Жанр: Любовные романы
Ночной поезд
...хитрость не раскроют.
— Думаю, мы будем в достаточной безопасности до тех пор, пока сможем
сохранить ее в тайне. Если мы сообщим пациентам, что они заболели тифом и
инъекция представляет собой лишь протеиновую терапию, то у них не будет
информации, которая сможет пригодиться тем, кто что-то заподозрит. Например,
Дитер Шмидт. Все его пытки не заставят этих пациентов сказать что-либо,
кроме того, что они однажды болели тифом и им помогла инъекция протеина. К
тому же с какой стати Дитер начнет спрашивать? Ведь кругом будет достаточное
количество настоящих больных тифом, так что наша вакцина плавно впишется в
ситуацию.
Оба подошли к двери кабинета и остановились. Мария огляделась и тихо
сказала:
— Завтра, когда начнем обход, надо будет сделать инъекцию вакцины
любому, кто неизлечимо болен. В больнице пять человек умирают от рака, а еще
три лежат дома и умрут в течение месяца.
Шукальский кивнул.
— Согласен. Хорошо бы получить при этом положительный результат анализа
Вейля-Феликса. Я хочу, чтобы все выглядело так, будто причина большинства
смертных исходов — тиф. Чем больше людей мы
заразим
, тем быстрее немцы
объявят этот район зоной эпидемии.
По иронии судьбы, одну стену кабинета Дитера Шмидта украшала роспись побед
Польши с портретом маршала Пилсудского, героя Польши, воевавшего с
большевиками. Огромный красный нацистский флаг со свастикой выше
человеческого роста закрывал большую часть портрета, но по краям все еще
можно было разглядеть описание прежних успехов Польши.
Гауптштурмфюрер сидел за столом, держа в руке чашку с остывающим кофе, и
дочитывал последний из утренних рапортов. Он не смог добыть ничего нового о
тайном Сопротивлении. Совсем ничего. Даже его секретные агенты, многих из
которых он внедрил в разные учреждения Зофии, не могли напасть на след
Сопротивления.
Эти люди хитры, — с презрением подумал он. — Но я хитрее. Их дни
сочтены
. Он издал короткий, самодовольный смешок, который походил на лай.
Досаду Дитера вызывала еще одна неприятность — каждый день поступали доклады
о вероятных заболеваниях тифом. Но число заболеваний пока не достигло такого
количества, чтобы вызвать беспокойство. Но все же от тифа умер хозяин фермы
Вилков, затем молодой эсэсовец из ваффен-СС, приехавший сюда в увольнение.
Дитер Шмидт решил предупредить Шукальского, что если болезнь примет
угрожающие размеры, то его призовут к ответственности. Затем он положил
рапорты в нижний ящик стола и убрал чашку и блюдце.
Вот так ему нравилось — когда стол чист, на нем стоит лишь лампа, телефон,
экземпляр
Майн Кампф
и
Люгер Р.08
. Именно таким он однажды увидел стол
Гиммлера и считал, что так этот предмет мебели смотрится здорово. Как-никак
человек, кому нечего скрывать, оставляет все на столе, его дела у всех на
виду. Но когда стол чист, его дела скрыты, он хранит тайны и поэтому
обладает властью.
Шмидт также задумал приподнять этот стол, всего на дюйм-два, и стул тоже,
так что хотя посетитель не замечал, что комендант смотрит сверху вниз из-за
стола, как высоко восседающий судья, психологический эффект получался тот
же. А Дитер Шмидт любил пользоваться тонкими психологическими хитростями,
чтобы придать больше веса своей персоне, например, с помощью пятен крови на
паркете перед столом.
В дверь осторожно постучали, и вошел адъютант в униформе, щелкнул каблуками
и выбросил руку в партийном салюте. Он сообщил своему шефу, что в этот час
ему велено напомнить гаупт-штурмфюреру о посетителе, ожидавшем в передней.
Шмидт посмотрел на часы и кивнул в знак одобрения. Адъютант был феноменально
пунктуален. И у него была безупречная память. Шмидт отметил про себя, что
того следует наградить. Посетителем был пожилой мужчина, который пришел в
нацистский штаб три часа назад с каким-то прошением. Адъютанту велели
заставить ждать посетителя три часа и время от времени сообщать тому, что
комендант примет его в любую минуту.
