Жанр: Любовные романы
Ночной поезд
...гибая ветки. Вскоре,
задыхаясь и боясь, как бы не упасть, он наткнулся на тела Кажика и
Станислава. Давид пробежал мимо них, вскочил на мотоцикл и завел мотор, тот
взревел, нарушив ночную тишину.
Через двадцать минут он выехал на дорогу и застал Леокадию и Авраама на том
же месте, где оставил их.
— Садитесь! — рявкнул он. — Может, еще успеем спасти их! Если
мы догоним те грузовики...
Давид дал полный газ, и не успели его друзья как следует усесться, как
мотоцикл помчался вперед по дороге. Леокадия села позади него, обхватила его
руками и, прячась от ветра, прижалась лицом к его спине. Авраам уселся в
коляску и расположил гранатомет и гранаты на коленях. Мотоцикл на полной
скорости несся по следу, оставленному колесами грузовиков. Когда они
достигли окраин Зофии, начал пробиваться рассвет. Давид заглушил двигатель и
остановился среди деревьев у темного склада. Шагая осторожно, он дал знак
своим товарищам следовать за ним, взяв с собой лишь винтовки. Затем он исчез
за деревьями.
Все трое крадучись шли по пустынным улицам. Передвигаясь зигзагами и часто
скрываясь в дверных проемах, чтобы прислушаться, они пробирались к городской
площади. Они предполагали, что эти грузовики направились к нацистскому
штабу, именно здесь должны допрашивать пленных. Если все втроем окажутся у
грузовиков в тот момент, когда начнут выводить захваченных людей, можно
совершить неожиданное нападение и в суматохе помочь своим товарищам бежать.
Продвигаясь вдоль каменной стены костела Святого Амброжа, Давид и его
спутники вздрогнули от неожиданной автоматной очереди, после которой
раздались пронзительные крики и плач жертв.
Затаившись в тени костела, они с ужасом смотрели на происходившее. В центре
городской площади, среди скамеек, тропинок и замерзших фонтанов лежали
окровавленные тела их соотечественников, сваленные в зимнем парке, словно
выброшенные куклы. Обнаженные тела застыли в покое. Напротив стояла цепь
нацистских солдат, опустивших оружие, а перед ними, словно петух, расхаживал
Дитер Шмидт. Давид, Авраам и Леокадия услышали, как в тишине раздался его
голос:
— Давайте сюда Долату вместе с его советом! Скажите, что им предстоит
очистить городскую площадь!
Давид сквозь жгучие слезы посмотрел на свои часы — шесть часов. Нападение на
товарный склад планировали начать еще час назад, взорвав бункеры с
боеприпасами. А эти несчастные нагие люди должны были уничтожать противника!
Не глядя друг на друга, не говоря ни слова, все трое отвернулись и начали
выбираться из окутанной тенями Зофии. Они снова сели на мотоцикл и вернулись
в лес.
Прошли три дня, затем еще один. Стало чуть теплее, моросил холодный весенний
дождь. Трое уцелевших партизан вытаскивали из тайника оружие, которое
нацистам не удалось обнаружить, и нашли для него новое место под небольшим
каменным мостиком. Они забрали с собой то небольшое количество еды, которое
осталось, и пару одеял.
Каждую ночь они прятались в новом убежище, не осмеливаясь задерживаться на
одном месте. Они знали, для кого предназначено спрятанное оружие. Эти трое,
сердцем и умом преданные одному делу, решили собрать армию.
Ночь перед запланированным нападением на поезд они провели под навесом,
прижавшись друг к другу в поисках тепла, и слушали последние наставления
Давида.
— Я видел, как по мосту через овраг не раз проезжали поезда. Если перед
мостом на рельсы свалить дерево, им придется остановить поезд и выйти из
него. Эти поезда охраняют всего около десяти солдат, двое обычно находятся в
локомотиве, а остальные — в последнем вагоне. Когда поезд остановится,
Леокадия выстрелит из гранатомета по последнему вагону. Авраам, это позволит
нам с тобой запрыгнуть к машинисту локомотива. Ты будешь держать находящихся
там людей под прицелом, а я открою товарные вагоны и освобожу пленников.
Если все удастся, мы сколотим крепкую группу и двинемся к северу в горы.
Создадим там опорный пункт — вот какова наша задача.
— Это все так легко? — спросила Леокадия.
— Это будет легко, если мы быстро подавим сопротивление охраны. Наш
союзник — внезапное нападение.
После этого нам помогут пленники. У нас рядом припрятано достаточно оружия,
чтобы снабдить пленников на тот случай, если придется отступать с боем.
