Жанр: Электронное издание
enemy
...рали хором,
стали дергать за одежду, один вцепился в Алисину сумку, другой ухватил
Максима за куртку.
- Шекель! Гив шекель!
Деннис оттолкнул арабчат, схватил за руки Максима и Алису и рванул
вперед. Им вслед неслись крики, улюлюканье, смех. И вдруг что-то больно
ударило Алису в спину. Боль чувствовалась даже сквозь теплую кожаную куртку
и толстый свитер.
- Пригнитесь! - крикнул Деннис. - Быстрее! Не оглядывайтесь!
Бежать по кривой, заставленной горшками, лотками и вешалками улочке было
трудно. Почти совсем стемнело. Сзади слышался мерный топот и уже не только
детские, но и взрослые мужские голоса. Судя по крикам, за ними бежало не
меньше десяти человек.
Алиса все-таки оглянулась. Их догоняла целая толпа подростков, еще один
камень ударил в спину. Они свернули за угол и оказались на точно такой же
улице. Ни одного полицейского, никаких туристов. И почти полная темнота.
Здесь почему-то не было электричества. Слабо мерцали огоньки свечей и
керосинок за окнами лавчонок, ярко, холодно светил месяц. Крики и топот
приближались.
- Мамочка, я боюсь, - крикнул Максим, - мама...
Кто-то схватил Алису за шиворот, у нее стали выдирать сумку, пытались
стянуть куртку, она почти ничего не видела в темноте.
- Максим, где ты? - она старалась перекричать множество голосов.
Толпа окружила их, превратилась в орущее многорукое чудовище, и нельзя
было понять, где Максим, где Деннис. Сумку с деньгами и документами давно
вырвали из рук, кто-то пытался разодрать "молнию" куртки. Алиса понимала,
что ее бьют, но боли не чувствовала. Она продолжала кричать, звать Максима,
закрывая лицо от ударов.
Вдруг совсем рядом кто-то страшно завизжал, потом - глухой удар о
булыжник. Опять визг и удар. Алиса наткнулась ногой на что-то мягкое. Потом
почувствовала, что ее перестали бить.
- Мама, я здесь!
Она кинулась на Максимкин крик, споткнулась, упала, но не на булыжник, а
на человека, который, скорчившись, лежал у ее ног, тут же вскочила,
разглядела в темноте силуэт сына.
- Где больно? Говори, где больно?! - Она стала быстро ощупывать его лицо,
плечи, заметила, что он стоит, вжавшись в стену.
- Нигде не больно. Одевайся! - Он держал в руках ее куртку и сумку.
Не успев удивиться, она стала машинально засовывать руки в рукава куртки.
В двух шагах от них быстро дергались, извивались четыре мужских силуэта.
Слышались страшные глухие удары. Один упал, трое продолжали драться. Мелькал
светлый свитер Денниса, в какой-то момент он оказался на земле, но тут же
поднялся.
Совсем близко раздались крики, топот. Еще одна толпа, человек десять,
выскочила из-за угла и подкатывала по узкой улице все ближе, словно жуткая
черная волна, которая все сейчас сметет на своем пути. Алиса обхватила
Максимку, закрыла его собой, они оба стояли, вжавшись в стену, и понимали,
что кричать, звать на помощь бесполезно.
И вдруг грянул выстрел. На мгновение повисла мертвая тишина, потом опять
крики и топот. Алиса крепко зажмурилась. Казалось, прошла целая вечность,
прежде чем она открыла глаза. Яркий свет фонарика ударил в лицо. Алиса
сначала ослепла, а потом поняла, что перед ней стоит израильский
полицейский.
- Что происходит? Кто стрелял? - спрашивал он по-английски. - Леди, с
вами все в порядке? Вы меня слышите?
Полицейских было всего четверо, но толпа исчезла, растворилась в темноте.
- На нас напали, - ответила она, едва шевеля губами.
- Зачем вы ходите в такое время по арабским кварталам?
- Мы заблудились.
Алиса заметила, что никто уже не лежит на земле.