Шмидт был твердо уверен, что время является его самым ценным оружием. В
штабе гестапо в Берлине он узнал, что самый коварный и эффективный
инструмент, который можно применить в отношении упрямого
заключенного, — заставить того ждать мучительно долго.
Шмидт никогда не приглашал сразу в кабинет тех, кого вызывали на допрос. Он
заставлял людей сидеть в прихожей, ждать и гадать, причем им твердили, что
их вот-вот примут. Он обнаружил, что если мариновать тех некоторое время и
дать им помучиться сомнениями и тревогами, то они доходят до нужной
кондиции.
— Я приму его сейчас, спасибо.
Высохший старик с прядью седых волос вошел шаркающей походкой вместе с
адъютантом и робко приблизился к столу. Когда он опустил глаза и заметил
пятна крови на полу, у него округлились глаза.
Сначала Шмидт не смотрел на посетителя и, казалось, тщательно изучал свои
хорошо ухоженные ногти.
Затем он оглядел манжеты своей униформы; если бы те хоть чуть потрепались,
он заказал бы новую униформу. Когда прошло достаточно времени, он поднял
глаза на поляка.
— Что вы хотите? — спокойно спросил он на немецком. Шмидт удивился
и оказался недоволен тем, что ответ последовал на столь же естественном и
четком немецком. Он старался прибегать к еще одному тактическому приему —
заставлять жертву спотыкаться и заикаться на языке, с которым тот был не
очень знаком. Но этот хитрый старый поляк говорил на немецком, как на
родном.
— Я пришел просить разрешения, герр гауптман, на поездку...
— Герр гауптштурмфюрер, — поправил Дитер таившим угрозу тоном.
— Да, герр гауптштурмфюрер. Я пришел просить разрешение на поездку в
Варшаву в следующем месяце.
— С какой целью?
Фетровая шляпа в руках старика, которая три часа назад выглядела прилично,
сейчас превратилась в берет. Шишковатые пальцы с коричневыми пятнами мяли
фетр, словно это было тесто.
— Мне предстоит получить награду...
— За научную работу!
— Да, да, герр гауптштурмфюрер! — Он достал из кармана потрепанный
конверт и аккуратно положил его на стол.
Дитер Шмидт холодно посмотрел на него. Старик тут же подошел, открыл конверт
и разложил на столе несколько открыток и дипломов.
— Я профессор Корзонковский, — быстро заговорил он. — Я
раньше преподавал химию в гимназии, и в следующем месяце мне в Варшаве
должны вручить награду. Я бы хотел попросить у вас разрешение на поездку.
— Награда?
— За отличное преподавание. — Профессор покраснел. — Многие
из моих учеников добились успеха, став докторами, профессорами, инженерами
и... ну... — Он раскраснелся еще больше. — Академическое
сообщество хотело бы оказать мне честь в Варшаве. Ради этого я работаю всю
свою жизнь, ради такого достижения. Наконец-то я получил признание... —
Голос Корзонковского осекся под взглядом холодных глаз Шмидта.
— Понимаю. — Шмидт ритмично барабанил пальцами по столу, не
спуская пристального взгляда со старика. В это мгновение он напоминал
стального робота, производившего расчеты в уме. Наконец он сказал: — Не вижу
препятствий для вашей поездки. Вас будут поздравлять.
Плечи Корзонковского опустились, будто из него вышел весь воздух.
— Спасибо, герр гауптштурмфюрер, — выдохнул он.
— Вы прожили весьма плодотворную жизнь. Я дам вам разрешение на
поездку. — Шмидт встал, продолжая смотреть на старика без тени улыбки
на лице. — Такое следует отметить. Вы очень одаренный человек,
передающий знания, чтобы принести пользу вашей стране. Это действительно
заслуживает награды. — Рука Шмидта опустилась на верхний ящик и чуть
выдвинула его. — Скажите мне, профессор, вы любите шоколад?
Старик очень удивился, он совсем растерялся.
— Как вы сказали? Да-да, я люблю шоколад.
— Его ведь так трудно достать, правда? Хотите плитку? — Рука
Шмидта достала картонную коробку, обернутую яркой бумагой. — Он из
Голландии. Молочный шоколад с миндалем.
Лицо старика расплылось в улыбке.
— Как вы любезны, герр гауптштурмфюрер!
