проходном дворе на Миусах, неподалеку от Института
Бурденко. Две молодые женщины, спешившие спрятаться от грозы, остановились
над ним на секунду.
- Мужчина, вам плохо?
- Да... мне плохо... - пробормотал он, хватая ртом спертый воздух.
Оглушительно ударил гром, женщины не разобрали его слов. Одна
наклонилась, тронула его за плечо и поморщилась.
- Это ж надо так напиться! За версту разит! Хлынул дождь. Молния
распорола черное небо над Миусами. Юрий Владиславович попытался подняться,
но тело не слушалось. Не хватало воздуха. Капли дождя падали на лицо и
казались раскаленными, тяжелыми, словно это была не вода, а расплавленный
свинец.
Гроза кончилась, во дворе появились люди. Юрий Владиславович уже не
дышал. Рубашка и брюки стали мокрыми, грязными. Но запах спирта не
улетучился.
- Вот пьяни развелось! Надо бы в милицию позвонить, - сказала бабка с
кошелкой, брезгливо обходя неподвижное тело.
Но она не позвонила в милицию. Она спешила в гастроном. Перед закрытием
должны были "выкинуть" развесную сметану. Потом прошла молодая мамаша с
ребенком.
- Дя-дя, - сказал двухлетний малыш, - дя-дя упал...
Молодая мамаша взяла ребенка на руки, обошла лужу и на грязного пьяницу
даже не взглянула.
В девять вечера Алиса позвонила в Институт Бурденко. В ординаторской
никто не брал трубку. Она стала набирать подряд все номера - приемного
покоя, дежурной старшей сестры, заведующего отделением. Наконец выяснила,
что Юрий Владиславович уехал домой, но когда именно - никто не заметил.
Может, два часа назад, а может - час. Он ушел тихо, по-английски, ни с кем
не простившись.
У Алисы пересохло во рту, сильно, тревожно забилось сердце. Она
попыталась уговорить себя, что если он ушел из института час назад, то будет
дома с минуты на минуту. А мог ведь уйти и позже. Самое разумное - подождать
еще немного, а потом... Что, собственно, потом? Звонить в милицию?
Она знала, у папы с собой паспорт, постоянный пропуск в институт,
записная книжка, где на первой странице записаны домашний адрес, телефон,
имена ближайших родственников - дочери и бывшей жены.
У Алисы заныла поясница. Боль была несильной, тянущей и почти сразу
отпустила. Алиса так нервничала, что не обратила внимания. Прошло двадцать
минут. Зазвонил телефон. Она схватила трубку, не заметив второго приступа
боли. Попросили какую-то Клавдию Васильевну.
- Вы не туда попали, - автоматически ответила Алиса.
Сердце стучало где-то у горла. Она заметалась по квартире, скинула
тапочки, стала надевать босоножки. Невозможно просто сидеть и ждать. Она
отлично знала папин маршрут, от института до "Маяковки", проходными дворами.
Потом от метро до дома... А если ему стало плохо в метро? Нет, почему ему
обязательно плохо? Может, он задержался, пережидая грозу? Он ведь ушел без
зонтика... Гроза кончилась совсем недавно, ливень застал его по дороге, он
спрятался в какой-нибудь подъезд и сейчас не спеша идет домой, дышит свежим
озоновым воздухом.
Тяжелый, огромный живот мешал наклониться, застегнуть ремешки босоножек.
Еще один приступ тянущей боли в пояснице заставил ее вскрикнуть. И тут опять
зазвонил телефон.
- Воротынцева Алиса Юрьевна? - спросил незнакомый женский голос.
- Я слушаю...
- Воротынцев Юрий Владиславович, 1933 года рождения, вам кем приходится?
- Он мой отец...
Сильный звон в ушах не давал расслышать слова незнакомой женщины. Алиса
поняла только, что надо прямо сейчас ехать в Институт Склифосовского, а
больше ничего понимать не хотела.
Позже, когда прошло много дней и месяцев, она не могла вспомнить, каким
образом доехала, на такси или на метро, как шла по коридорам, куда-то
спускалась, поднималась, отвечала на вопросы, расписывалась на каких-то
документах. В памяти образовался глухой провал. Небольшой временной отрезок,
всего-то час или полтора, был пропастью, через которую всякий раз Алисина
память перепрыгивала, зажмурившись, и не стоило вспоминать, ибо можно
запросто сорваться в эту черную дыру.