Значит, успели встать и убежать? Но упало не меньше трех человек. Они
что, стали колотить друг друга?
В луче фонарика она увидела Денниса. Он разговаривал с другим
полицейским.
- Я не знаю, кто стрелял. Нас пытались ограбить. Вероятно, у кого-то было
оружие, - говорил он спокойно.
- Вам нужна медицинская помощь?
- Нет, спасибо.
- Вы хотите пройти в участок и написать заявление? У вас пропали деньги,
документы?
- Нет, - уверенно ответил Деннис, - все в порядке.
Полицейские проводили их до выхода из старого города, который оказался
совсем близко, через несколько улиц. Никаких вопросов им больше не задавали.
Когда они сели в такси, у Максимки началась истерика. Он дрожал,
захлебывался слезами и повторял:
- Я только дал монетку... Он был такой маленький, такой несчастный... Я
только дал ему монетку... - Все кончилось, малыш, не надо, успокойся, -
шептала Алиса и гладила его по голове.
- А мы все-таки поужинаем сегодня в ресторане, - подал голос Деннис с
переднего сиденья, - я голодный как волк.
- Как вы себя чувствуете? - спросила Алиса.
- Нормально. А вы?
- Вроде ничего.
- Деннис, почему вы не сказали, что знаете всякие восточные единоборства?
- всхлипнув, спросил Максим.
- Какие единоборства? Я разве похож на Брюса Ли?
- Нет. Но вы их так лихо раскидали, даже успели отнять мамину сумку и
куртку.
- Без куртки твоя мама замерзла бы и простудилась. А в сумке у нее
документы и деньги. - Деннис обернулся, протянул руку, легонько взъерошил
Максимке волосы. - Ты отлично держался. Кончай плакать.
В ярко освещенном холле гостиницы Алиса внимательно рассмотрела лицо
сына. Он был очень бледный, глаза красные от слез, но никаких ссадин, только
небольшая царапина на щеке. У Денниса она заметила кровоподтек на скуле.
Увидев собственное отражение в зеркале, слегка отшатнулась. Нет, ссадин не
оказалось, но лицо было каким-то чужим, бледным до синевы, волосы свисали
спутанными прядями, в глазах застыл панический ужас, губы стали белыми и
дрожали.
- Деннис, вы очень хотите в ресторан? - спросила она в лифте.
- Я хочу в ресторан! - заявил Максим. - Мы в последний раз ели на
бензоколонке по дороге, это было сто лет назад. У меня в животе бурчит.
- Да, нам всем надо поужинать, - энергично кивнул Деннис, - я; например,
ни за что не усну натощак.
Через полчаса они сидели в шумном мексиканском ресторане через квартал от
гостиницы. Там готовили не только кошерную еду, и можно было заказать
хороший кусок жареной свинины с острыми разноцветными соусами.
Максимка жмурился от удовольствия, уплетая сочное мясо, пахнущее живым
дымком, шафраном и тмином, хрустел жареной картошкой, прихлебывал томатный
сок, облизывался, как котенок. Щеки у него раскраснелись, а глаза уже начали
слипаться.
Он быстро оправился после шока, ему хотелось есть и спать. Он все еще был
возбужден, но уже не столько пережитым страхом, сколько подвигами Ден-ниса,
который на его глазах буквально раскидал озверевшую толпу арабских
подростков.
- Ох, как же вы дрались! Я такое только в кино видел! - говорил он с
набитым ртом. - Вы мне покажете пару приемов?
- Что ты мог видеть в темноте? - пожал плечами
Деннис и отправил в рот кусок перченого мяса. - Я просто здорово
разозлился, отбивался наугад, размахивал руками и ногами. Вряд ли это было
похоже на кино. Конечно, кое-какие приемы рукопашного боя я знаю. Я
увлекался карате и боксом, когда учился в университете. Но это было всего
лишь хобби, разрядка после занятий.
- Нет, - покачал головой Максим, - вы дрались профессионально.
- Спасибо, - засмеялся Деннис.