— А теперь закройте глаза и откройте рот. Вы скажете, понравился ли вам
шоколад.
Старый профессор стоял перед комендантом гестапо, опустив руки по швам, и
открыл рот, как птенец, которому в клюв вот-вот положат червяка. Дитер Шмидт
спокойно взял
Люгер Р.08
, направил дуло в рот старика и вышиб тому мозги.
Она застала Шукальского сидящим за столом, он держал в руке лист бумаги.
— Мария, у нас плохие новости. Два дня назад доктора Заянчковского
забрали в гестапо.
— Не может быть! — Она опустилась на стул с бамбуковой спинкой и
сложила руки на коленях. В резком послеполуденном свете она заметила, что Ян
выглядел старше своих тридцати лет.
— Они увезли его ночью, — сказал он, — и члены его семьи с
тех пор ничего не слышали о нем. Да они и не надеются услышать.
Пожилой человек, непритязательный и скромный в жизни, Людвиг Заянчковский
жил в маленькой деревушке почти у самой развилки рек Висла и Сан. Он отвечал
за разрозненные деревни в долине Вислы и выполнял свой долг с любовью
профессионала почти тридцать лет. Теперь он находился в руках гестапо.
— Но почему? — Мария знала доктора Заянчковского как коллегу по
профессии; она не раз работала с ним в хирургическом отделении и в его
районе.
— Почему? — переспросил Шукальский. — В гестапо утверждают,
что он пытался собрать и распространить информацию о концентрационных
лагерях.
— Ян, он занимался этим?
— Не знаю. Людвиг всегда говорил откровенно. Думаю, что если он узнал
об Аушвице и Треблинке, то поднял шум. Бедный старый глупец!
— И что теперь?
— Не знаю. Человек, принесший мне это известие, говорит, будто слышал,
как гестаповец сказал Людвигу, что если его так интересуют концентрационные
лагеря, то у него появится возможность отправиться туда и самому все
увидеть.
— О боже мой...
— Полагаю, вы слышали о старом профессоре Корзонковском. Он когда-то
преподавал химию в гимназии. Видно, он вчера отправился к Шмидту с просьбой
разрешить ему съездить в Варшаву.
— И?
— Он не вернулся.
— Ян! Такое впечатление, будто Дитер Шмидт подталкивает нас к
восстанию, чтобы у него был повод уничтожить всех.
Шукальский угрюмо покачал головой.
— Ян, и еще одно. Как раз этого я не понимаю. Дитер Шмидт ненавидит вас
больше, чем всех других, но не трогает. Почему он не арестовал вас, не
унизил, не казнил? Вы же знаете, как ему того хотелось бы.
— Думаю, это объясняется тем, что я ему нужен. — У Шукальского
вырвался сухой смешок. — Это довольно интересный парадокс. Он жаждет
устранить меня, и тем не менее я ему здесь нужен.
— Как это понять?
— Все просто: я тот врач, который всегда под рукой. Возможно, Шмидт
животное, но он не так глуп, чтобы лишить себя и свою маленькую армию
медицинской помощи. Во всей округе, Мария, мы с вами представляем
единственную доступную медицинскую помощь, если не считать военных врачей.
— Значит, он не представляет для вас угрозы.
— К сожалению, это не так. Если воспользоваться уродливым мышлением
Шмидта, то можно сказать, что я та собака, которая сторожит двор. Быть
может, жалкая и нелюбимая собака, но такая, от которой домочадцы по крайней
мере могут чувствовать себя в безопасности. Однако, — Шукальский поднял
один палец, — стоит лишь раз укусить хозяина, как тот тут же избавится
от нее. Кажется, Шмидт даже надеется, что я однажды совершу оплошность и
тогда он сможет затянуть на моей шее петлю. Рядом со мной будут стоять моя
жена и сын.
Мария вздрогнула и, к удивлению Яна, взяла его руку и посмотрела ему прямо в
глаза.
— Все это какой-то кошмар, — тихо сказала она. — И нет
возможности остановить его.
— Согласен, но есть способ облегчить нашу участь, и как раз этим мы и
займемся. Распространим эпидемию. Однако сейчас нам придется
довольствоваться другим.
— Что это?
— Надо прикрыть территорию Заянчковского. Это большой край, где
разрозненно живут много людей, в горах и у гор имеются обжитые места. Им
потребуется медицинский уход.