Она очнулась, когда в нос ударил резкий запах нашатыря и чей-то чужой
голос произнес вполне мирно, даже весело:
- Эй, ребята, она у нас здесь сейчас родит, чего доброго.
Алиса почувствовала наконец резкую, настойчивую боль и жутко испугалась,
потому что там, где она находилась, нельзя рожать ребенка. Ни за что нельзя.
- Кому можно позвонить, чтобы за вами приехали? Где ваш муж?
- У меня нет мужа.
- А мать?
- Мама в Хельсинки на симпозиуме, - Алиса еле сдерживалась, чтобы не
заорать от боли.
- Перевозку надо вызывать. Нам здесь только роженицы не хватает, - сказал
кто-то.
Алису вывели в коридор, усадили на банкетку. Дрожал сизый люминесцентный
свет, пахло формалином и хлоркой, боль раздирала все тело и не давала ни о
чем думать. Специальная перевозка для рожениц приехала только через час.
Врач и акушерка сердито обсуждали, успеют довезти или нет.
Не успели. Мальчик родился в машине. Он был крупный, крепенький, красный,
как помидор. Он кричал мощным басом, отчаянно размахивал ручками и ножками.
Алиса смотрела на сердитое маленькое личико, на мокрые темные волосики и не
чувствовала ничего, кроме счастья. Оно было таким властным, огромным, таким
ослепительным, что заполнило весь мир, и захотелось скорей позвонить папе,
ведь как же так - он до сих пор ничего не знает.
Несколько долгих мгновений она почти верила, что морг Института
Склифосовского, тело под простыней - это не правда, нелепый ночной кошмар,
который сейчас развеется как дым и забудется навсегда.
- Как сына назовешь? - спросила нянечка в роддоме, помогая ей перелечь с
каталки на койку.
- Моему папе очень нравится имя Максим, - быстро проговорила Алиса, - мы
заранее решили, если будет мальчик... мой папа... папочка...
Она заплакала, вжавшись лицом в подушку.
Глава 23
- Конечно, это была не любовь. Что-то совсем другое. - Алиса смотрела
куда-то мимо Денниса. - Если бы у меня за эти годы хватило мужества хотя бы
раз подумать, разобраться, понять, что же это было, я, возможно, и сумела бы
сейчас сформулировать. Но я запретила себе думать об этом. Все, что я
чувствовала к Карлу, исчезло в тот момент, когда я шарахнулась виском об
угол стола. Знаете, отшибло память, и все чувства отшибло. Напрочь. Так
бывает при сотрясении мозга. Я стала жить так, будто нет никакого Карла
Майнхоффа. И никогда не было.
- И все-таки вы решились оставить ребенка, - еле слышно произнес Деннис.
- Нет, - она покачала головой, - я почти сразу приняла твердое решение,
что ребенка не будет. Ну в самом деле, как можно рожать от человека, который
для меня перестал существовать? Разумеется, было бы логично избавиться от
ребенка. Мне жилось бы куда спокойней, удобней, я нашла бы хорошую работу,
вышла замуж, родила бы потом другого ребенка. Я уже приняла твердое,
разумное решение. Моя мама была совершенно права, и правы миллионы женщин,
для которых это всего лишь досадная, но несложная хирургическая операция.
Мне просто в последний момент стало до ужаса жалко ребенка, которого уже
никогда не будет. Другим, желанным, своевременным, правильным детям суждено
родиться, а этому нет. Никогда. Жалость оказалась сильней здравого смысла,
нормальной житейской логики. Я сама не ожидала, что так получится.
- Ваши родители знали, от кого ребенок?
- Папа знал все. Почти все. Но папа умер. А маме я потом сказала, что
отец ребенка вовсе не Карл, просто случился у меня другой роман, именно
поэтому я \ рассталась с Карлом. В общем, она поверила. Какая разница, кто
отец, если нет никакого отца? Мальчик здоровый, умный, развивается
нормально. Мама, конечно, любит его, но видимся мы редко. У нее новый муж,
много работы, она преподает, ее приглашают читать лекции в Англию, во
Францию, в Америку, она написала два учебника по глазным болезням...
- А Максим? Он ведь спрашивал, кто его отец?