Алиса почти не прислушивалась к разговору. Она смотрела на сына и думала,
что одно из самых больших удовольствий - видеть, с каким аппетитом твой
ребенок ест, как ему вкусно, как у него розовеют щеки.
Если бы года три назад ей сказали, что она сможет так запросто - ну,
почти запросто - поехать с Максимкой зимой за границу, на море, кормить его
в дорогом ресторане, покупать ему хорошие кроссовки, джинсы, легкие теплые
куртки и сколько угодно фруктов... Если бы кто-нибудь пообещал ей такое
счастье всего лишь три года назад, она бы решила, что над ней издеваются...
- Мам, ты мне мороженое возьмешь? Мимо их стола проплыл поднос, на
котором возвышалось причудливое сооружение из разноцветного мороженого и
фруктов, увенчанное шапкой взбитых сливок в россыпи тертого шоколада.
- А влезет? - с сомнением спросила Алиса. - У тебя там место еще
осталось?
- На мороженое у меня всегда остается место.
"Неужели он тоже помнит, как просил сладенького, а я ничего не могла ему
предложить, кроме куска хлеба, намазанного маргарином и посыпанного сахаром?
подумала Алиса, подзывая официанта, чтобы заказать мороженое. - Нет, мы не
голодали. Но все время были на грани. Я не могла найти постоянную приличную
работу, каждая копейка была на счету. Стограммовую шоколадку я растягивала
на несколько дней, долька утром, долька перед сном. Картошка с луком, но
вареная, а не жареная. Меньше масла уходит. Гречка, геркулес... Конечно, мы
не голодали..."
- Сколько шариков мороженого вам положить? Есть киви, ананас, персик...
Вам сливки посыпать шоколадом или толчеными орехами?
- Два шарика, киви и персик. А сверху орехи, - ответил Максим официанту
после долгих серьезных раздумий.
"Нет, он уже не помнит. Просто ребенок любит покушать. Получает
удовольствие от еды. Мы же с ним не блокаду пережили, в самом деле! Ну
иногда сидели на одной картошке и макаронах. Многие так живут. Я бы вообще
не думала об этом, но первые семь лет жизни Максимке все время хотелось
кушать. А я не могла его накормить вкусно, от пуза, хотя бы раз в неделю, не
картошкой и макаронами, а хорошим мясом, курочкой, фруктами. Только когда
был грудной, он наедался. Слава богу, молока у меня хватало... Да что я, в
самом деле? Нас чуть не убили всего пару часов назад, а я вспоминаю эту
несчастную картошку с макаронами и не могу просто радоваться, что все
хорошо... Не могу. Потому что где-то в подсознании застряла занозой
совершенно идиотская, абсурдная мыслишка: а вдруг то, что произошло в
арабском квартале, как-то связано с Карлом? Вдруг он выследил нас, и это
была не просто случайная попытка ограбления, а первая его атака? Правда,
абсурд... Зачем ему это? Он тесно связан с исламистами, с какими-то очень
страшными арабскими группировками. Я читала в газете... Ну и что? Разве нас
с Максимкой это касается? Мы живем себе тихо, у нас свои проблемы, свои
радости.
Я не знаю никакого Карла Майнхоффа".
Глава 20
Москва, сентябрь 1983 года
- Воротынцева, к проректору.
Завуч по воспитательной работе Галина Владимировна стояла в дверях
аудитории, чуть склонив голову в пышных пергидрольных кудрях, уперев руки в
широкие, обтянутые черной трикотажной юбкой бока. Взгляд ее не предвещал
ничего хорошего.
- В чем дело, Галина Владимировна? - раздраженно спросил профессор
искусствоведения, пожилой, маленький, как подросток, с аккуратной
угольно-черной бородкой. - Неужели нельзя было подождать до конца лекции?
- Простите, Иван Геннадьевич, нельзя. Мне сказали, срочно. Воротынцева,
давай быстрей, не копайся.
Аудитория молчала, провожая Алису сочувственными и любопытными взглядами.