На следующий день облака исчезли. Хороший день ранней весны, от солнца снег
начал таять, и кругом потекли мелкие ручейки. Давид, Леокадия и Авраам
заняли позиции у железной дороги и ждали. Вдали показались клубы дыма и
черный силуэт огромного локомотива с десятью ведущими колесами, тянувшего
закрытые товарные вагоны.
— Как мы узнаем, что этот поезд в самом деле везет людей, а не скот или
груз? — спросил Авраам.
— Я узнаю, — мрачно ответил Давид. — Я узнаю... Увидев
огромное дерево, которое лежало на рельсах, машинист затормозил. Давид с
некоторым разочарованием заметил, что поезд остановился от дерева дальше,
чем они рассчитывали.
— Проклятье! — прошипел он. — Теперь нам придется
разделиться. Я побегу назад через лес и попытаюсь добраться до тендера.
Боже, надеюсь, что Леокадии все еще удастся поразить последний вагон из
гранатомета.
Пока Давид незаметно пробежал вдоль всего поезда, Леокадия выстрелила в двух
охранников, которые вышли посмотреть, что случилось. Граната угодила в
передние колеса вагона, сдвинув его с рельсов, но не ранила ни одного из
солдат. Те скрылись за поездом. Давиду удалось захватить машиниста и
кочегара, а Авраам разоружил двух охранников из локомотива, которых застал
врасплох взрыв в последнем вагоне.
Авраам крепко держал обоих охранников, а Давид подал Леокадии сигнал
продолжать стрельбу из гранатомета, чтобы отвлечь охрану из последнего
вагона, пока он будет открывать двери.
Из вагонов неслись отчаянные крики. Давид сбивал рычаги замков прикладом
автомата, открывал двери и бежал к следующему вагону.
— Давайте же! — пронзительно кричал он на ходу. — Выходите!
Следуйте за мной! — Давид размахивал автоматом над головой. —
Выходите! Вы сможете спастись!
Он подал Леокадии сигнал, чтобы та продолжала стрельбу, но она показала, что
у нее закончились гранаты.
Давид открыл еще два вагона, затем быстро оглянулся через плечо. Он
остановился и с ужасом смотрел на съежившихся в вагоне людей. Они сидели
далеко от открытых дверей, эти оборванные, испуганные бледные существа тупо
уставились на него.
— Выходите! — закричал он. — Выходите и спасайтесь! Немцы
собираются казнить вас! Они вам лгут! Вас отправляют на верную смерть! Вы
можете бороться! Вы сможете стать свободными!
Но они не шевельнулись, и Давид Риш, ошеломленный, не веря своим глазам,
смотрел в пустые лица. Вдруг он услышал крик позади себя. Он обернулся и
увидел, что Леокадию держит офицер СС, приставивший пистолет к ее виску.
Офицер медленно приближался к Давиду, крепко держа девушку.
— Бросьте оружие, молодой человек, — ровным и спокойным голосом
приказал немец. — И вы тоже, — сказал он Аврааму. — Бросайте
свое оружие.
Давид от неожиданности окаменел и уставился на людей, сжавшихся в вагоне.
Прислушиваясь к тишине окружавшего их леса, он понял, что происходит.
Эсэсовский офицер снова заговорил терпеливым и строгим голосом:
— Положите свое оружие, мы не желаем убивать вас. Мы не варвары.
Когда офицер поравнялся с Давидом, тот увидел страх в глазах Леокадии.
— Эти люди, — продолжил немец, — умирали с голоду в
варшавском гетто. Мы обещали им еду, убежище и полезную работу. С какой
стати им покидать поезд?
Руки Давида безжизненно повисли, он услышал, что вдали убирают дерево с
рельсов. А над ним безмолвные, застывшие с лицами призраков евреи, которых
отправляли в Аушвиц, бесстрастно смотрели на него.
— Давид, — молила Леокадия. — Стреляй и спасайся! Не беспокойся обо мне. Спасай себя!
Юный еврей продолжал смотреть на людей в вагоне, отодвигавшихся от него как
можно дальше. И он услышал собственный голос:
— Но вы же не понимаете...
— Я вас жду, — сказал офицер СС с нетерпением в голосе. — Мы
и так вышли из графика. Мы не хотим убивать вас. Пожалуйста, бросьте оружие.
Среди деревьев показались солдаты, они приближались, нацелив оружие на
Давида и Авраама. Один из них сказал:
— Какой вам смысл умирать в этом пустынном месте? Вы можете поехать с
нами и помогать строить новый мир.
Давид молчал, в его ушах звучал далекий голос немца:
Какой вам смысл
умирать в этом пустынном месте...