- Погиб его отец, - она тряхнула волосами, - разбился в машине. Мы
учились вместе, потом встретились, была короткая любовь, а через несколько
дней он погиб. Он был замечательным, чудесным человеком, самым лучшим. Я не
только Максима, но и себя сумела убедить в этом. Правда, когда я впервые
увидела в какой-то газете фотографию Карла, узнала, кто он, прочитала о
террористическом акте в Северной Ирландии, потом про захват заложников в
Амстердаме, потом... Знаете, я запрещала себе искать информацию о нем, но
все время почему-то натыкалась на очередной взрыв или на убийство
какого-нибудь политического деятеля. А потом я узнала, что он погиб. Он не
один раз погибал, и кто-то из журналистов заметил, что нет на земле
человека, который читал бы про самого себя столько некрологов... А вообще,
Деннис, я вам ничего не рассказывала. Я все выдумала. Нет никакого
Майнхоффа.
- Простите меня, Алиса, - он резко встал, подошел к креслу, в котором она
сидела, сжавшись в комок, - простите, но сейчас уже нельзя играть в жмурки.
Все это было, и все это правда. Опасная и для вас, и для вашего ребенка. Я
много читал о Маййкоффе. У нас в Америке издавалась о нем книга, очень
подробное исследование. Там много фактов и фотографий. Я помню его лицо.
Максим...
- Нет! - она вскинула руку, словно защищаясь.
- Максим похож на него, Алиса. Очень похож. Майнхофф не оставит вас в
покое.
- Но ведь это нелогично, Деннис. Вы прекрасно знаете, что в наше время,
когда есть банк спермы, и отцовство для многих - пустой звук... Ну,
подумаешь, какая-то русская родила от него ребенка десять лет назад. Он
бандит с мировым именем, у него может быть дюжина детей в разных странах...
- Не обманывайте себя, Алиса, - покачал головой Деннис, - если бы ваше с
ним знакомство ограничилось двумя неделями в студенческом лагере, вы еще
могли бы тешиться иллюзией, будто ему все равно и он не станет искать
встречи со своим сыном. Но вы слишком хорошо его знаете. Вы ведь сами
сказали - его сын, его кровь, его собственность. Фотографии. Встреча на
пляже. Разве этого не достаточно, чтобы понять: он не оставит вас в покое?
- А если я сообщу в полицию? - быстро спросила Алиса.
- Вас не выпустят из страны. Вами будет заниматься МОССАД. Не уверен, что
они обеспечат безопасность вам и Максиму. Более того, я не исключаю, что они
попытаются использовать эту информацию в своих целях, далеких от целей вашей
безопасности... Простите, я неловко выразился, в общем, мне кажется, полиция
вам не поможет. Да и слишком уж много придется объяснять. В их глазах вы
будете...
- Да, я знаю, как буду выглядеть в их глазах. Бывшая любовница
международного террориста. Но главное даже не в этом. Я не могу допустить,
чтобы Максим узнал правду. Не могу. Он слишком маленький, для него это
станет страшным потрясением. И, честно говоря, я не знаю, чего больше боюсь
- Карла или этой правды...
- Но все-таки что-то вы чувствовали к нему, - медленно произнес Деннис,
это не была случайная интрижка. Вы встречались на протяжении четырех лет.
Неужели в нем, тогдашнем, не было ничего пугающего или хотя бы странного для
вас?
- Было. Конечно, было. Но я привыкла не придавать особенного значения
словам, болтовне. Я сама человек не слишком разговорчивый и чужие слова
часто пропускаю мимо ушей. Папа с детства внушил мне, что судить о человеке
можно только по его поступкам, но никак не по словам. Многие болтают сегодня
одно, завтра другое. Карл болтал глупости, он издевался над всем миром и тут
же смеялся над собой. Он умел смеяться над собой. Это мне нравилось.
- Наверное, не только это?
- Конечно, не только. Если бы я знала, если бы могла объяснить... голос,
усмешка, разрез глаз, походка, запах. Меня страшно тянуло к нему, вопреки
здравому смыслу, вопреки его злой болтовне и всяким моим подозрениям.
- Вы подозревали, что он не просто болтун, а серьезный преступник?
- Нет.
- Но вы сказали "подозрения"....
- Оговорилась.