— Ян, нам не удастся охватить всю территорию.
— Надо будет попробовать. И в то же время применить протеиновую
терапию.
Она приподняла брови.
— Вы хотите распространить эпидемию так далеко? Шукальский криво
усмехнулся.
— А почему бы и нет? Вполне разумно допустить, что болезнь дойдет и до
тех мест. По-моему, чем шире территория карантина, тем лучше.
— Конечно, вы правы. Теперь самый раз заняться этим, пока зима еще в
разгаре. Чиновники, отвечающие за общественное здравоохранение, поверят нам
еще больше, если мы распространим эпидемию зимой, когда заразные болезни
путешествуют быстрее всего.
— Хотелось бы думать, что нам удастся извлечь пользу из ареста доктора
Заянчковского. Если бы его не забрали, нам не подвернулась бы возможность
расширить масштабы эпидемии. Теперь же мы именно так и поступим. Легче
перенести его арест, если думать, что он помог осуществить наш план.
Оба какое-то время сидели молча, наблюдая за частичками пыли, которые
плавали в проникавших через окно золотистых лучах солнца, и позволили себе
такую роскошь, как держаться за руки. Вдруг Ян отпустил ее руку и нарушил
молчание.
— Мне придется идти, — мрачно сказал он. — Надо посетить
территорию Заянчковского и сделать все, что я смогу.
Мария уставилась на него своими большими ледяными глазами, уже догадываясь,
что он скажет дальше.
— Зофия и больница останутся на вашем попечении, пока я буду
отсутствовать. Может быть, два-три дня, самое большое неделю. Тем временем я
сделаю инъекции по возможности большему количеству людей. Затем через семь
или десять дней вернусь туда и возьму пробы крови для анализа Вейля-Феликса.
Занимаясь этим, я сделаю еще ряд инъекций вакцины. При таких темпах, думаю,
к концу месяца у нас будет около тысячи подтвержденных случаев заболевания
тифом.
— Это очень рискованная операция, Ян, вы понимаете?
— Конечно, — тихо произнес он.
Гауптштурмфюрер СС Дитер Шмидт гордо ехал по Зофии, расположившись на заднем
сиденье
мерседеса
с открытым верхом. Мало кто знал, что он родился в
бедной семье из Мюнхена. Как это ни смешно, он был сыном мясника.
Воспитанный в католической вере, Шмидт с радостью отказался от идеалов
детских лет, когда его призвали на военную службу. После назначения в СС он
легко принял новое учение рейхсфюрера Гиммлера. Хотя Дитер Шмидт мог
проследить свою родословную до требуемого 1750 года и доказать, что в
расовом отношении он чистый немец, тем не менее этот эсэсовец стыдился
своего происхождения.
Он любил кататься в элегантной штабной машине. Пока она в сопровождении двух
мотоциклистов ехала по извилистым улицам, Дитер Шмидт был глубоко
удовлетворен своим внешним видом и реакцией пешеходов, которые
останавливались и смотрели, как мимо них проезжает хозяин.
— Остановите вон там, — резко приказал он шоферу, указывая стеком
в сторону костела. — Я уже давно не наносил визита святому отцу.
Шофер расплылся в улыбке и остановил машину у ступенек костела Святого
Амброжа. Шмидт поднялся по ступенькам и подождал наверху, пока два капрала,
сопровождавшие его машину на мотоциклах, откроют перед ним дверь. Не снимая
фуражки, он вошел. Только два крестьянина молились, стоя на коленях, церковь
казалась большой, гулкой и покинутой. Шмидт оглядел символы, которые стал
презирать: ритуальные предметы церковной службы, четки, святые дары. Этот
костел отдавал католическим поповством. Он напоминал ему о страхах перед
исповедью, проклятиях проповедника с кафедры, священников в рясах и всесилии
церкви. Он терпел присутствие в Зофии костела и священников исключительно по
одной причине: они помогали держать людей в рабском подчинении и невежестве.
Через некоторое время под сводчатым проходом показалась черная фигура отца
Вайды. Короткий и плотный, Дитер Шмидт не выносил огромного и мускулистого
священника.
— Добрый день, герр гауптштурмфюрер, — поздоровался отец Вайда на
отличном немецком. — Чему обязан такой чести?