- Что случилось? - тихо спросила она в пустом коридоре.
- Не знаю, не знаю, - завуч покачала головой и поджала губы.
- Галина Владимировна, ну пожалуйста, вы ведь знаете.
Они спускались по лестнице на третий этаж. Маленькая, круглая Галина шла
впереди, нервно цокала высоченными каблуками. Вдруг остановилась и,
развернувшись всем корпусом к Алисе, Произнесла страшным шепотом:
- Телега на тебя пришла.
- Какая телега? Откуда?
- Ну ты дурочку-то не валяй, - Галина прищурилась, - у тебя что, совсем
мозги съехали?
- О чем вы? Я не понимаю...
- Как к иностранцу ночами в номер бегать - это она понимает, - быстро,
одними губами пробормотала Галина. - Как кубинца до полусмерти избить - это
она понимает. О господи, и откуда у тебя столько сил? В чем душа держится?
Ты боксом, что ли, занимаешься? - Галина развернулась и быстро зацокала
дальше вниз по лестнице.
- Каким боксом? Вы что... - прошептала ей в затылок Алиса.
- Моли бога, чтобы из института не вылететь. Это ж "Спутник",
международный лагерь, там стукач на стукаче... Тьфу, никаких нервов на вас
не хватит. И не вздумай... - она запнулась и сделала страшные глаза.
Они уже подошли к кабинету. В маленьком темном предбаннике между дверьми,
обитыми мягким дерматином, Алиса зажмурилась на секунду. Что за бред?
Оказывается, она до полусмерти избила Фиделя... Смех, да и только. Ну какой
идиот это выдумал?
Она тряхнула волосами, прогоняя панический детский страх. Она не
школьница. Ей двадцать лет. Они не имеют права лезть в ее личную жизнь.
- Заходи, заходи, Воротынцева.
Проректор был солидным, седовласым, с полным гладким лицом. Маленькие
зеленоватые глаза глядели на Алису чуть исподлобья. Посверкивали очки в
тонкой серебряной оправе, холеные пальцы вертели ручку "Паркер". Проректор
слыл демократом, запросто общался со студентами, знал поименно почти всех
старшекурсников.
Алиса стояла на ковре посреди просторного кабинета. У нее за спиной
маячила кругленькая, испуганная Галина Владимировна. В глубине, в огромном
кожаном кресле у журнального столика, сидел еще один человек. Алиса никогда
прежде не видела его, а если бы и видела - ни за что не запомнила. Не
человек, а серое, расплывчатое пятно. Костюм стального цвета, редкие
бесцветные прилизанные волосы. Никакое лицо. Совсем никакое. Только в
тусклых маленьких глазках было нечто необычное. Взгляд ледяной и
пристальный. Когда на тебя так смотрят, через минуту начинают ныть зубы.
В кабинете повисла тишина. Чтобы немного успокоиться, Алиса стала
разглядывать сувениры на полке стенного шкафа. Новенькая строительная каска.
Сахарная голова - конус, обклеенный яркой бумагой с надписью "Бабаевский
сахарорафинадный завод". Огромный окаменевший каравай, обвитый вышитым
полотенцем с витиеватыми буквами "Хай живе...". Бронзовый бюстик Ленина.
Чуть запыленный макет Московского Дворца молодежи.
Пауза затянулась. Никто не предлагал сесть ни Алисе, ни завучу. Наконец
Галина Владимировна не выдержала и равнодушным голосом спросила:
- Александр Иванович, мне уйти или остаться?
- Идите, - проректор едва заметно кивнул. Когда мягкая дверь за Галиной
закрылась, Алисе стало совсем уж зябко и одиноко.
- Ну что, Воротынцева, - с тяжелым вздохом произнес проректор, - что
скажешь?
- О чем именно, Александр Иванович? - услышала Алиса свой бодрый голос.
- О чем? О твоем моральном облике, комсомолка Воротынцева. Тебе как
лауреату конкурса было оказано высокое доверие. Ты получила путевку в
международный лагерь, где отдыхает молодежь не только из социалистических
стран, но и из стран капитализма. Ты представляла там не только наш
институт, но и весь московский комсомол.