- Я читал где-то, что в советской России контакты с иностранцами
фиксировались КГБ. Вас не беспокоила эта организация?
- Нет. Граждане социалистических стран были не совсем иностранцами, а
студенты и аспиранты, которые учились в Москве, - тем более.
- А сейчас вы что-нибудь чувствуете к нему?
- Я уже сказала, - Алиса поморщилась, - он перестал существовать для меня
одиннадцать лет назад. Сейчас есть только страх и отвращение. Я не хочу,
чтобы мой сын когда-нибудь узнал, что его отец убийца... Ладно, Деннис. Я
очень устала. Уже светает. Спасибо вам, и спокойной ночи, - она соскользнула
с кресла.
Он шагнул к ней, быстро, молча обнял, прижал к себе так сильно, что
несколько секунд она не могла шелохнуться. Она чувствовала его живое тепло,
чужое, ненадежное, обманчивое, но все-таки живое. Он отвел губами прядь с ее
щеки, и ей захотелось плакать от собственной слабости, от одиночества,
оттого, что сейчас непременно произойдет, а потом она себе не простит. Нет
ведь опять никакой любви, вообще ничего нет. Только страх и слабость, и
желание спрятаться, вжаться лицом в чужое плечо, дать себе короткую
передышку.
- Мама! Мамочка! Ты где?
Максимкин сонный голос звучал в тишине сквозь тонкую стенку так
отчетливо, словно ребенок находился здесь, в комнате. Алиса резко
отстранилась, Деннис быстро поцеловал ее в губы, растерянно уронил руки,
шагнул вслед за ней в коридор.
- Спокойной ночи. - Она тихонько прикрыла дверь своего номера.
Деннис ушел к себе и слышал сквозь тонкую стенку, как она что-то
ласковое, нежное говорит сыну по-русски, напевает колыбельную песенку, и
ребенок сонно, недовольно бормочет в ответ. Деннису стало жаль, что он не
понимает ни слова.
Чем больше Авангард Цитрус думал, тем мучительней хотелось ему начать
действовать. Голова его была устроена таким образом, что больше двух, ну
максимум трех абстрактно-логических ходов сряду в ней не помещалось. Он был
человеком действия, чувствовал себя комфортно и уверенно только в стихии
бурных событий, когда становился центром внимания, и все вокруг кипело, и
всем, буквально всем было до него дело.
Сидеть на тихой кухне, бороться с искушением выпить еще рюмку, курить до
тошноты, варить себе кофе, расхаживать из угла в угол и размышлять о том,
что же с ним произошло и как теперь поступить, - это было невыносимо. А тут,
как назло, предательски молчал телефон. Товарищи по партии отдыхали после
бурных юбилейных торжеств.
Цитрусу было тревожно и неуютно. Ему надо было срочно привести в порядок
самого себя, справиться с горькой путаницей, которая царила в голове.
Интуиция подсказывала ему, что прошлым утром в его квартире с ним произошло
нечто неприятное, нечто опасное и двусмысленное. Но он гнал прочь это
разрушительное чувство.
Картина странного происшествия с мнимой корреспонденткой, Карлом.
Майнхоффом и конфетной фольгой постепенно прояснялась, наполнялась четкими
радостными красками.
Шутник Карл решил разыграть его, подурачиться, оттянуться после сложной,
опасной операции. Он приехал в Москву, познакомился с девушкой, попросил
позвонить Цитрусу, представиться корреспонденткой хорошего мужского журнала
и узнать адрес Га-рика. Потом они втроем надрались до беспамятства. А
девушка случайно оказалась удивительно похожа на Ирину. Вполне нормально,
что после такого веселья никто ничего не помнит.
Кто-нибудь другой на месте Цитруса обязательно подумал бы, с чего это
вдруг Карлу Майнхоффу так приспичило развлечься именно в такой компании?
Конечно, с Цитрусом они знакомы очень давно, но оба уже не молодые люди, и
сейчас отношения их носят чисто деловой характер. Что, Карлу Майнхоффу в
огромной Москве некуда больше пойти с красивой молодой блондинкой, кроме как
в гости к Авангарду Цитрусу?