Дитер Шмидт ненавидел священника почти так же, как и Яна Шукальского. Этот
человек был скользким. Несмотря на все свое католическое невежество, он не
был лишен хитрости.
— Я давно не навещал вас, Вайда, и подумал, что это обстоятельство
могло вызвать у вас беспокойство.
— Я действительно беспокоюсь за вас, герр гауптштурмфюрер. Я беспокоюсь
о вашей душе. Вы пришли исповедаться?
Брови Шмидта взмыли вверх, и зазубренный шрам на его щеке на мгновение
вспыхнул. Дай он волю своему гневу, и священник будет праздновать победу, но
Шмидту было нелегко сдержаться.
— Вы, священники, все время любите говорить покровительственным
тоном, — спокойно ответил он. — Почему вы всегда думаете о
человеке с самой худшей стороны? Почему вы смотрите на человека и думаете,
что он грешен? Разве не по-христиански считать, что он соткан только из
добра? Вайда, вы должны больше верить человечеству.
Дитер прошел мимо священника и неторопливо направился к центральному проходу
нефа. Топот его сапог, изредка сопровождаемый постукиванием стека по бедру,
глухо отдавался на каменном полу. Подойдя к алтарю, он повернулся к Вайде.
Священник наконец отреагировал едва заметной улыбкой.
— Нам просто известны слабости человека. Как и то обстоятельство, что
никто не безгрешен, герр гауптштурмфюрер, нам всем предстоит дать ответ
высшей силе.
Губа Шмидта искривилась в презрительной собачьей ухмылке.
— Как вы думаете, насколько силен будет ваш Бог, если я прикажу вас
прямо сейчас расстрелять?
— Если вы прикажете расстрелять меня, герр гауптштурмфюрер, кто же
уговорит жителей Зофии вести себя смирно, как овцы?
Ухмылка перешла в холодную улыбку.
— Вайда, мы понимаем друг друга, и это хорошо. Кормите их священными
облатками и затуманивайте им мозги ладаном. Тогда жителям Зофии не придет в
голову восстать против рейха. Хотя... — Он задумчиво несколько раз
стукнул стеком себя по бедру. — Я уверен, Вайда, что, если бы в этом
городе появились намеки на сопротивление, вы первым узнали бы о них, разве
не так? Католики во всем признаются своим священникам. В этих кабинках, где
вы сидите наподобие полубогов, молодые женщины шепотом признаются вам в
самых тайных сексуальных желаниях, мужья и жены признаются в прелюбодеянии,
партизаны рассказывают о планах восстания. А услышав о таких намерениях,
Вайда, я не сомневаюсь, вы передали бы эту информацию мне. Я правильно
понимаю?
— Герр гауптштурмфюрер, не мне нарушать тайну исповеди. Я дал клятву
при посвящении в духовный сан, что никогда не раскрою то, что мне говорят
прихожане во время исповеди.
Шмидт рассмеялся, его смех напомнил резкий крик дикого гуся.
— Вайда, было бы любопытно посмотреть, как вы сдержите эту клятву во
время пыток. Священник, вы столь же уклончивы, сколь упрямы, но я не
обижаюсь на вас. Проповедуйте смирение, и я позволю вам пожить еще какое-то
время.
В тени послышались шаркающие шаги, и оба мужчины увидели фигуру в капюшоне —
из-за колонн появился брат Михаль, францисканский монах, приехавший сюда
днем раньше. Он нес кадильницу к алтарю.
— Кто это? — спросил Шмидт, дав знак двум охранникам, стоявшим в
глубине церкви, задержать монаха.
— Это францисканец, о котором я сообщал вам в своем докладе. Его
монастырь у границы Чехии был уничтожен, и он пришел сюда в поисках убежища.
— Ах да, тот глухонемой.
Три гестаповца внимательно разглядывали согбенное тело брата Михаля. От
страха у того плечи подались вперед. Тень от капюшона сутаны скрывала
верхнюю часть его лица. Нижнюю часть скрывала борода.
— Вайда, у вас есть этот тип, да еще и гробовщик, получается настоящий
паноптикум.
Капралы, прижавшие дула своих автоматов к дрожавшему телу монаха,
расхохотались.
— От него есть какая-нибудь польза?
— Да. Он умеет красиво писать. Он умеет реставрировать картины. Костел
остро нуждается в...