"Он совсем сбрендил, - с тоской подумала Алиса, - он никогда раньше так
не разговаривал".
- Твою кандидатуру утверждал комитет комсомола института. Отличница,
дисциплинированная, способная девушка. Ты опозорила всех, Воротынцева. И
своих товарищей, и свой институт. - Он сделал небольшую паузу, набрал полную
грудь воздуха и громко произнес:
- И свою страну!
- Чем? - тихо спросила Алиса. - Чем я опозорила свою страну?
- Ну не надо мне здесь изображать невинность, не надо! Какой позор, - он
выразительно покачал головой, - пятно на весь институт!
"Он играет, - думала Алиса. - Он произносит заранее придуманный и
заученный текст. Вполне добросовестно, но без вдохновения, даже с некоторой
брезгливостью. Интересно, в чем же дело? Ведь не передо мной он так
выпендривается..."
Серый человек в углу не произносил ни слова и не спускал с нее глаз.
Алисе было противно оттого, что она до дрожи в коленках боится этого серого,
но куда противней было наблюдать, как боится его солидный, важный пожилой
проректор.
- Ну, что ты молчишь? - Александр Иванович вздохнул, перевел дух. - Скажи
что-нибудь. Не стой, как соляной столб.
- Александр Иванович, - проговорила она медленно, спокойно и опять не
узнала собственного голоса, - я стою как столб потому, что вы не предлагаете
мне сесть.
- Садись, - буркнул проректор, дернув головой.
- Спасибо.
Алиса села и уставилась на серого. Пусть видит, что она его не боится.
- Сигнал о твоем безобразном поведении, Воротынцева, поступил даже не в
институт, а в райком партии. Это значит, что я обязан принять самые
решительные меры и отчитаться перед бюро райкома. Мне придется поставить
вопрос перед комитетом комсомола и перед партбюро о твоем пребывании в
институте и в комсомоле. Ты хоть понимаешь, что это значит? Четвертый курс,
отличница... Так и будешь молчать? Давай выкладывай, как было дело.
Теперь его голос звучал почти тепло, даже сочувственно.
- Я не знаю, Александр Иванович, что мне говорить. В чем конкретно меня
обвиняют?
- В аморальном поведении! В том, что ты ночевала в номере гражданина ГДР,
аспиранта Института международных отношений! - теперь проректор почему-то
закричал, да так, что даже покраснел от натуги. - Ну? Было такое? Отвечай!
- Было, - спокойно кивнула Алиса, - но мне кажется, это касается только
меня и гражданина ГДР. А больше никого.
- Нет, милая моя! Ты ошибаешься! Это касается всех! И вообще, что за тон?
Ты охолонись, охолонись, Воротынцева. Мы здесь не в бирюльки играем. Мало
того, что ты в открытую спала с иностранцем, ты еще, - он смущенно
откашлялся, - ты устроила безобразную драку с другим иностранцем, с
гражданином Республики Куба, и нанесла ему тяжкие телесные повреждения.
Проректор перевел дух, откинулся на спинку вертящегося кресла. Алисе даже
стало его жалко. Стыдно ему было, бедному, особенно стыдно произносить
второе, ну совсем уж абсурдное обвинение.
- Александр Иванович, я не умею драться. Я никому не наносила тяжких
телесных повреждений.
- Врач в медпункте подтвердил, что кубинского студента избили, - устало
сообщил проректор, - и, по словам кубинца, это сделала ты, Алиса. Ты можешь
внятно отвечать на вопросы?
- Могу.
- Какие отношения были у тебя с гражданином ГДР Карлом Майнхоффом?
- Ну, если я ночевала в его номере, то, вероятно, самые нежные, - сквозь
зубы произнесла Алиса.
- Та-ак. Значит, ты не отрицаешь... Ну а кубинец?