Он вспомнил, как ужасно погибли Брунек Матушек, Мойше Бромберг и все, кто
был в пещере. Перед его глазами предстал увиденный через бинокль лагерь
Аушвица. Он думал о храбрости и доблести, о том, что он может выпутаться из
этого положения, открыв огонь, и героически умереть. Давид снова взглянул на
голодных людей с жалкими лицами, на свой народ, и почувствовал, как из его
рук выскальзывает автомат.
— Отлично, — сказал офицер, отпуская Леокадию. Слыша, как в
дальних вагонах захлопываются двери, Давид невольно пошел вперед и забрался
в ближайший из них. Он помог Леокадии подняться в вагон и обнял ее. Авраам
встал рядом с ними, обхватил голову руками, прижался к стене вагона и
заплакал. Давид услышал, как дверь шумно захлопнулась, и все погрузилось во
тьму. Поезд дернулся, затем медленно покатился вперед.
Глава 21
Стояла пронизывающе холодная апрельская ночь, проливные дожди обрушились на
долину Вислы. Мужчины и женщины Зофии, особенно те, кому приходилось рыть
могилу для пятидесяти двух партизан, взирали на скверную погоду в состоянии
глубокой подавленности. Казнь потрясла всех, особенно когда пошли слухи о
том, как храбро эти пятьдесят два человека сражались с нацистами. Наверно,
действительно будет справедливо, если над Зофией больше никогда не взойдет
солнце.
Из пяти человек, сидевших после полуночи в гостиной Долаты, у четырех было
особенно тяжело на душе, ибо они лично знали партизан, снабжали их едой и
даже помогли тем перевезти немецкое оружие со взорванного поезда.
— Нас должна была постигнуть та же участь, — сказал Эдмунд Долата,
который жался к камину и никак не мог согреться. — Мы работали вместе с
ними, помогали им, мы были такими же членами их группы.
Один из находившихся в тускло освещенной комнате понурил голову и сказал:
— Что ты хочешь сказать, Эдмунд? Что нам следовало умереть вместе с
ними?
— Нет, Ержи. Я просто говорю, что они молчали, даже смотря в дула
немецких автоматов. Каждого из них допрашивали, чтобы узнать, кто в Зофии
помогал им, но они никого не выдали.
— А чего бы они добились, — спросил Ержи, поднимая голову, —
если бы назвали нас? Это их не спасло бы от смерти.
— Не знаю, Ержи. — Долата отстранился от камина и начал ходить по
комнате. — Но для меня это важно. Они не назвали наши имена.
В комнате наступила тишина, слышно было лишь, как в камине потрескивает
огонь. Под аккомпанемент весеннего ненастья Зофия погрузилась в тревожный
сон. Многие не могли вычеркнуть из памяти страшное зрелище на городской
площади.
Долата вдруг остановился, посмотрел на своих гостей и задумчиво сказал:
— Я считаю, что мы остались в долгу перед ними.
Его товарищи переглянулись. При не очень ярком свете от камина трудно было
рассмотреть выражение их лиц, но это настроение ощутили все пятеро: чувство
вины от сознания того, что они ничего не сделали, чтобы помочь этим
пятидесяти двум мужчинам и женщинам.
— Они были партизанами, — раздался хриплый голос Феликса
Бронинского, начальника почтового отделения и бывшего члена городского
совета. — Они знали, на что идут, и понимали, какие опасности их
подстерегают.
— Да, — откликнулся Долата с горечью в голосе. — Мы тоже
знали об этом. Вот почему они сражались с нацистами, а мы нет.
— Ты хочешь сказать, что мы трусы? Долата уставился на своих
собеседников.
— Эдмунд, — сказал Ержи Крашиньский, — нельзя называть трусом
того, кто хочет выжить. Я должен оберегать жену и дочь, я хочу, чтобы они
уцелели.
Долата повысил голос.
— Те мужчины и женщины, которых убили на городской площади, пытались
вернуть Польше свободу!
— Это невозможно. Нет такой силы, которая могла бы остановить нацистов.
— Ержи, — Эдмунд обошел диван, сел напротив Крашиньского и сложил
руки на коленях. — Я не утверждаю, что бойцы движения Сопротивления
думают, будто они могут выдворить нацистов из Польши. Но, psiakrew, они
могут устроить им веселую жизнь! Те люди, которых Шмидт зверски убил, раньше
были нашими соседями! Ты, бывало, ходил в аптеку Якоби за кремом от
геморроя...
— Эдмунд...
— Выслушай меня! Эти несчастные мужчины и женщины лишь пытались
осложнять жизнь нацистам до тех пор, пока крупные державы вступят в бой.