Озадачивали и другие мелочи, например, куда девалась посуда после бурной
пьянки? Красивая блондинка оказалась такой доброй и сострадательной, что
вычистила дом одинокого писателя после утренней гульбы, чтобы он не
расстраивался, проснувшись в грязи? Но почему, перемыв посуду, она не
догадалась вытряхнуть окурки из пепельницы? И почему пьянка эта происходила
утром, а не вечером? И куда потом подевались дорогие гости? Тихонько ушли,
закрыв за собой дверь? Стало быть, они напились не так сильно, как он, и
были в состоянии соображать? Тогда почему бросили его в тяжелом
беспамятстве?
Но Цитрус не стал задавать себе этих глупых вопросов. Занудная вязкая
логика противоречивых мелочей злила, раздражала. Когда он вертелся перед
зеркалами в спальне наедине с самим собой, он рефлекторно выбирал наиболее
выигрышные позы и ракурсы. Любую ситуацию он старался повернуть таким боком,
чтобы выглядеть в ней как можно привлекательней, чтобы казаться самому себе
и окружающим человеком значительным, ярким, единственным и незаменимым. В
желании Карла Майнхоффа нагрянуть к нему домой с красивой блондинкой он не
усматривал ничего странного.
Беспокоило другое. Почему соврал Азамат, будто Карла еще нет в Москве?
Сначала Цитрус рассудил так: Азамат его кинул. И с этим надо что-то
делать. Нельзя позволить, чтобы об тебя вытирали ноги. Но, подумав еще
немного, рас-" судил иначе: хитрый кавказец ведет какую-то свою игру.
Возможно, он скрывает факт появления Карла в Москве не только от Цитруса, но
и от самого Подосинского.
Зачем? Ну, это и ежу понятно. Карл похитил профессора, который занимается
разработками сверхмощного биологического оружия. Азамат решил заполучить
этого профессора вместе с секретом смертоносных бактерий и не отдавать
Подосинскому такое ценное приобретение. Все просто и логично, как в крепком
американском боевике.
Теперь надо очень быстро и осторожно воспользоваться ситуацией, в обход
Азамата выйти, на Подосинского, сообщить ему о предательстве кавказца,
выступить в его глазах ценным и честным союзником.
Именно ради Геннадия Ильича Цитрус полгода назад свел довольно близкое
знакомство с противным кавказцем Азаматом. Он все ждал, что в один
прекрасный день ему представится счастливая возможность познакомиться с
Геннадием Ильичом, заинтересовать его своей яркой творческой
индивидуальностью, и тогда всесильный меценат вложит настоящие деньги в
рекламу его книг, пойдут миллионные тиражи, потом начнут снимать фильмы по
его романам, потом... О, потом будет еще много всего приятного и
интересного.
Не было рядом с ним никого, кто мог бы шепнуть на ухо: Гарик, ты уже
большой мальчик. Так не бывает в жизни, чтобы явился добрый сильный дядя и
купил для тебя настоящую, прочную, надежную славу, любовь многомиллионной
прихотливой публики.
Сейчас, сидя в своей маленькой прокуренной кухне, он пришел к простой и
радостной мысли, что настал наконец момент, когда можно выйти на
Подосинского.
Конечно, были среди многочисленных приятелей Цитруса люди, лично знакомые
с Геннадием Ильичом. Но шуточное ли дело - позвонить и попросить: слушай,
брат, сведи-ка меня с господином Подосинским, желательно прямо сегодня.
Лихорадочно листая свою записную книжку, перебирая в голове имена. Цитрус
остановил свой выбор на журналисте Петре Малькове.
Мальков был фигурой тихой, незаметной. Он сторонился скандалов, никогда
не стремился к популярности. Слово "журналист" было золотыми буквами
написано на его визитке, но журналистикой Петр Мальков никогда в жизни не
занимался.
Он делал деньги на том, что помогал различным коммерческим структурам
вклиниться в информационное пространство, посредничал в создании косвенной
рекламы, владел в совершенстве искусством знакомить бизнесменов с нужными
чиновниками, сводить, разводить, нейтрализовать, натравливать, мирить,
ссорить. Но сам не ссорился никогда ни с кем. Он умудрялся сохранять теплые
приятельские отношения даже с теми, кто серьезно пострадал в результате его
бурной посреднической деятельности.
Главной и единственной его страстью были деньги. Он успел заработать на
своей тихой беготне вполне приличный капиталец, но аппетиты продолжали
расти. Он ввязывался во все более
...Закладка в соц.сетях