— Вайда, я слишком ценю свое время, чтобы болтать о ваших уродливых
любимцах. Не забудьте то, что я говорил о партизанах, а когда сегодня будете
ложиться спать, вспомните о моем предупреждении. Гм, конечно, если только у
вас не обнаружится еще один любимец, которого вы возьмете к себе в постель.
Капралы снова рассмеялись и следом за своим командиром пошли к выходу. Отец
Вайда и брат Михаль смотрели им вслед, и, когда большая дубовая дверь
открылась и захлопнулась за ними, оба переглянулись.
В следующие четыре дня на Марию Душиньскую легли все заботы о больнице.
Обход больных, неотложные операции, прием родов и продолжение инъекций
протеуса требовали столько времени и сил, что ей не оставалось времени
подумать о собственном одиночестве и досадовать по поводу того, что с
Рождества она ничего не слышала о Максе Гартунге. Тяжелее всего было
переносить вечера. Она лежала в холодной постели и слышала, как шуршит снег,
падая на оконные стекла. В такие мгновения она думала о нем, а с каждым днем
отсутствия Яна и молчания Макса на сердце у нее становилось все тоскливее.
Пока не было Шукальского, Мария брала пробы крови у всех, кому они с самого
начала делали инъекции, упаковывала их и отправляла в Варшаву. Через два дня
она узнает, даст ли анализ Вейля-Феликса положительный результат.
Ян Шукальский вернулся на пятое утро усталым и осунувшимся. Он позаботился о
медицинской практике Заянчковского, работал почти без перерыва днем и ночью,
накладывая швы на рваные раны, вправляя переломы, раздавая лекарства и делая
инъекции протеуса. Он даже обнаружил несколько случаев настоящего
заболевания тифом, что было обычным явлением для этого времени года, и
отправил пробы крови в лабораторию, которой заведовали немцы. Он сделал
двести тридцать инъекций в обширном крае в двадцати километрах к северу и
собирался еще раз применить вакцину, когда вернется туда через неделю, чтобы
взять пробы крови.
Мария за это время сделала сто двадцать инъекций и отправила кровь в
лабораторию. Когда прибудут результаты, они с Шукальским решат, что
предпринять дальше.
— Сергей, я просто не понимаю, что происходит. Правда, я ничего не
понимаю, — вдруг заговорил Леман Брюкнер.
— Ты снова за старое? — Мускулистый русский приправил специями
варившуюся в котелке капусту, вытер со лба пот и осевшие на него капли
пара. — Может, тебе все это померещилось?
— Нет, не померещилось! — крикнул Леман из жилой комнаты. Он сидел
в мягком кресле перед камином, положив ноги на табуретку и держа в руке
стакан с водкой. Его узкое лицо нахмурилось. Это беспокоило его уже
несколько дней. — Говорю тебе, из лаборатории исчезает стеклянная
посуда.
— Кому она нужна?
— Не знаю, но оба врача снова долго работали в лаборатории. Знаешь, они
работали допоздна, после того как я ушел. Но, когда я потом все проверил,
мне не удалось найти ничего такого, из чего можно было бы выяснить, чем они
занимались.
— Что ж, Леман, они ведь врачи.
— Конечно, они врачи. Но для этой цели они взяли на работу лаборанта. Я
должен заниматься такой работой. Что ж, они могут заниматься этим изредка,
но не так часто! Говорю тебе, Сергей, происходит что-то непонятное.
Сергей накрыл котелок крышкой и вытер руки полотенцем. Подойдя к двери, он
сказал:
— Ты слишком много беспокоишься. Ты слишком серьезно относишься к своей
работе. Почему бы тебе не забыть о ней после возвращения домой?
— Сергей, это не так просто. Совсем непросто.
Да, это нелегко, — подумал Брюкнер, когда его друг вернулся на кухню,
чтобы нарезать солонину. — Ты ведь ни о чем не догадываешься. Ты не
знаешь о рапортах, которые я должен писать Дитеру Шмидту. Ты просто не
знаешь, в какой опасной ситуации я оказался. Я же не могу пойти к нему и
сказать, что из лаборатории исчезло несколько пробирок и колб. Он рассмеется
мне прямо в лицо. Он поиздевается надо мной. Он и так издевается
.
Лем
...Закладка в соц.сетях