"Что-то здесь не то. Мы ведь говорили потом с Фиделем, он попросил
прощения и умолял, чтобы я никому не рассказывала. Я обещала. Что-то не то.
Ни один нормальный мужчина не станет жаловаться, что его избила женщина.
Фидель, конечно, не совсем нормальный, но не мог он... Это похоже на
провокацию, грубую наглую провокацию".
- О каком кубинце вы говорите, Александр Иванович? Как его имя? В лагере
было мнoгo студентов с Кубы.
Проректор стал нервно перебирать бумаги на столе, нашел какой-то
листочек, пробежал его глазами.
- Фидель Диего Луис Кольвадорес, - прочитал он медленно, с листа, студент
Харьковского сельскохозяйственного института.
- Фидель был моим соседом по столу. С ним, действительно случилась
неприятность. К пляжу надо было спускаться по крутой каменистой тропинке. Он
поскользнулся и упал на камни. Он правда здорово расшибся.
По лицу проректора стало видно, как он устал.
В коридоре задребезжал звонок. Кончилась лекция.
- Ладно, Воротынцева, - он покосился на серого, но тот так и сидел с
непроницаемой физиономией, - перенесем разговор на среду. К четырем часам ты
должна явиться на партбюро.
Алиса шла из института, не чувствуя ничего, кроме смертельной усталости и
головной боли. Она решила, что в среду, перед тем как идти на это чертово
партбюро, надо наглотаться каких-нибудь успокоительных таблеток, оглохнуть,
отупеть и не слушать всей пакости, которую на нее станут выливать взрослые,
разумные и, в общем, не злые люди. Ей предстоят еще две публичные порки, и
надо как-то выдержать.
Она не собиралась продумывать линию поведения. Какая тут может быть
линия? Каяться публично, мол, простите, дяденьки-тетеньки, я плохая девочка,
больше не буду? Или оправдываться, доказывать им то, что они сами прекрасно
понимают?
Алиса шла очень медленно, уставившись себе под ноги, и не замечала, что
по тихому переулку в нескольких метрах от нее медленно едет черная "Волга".
Переулок уперся в широкий шумный проспект. "Волга" притормозила, преграждая
ей путь.
- Алиса Юрьевна, сядьте, пожалуйста, в машину. Серый молчун смотрел на
нее своими тусклыми глазами и держал открытой заднюю дверцу. Впереди был
тупой затылок безмолвного шофера. Ей захотелось рвануть вперед, через
проспект, заорать "Помогите!", но она застыла как вкопанная.
- Мне надо с вами поговорить, Алиса Юрьевна. Садитесь.
- Зачем? - Она попятилась назад, чувствуя жуткую, тошнотворную слабость.
Дрожали коленки, кружилась голова. Одно дело - читать самиздат, слушать
Галича, браво рассказывать анекдоты про КГБ в институтской курилке, и совсем
другое, когда возле тебя останавливается черная "Волга".
- Чего вы так испугались? Мы просто подвезем вас домой и побеседуем по
дороге.
Серый говорил вполне миролюбиво, правда, это плохо у него получалось. С
таким лицом, с такими глазами хоть романсы пой, все равно останешься
чудовищем.
"Будь что будет, - подумала Алиса, - если уж они взялись за меня, теперь
не отвяжутся. Ведь не в застенки Лубянки меня повезут..."
- Вы представьтесь хотя бы, - бодро сказала она, - удостоверение
покажите!
- Пожалуйста, - он сунул ей в лицо красную книжечку.
"Комитет государственной безопасности. Харитонов Валерий Павлович...
Майор..." - прочитала Алиса.
- Алиса Юрьевна, вам был неприятен сегодняшний разговор у проректора?
тихо спросил Харитонов, когда "Волга" тронулась.
- А вам он понравился? - Она вытащила из сумки сигареты и закурила,
пытаясь унять нервную дрожь.
- Вы, надеюсь, понимаете, что разговор на партбюро будет еще неприятней,
продолжал Харитонов, проигнорировав ее реплику, - а потом комитет комсомола.