Возможно, русские выстоят против вермахта. Может быть, они погонят немцев.
Не исключено, что союзники придут сюда. Ладно, наше подполье не может
нанести немцам поражение, но, Святая Дева, оно точно может замедлить их
продвижение до тех пор, пока не подоспеет помощь!
Горькая правда его слов жалила каждого, и все тревожно переглянулись. Долата
был прав. Движение Сопротивления не давало немцам развернуться, партизанские
вылазки сдерживали силы нацистов.
— Эдмунд, — заговорил Людвиг Рутковский, начальник полиции
Зофии, — зачем ты сегодня пригласил нас сюда?
Короткий лысый человек встал перед сидевшими товарищами, сделал глубокий
вдох и серьезно сказал:
— Я хочу продолжить их борьбу.
Из четырех только один внешне не проявлял никаких эмоций. Феликс, Людвиг и
Ержи вскочили на ноги и в один голос произнесли:
— Ты шутишь!
Долата спокойным голосом продолжил:
— Если нацистам суждено быть нашими господами, то жизнь для них не
станет спокойной. Об этом мы можем позаботиться. Мы впятером пользуемся
достаточным авторитетом и влиянием у людей, чтобы организовать новое, более
эффективное подполье здесь, в Зофии.
— Но, Эдмунд, — раздался голос Людвига, — несмотря на эту
казнь, дела в Зофии не так плохи благодаря тифу. С тех пор как был объявлен
карантин, здесь осталось мало солдат, а Шмидта почти не видно. Еды у нас
сейчас вполне достаточно, ибо немцы ее больше не увозят отсюда.
— Хорошо, но что будет после карантина? Мы все знаем, как отчаянно
немцы нуждаются в этом складе боеприпасов и ремонтных мастерских. Когда
карантин закончится, в Зофии появится такое количество немцев, какое нам и
не снилось. Как ты думаешь, здесь тогда будет спокойно?
— Эпидемия тифа может продолжаться долго, — раздался спокойный
голос пятого мужчины, который до сих пор молчал.
Долата ответил:
— Я верю, что врачи этого города как можно быстрее покончат с
эпидемией.
Начальник полиции вдруг прорычал:
— Если Шукальскому хватит ума, он не станет препятствовать разрастанию
эпидемии тифа, и тогда карантин не снимут до конца войны!
Ержи обернулся.
— Людвиг, как вы можете такое говорить! Дева Мария, желать такую
болезнь собственному народу! И собственной семье. Какой ужас!
— Друзья, друзья! — Долата поднял руку. — Уверен, что Людвиг
не это имел в виду. Сядьте и поговорим как разумные люди.
Ержи и Людвиг обменялись угрожающими взглядами, и все четверо снова сели. За
час, который они провели в доме Долаты, только один из них не высказал
своего мнения. Остальные выжидающе смотрели на него. Наконец Эдмунд Долата
сказал:
— Ян, расскажи нам, что ты об этом думаешь. Доктор Шукальский положил
руки на колени, у него вырвался тяжелый и тревожный вздох.
— Друзья мои, я молчал, но, пожалуйста, не подумайте, что меня это не
волнует. Совсем наоборот. Это таким бременем ложится на мои плечи, что я не
знаю, с чего начать.
— Просто скажите да или нет, — потребовал Людвиг. — Вы с нами
или нет?
Видя назревающий конфликт, Долата резко встал и отошел от дивана. Он подошел
к шкафу, стоявшему у темной стены, открыл его, достал пять рюмок и бутылку.
Вернувшись, он поставил рюмки на маленький стол и наполнил их водкой.
— Сегодня холодный вечер, — тихо сказал он. — И, вполне
возможно, он затянется.
Все пятеро осушили рюмки и поставили их на стол. Людвиг Рутковский сказал:
— Ян, вы тот человек, мнение которого мы уважаем. Откровенно говоря, в
Зофии все уважают вас и ценят ваш здравый ум. Именно поэтому Эдмунд
пригласил вас. Теперь вы слышали, что он сказал, и узнали наше мнение по
этому вопросу. Мы хотим лишь понять, что вы об этом думаете.
Ян поднял печальные глаза и посмотрел на присутствующих. Когда он заговорил,
его голос звучал мрачно:
— Людвиг, никто из вас не пережил такой ужас, как я, когда в то утро
стало известно, что сделал Дитер Шмидт на городской площади. Я видел эти
тела. И скажу вам как врач, я знаком со смертью так близко, как никто из
вас. Я видел ее во всем разнообразии, от красивой и спокойной смерти до
непристойной, к какой привела этих людей казнь. Смерть еще никогда меня не
поражала так глубоко, как в то утро.