А дальше - отчисление из института. Вы хотите этого?
- Мечтаю! - фыркнула Алиса.
- Не надо иронизировать. Вы этого не хотите и боитесь. Но все зависит от
вас.
- Ничего от меня не зависит. Ничего. Если вы добиваетесь, чтобы я
стучала, так лучше сразу остановите машину. Пусть меня вышибут из института.
Разумеется, я боюсь этого, но не настолько, чтобы стучать. Вы не по адресу
обратились, товарищ майор. Или мне следует называть вас "гражданин
начальник"?
- Перестаньте, - поморщился Харитонов, - охотно верю, что вы девушка
мужественная, справитесь, переживете все грядущие неприятности. И будете
чувствовать себя героиней. Это вас утешит отчасти, на некоторое время. В
конце концов, высшее образование не главное, в нашей стране безработицы нет.
- Простите, можно короче? Я вам сказала, стучать не буду. Ничего
подписывать не буду.
- Не надо меня торопить, Алиса Юрьевна. Я прежде всего хочу, чтобы вы
ясно представляли ситуацию.
- Какую ситуацию? Да, я спала с иностранцем. Ну и что? В Москве и во всех
больших городах полно иностранцев. А люди, как известно, делятся на мужчин и
женщин, независимо от гражданства и национальности. Между мужчинами и
женщинами иногда случается, что они спят друг с другом. Ни в одном уголовном
законодательстве не сказано, что интимные отношения с гражданином другой
страны преследуются по закону.
- А кто вам сказал, что вы подвергаетесь уголовному преследованию? Вас
пока только судит общественность, речь идет о вашем моральном облике. Хотя у
нас есть возможность привлечь вас и к уголовной ответственности за нанесение
телесных повреждений. Кубинский студент был жестоко избит, он вовсе не
поскользнулся. Имеются свидетели, есть его показания.
- Ну вы же взрослый человек! - усмехнулась Алиса. - Это смешно. Он выше
меня на голову и тяжелее в два раза.
- Такая хрупкая девушка, как вы, может быть очень сильной. Допустим, вы
его не били. Тогда кто?
- О господи! Да никто его не бил.
- Алиса Юрьевна, - он тяжело вздохнул и тоже закурил, - вы любите своего
отца?
- При чем здесь мой отец?
- Он болен и вряд ли выдержит судебный процесс, а тем более - зону.
Пожилой, спившийся человек, больное сердце...
- Какой процесс?! Какая зона?
- Тише, не надо так кричать, - поморщился майор, - против вашего отца
может быть возбуждено уголовное дело. Он оперировал в нетрезвом состоянии,
тем самым подвергая опасности здоровье и жизнь своих пациентов. Больные
умирали у него на столе либо после неудачных операций.
- Не все зависит от хирурга. Даже у самых лучших, у самых опытных
случаются неудачи, есть безнадежные больные. Отец никогда не оперировал
пьяным.
- При желании можно доказать обратное.
- Он никогда не оперировал пьяным! Никогда!
- Не нервничайте так, Алиса Юрьевна. У вас руки дрожат и пепел падает.
Мне нужно, чтобы вы подробно рассказали, каков характер ваших отношений с
гражданином ГДР Карлом Майнхоффом.
- Я уже ответила на этот вопрос в кабинете проректора.
- Я хочу услышать более подробный ответ.
- Не лучше ли просто посмотреть порнуху? У вас ведь наверняка есть
видюшники в департаменте.
Повисла пауза. Серый глядел ей в глаза не моргая. Она выдержала взгляд,
хотя сердце при этом колотилось как сумасшедшее. Она отлично понимала, что
играет с огнем.
- Не надо мне хамить, Алиса Юрьевна, - процедил он сквозь зубы, - я имею
в виду не интимные подробности вашей связи. Меня интересует, сколько раз вы
встречались с Майнхоффом в Москве, после возвращения из лагеря, о чем
разговаривали, знакомил ли он вас с какими-либо людьми. Вот это меня
интересу
...Закладка в соц.сетях