— Тогда вы хотите сражаться! — воскликнул Феликс Бронинский.
— Позвольте Яну договорить, — сказал Ержи Крашиньский, беря
бутылку и снова наполняя рюмки.
Шукальский продолжил, осторожно подбирая слова:
— Да, Феликс, я хочу сражаться! Но должен вам сказать, что я не
поддерживаю то, что вы предлагаете, и не намерен этим заниматься.
— Значит, вы не будете сражаться, — сердито сказал Людвиг.
— Я хочу сражаться, друзья мои, а если сказать прямо, то я этим
занимаюсь прямо сейчас. Правда, я уже несколько месяцев сражаюсь с
нацистами.
Четыре пары бровей удивленно взметнулись вверх.
Взяв свою рюмку, Ян встал со стула, подошел к огню и облокотился о каминную
плиту. Над камином стояла алебастровая статуя Девы Марии. Продолжая
говорить, Ян устремил свой взгляд на нее.
— С того момента, как я увидел эти тела на городской площади, я понял,
что рано или поздно придется открыть свой секрет. Я знал это, потому что
видел лица других жителей Зофии. Негодование, гнев, неожиданно возникшая
жажда убивать. Дитер Шмидт своими выходками породил жажду мести в сердцах
многих жителей города, жителей, которые, подобно вам, хотели мирно
сосуществовать с нацистами. По этой причине я решил открыть вам свою тайну.
— Тайну? — услышал он голос Долаты. Ян посмотрел на них.
— Я не собирался открывать ее, ибо чем меньше людей знают о ней, тем
надежнее она сохранится. Но теперь в Зофии все переменилось. Я не могу
позволить, чтобы между нацистами и гражданами началась открытая война.
— Ян, почему бы и нет? Что это за секрет?
Прежде чем врач успел ответить, Феликс Бронинский сказал:
— Ян, война должна начаться! Нам пора открыть сражение! Я не из тех,
кто и дальше будет оставаться послушным Дитеру Шмидту! У меня есть гордость!
Боже мой, в той группе были женщины, Ян! Женщины держали в руках оружие и
рисковали своими жизнями, чтобы устроить нацистам ад на этой земле. А я
мирно спал в своей кровати. Как я должен чувствовать себя?
Голос Яна оставался спокойным.
— Феликс, насилие ничего не даст. Оно породит лишь новое насилие. К
чему оно привело тех несчастных людей? Весь их героизм, взрывы и скрытые
нападения — смотрите, чем это кончилось.
Долата встал и тихо сказал:
— Ян, мы должны отомстить. Если придется рисковать своими жизнями, то
таков наш долг. Другого выхода нет.
Ян Шукальский загадочно и печально взглянул на него.
— Друзья, видите ли, есть другой путь.
— Что вы имеете в виду?
— Я говорил, что сражаюсь с нацистами уже несколько месяцев и что у
меня есть секрет. В своей борьбе я не пролил крови и ни у кого не отнял
жизни. А это широкомасштабная борьба, и речь идет не о том, чтобы создать
немцам лишь неприятности, как вы намекаете.
— Что это за борьба?
Шукальский смотрел на рюмку, которую держал в руке, затем поднес ее к губам
и залпом выпил. Все еще рассматривая рюмку, Ян сказал:
— В Зофии нет эпидемии тифа.
Сначала наступила тишина, затем один из присутствующих тихо спросил:
— Что?
Ян посмотрел на них.
— Я сказал, друзья, что в Зофии нет эпидемии тифа. Долата нахмурился.
— Но карантин...
— Ничего не понимаю, — произнес Ержи Крашиньский. Ян Шукальский
отошел от камина и сел на прежнее место. Он наполнил все рюмки и, осушив
свою, заговорил тихим ровным голосом:
— Моя ассистентка, Мария Душиньская, и я еще в декабре поняли, как
сделать так, чтобы анализы крови показывали, будто человек болен тифом, в то
время как на самом деле он здоров. Я не буду вдаваться в подробности, но,
заверяю вас, немецкие власти в Варшаве убеждены, что у нас здесь
свирепствует тиф.
— Ян, — сказал Долата, подавшись вперед, — правильно ли я
понял? Вы с доктором Душиньской намеренно вызвали ложную эпидемию тифа? Но
зачем?
— По той же причине, о которой вы только что говорили. Ради
карантина. — Ян повернулся к начальнику полиции. — И по той
причине, которую вы, Людвиг, назвали несколько минут назад: держать нацистов
от нас подальше. Вы говорили, что хотите, чтобы карантин продолжался до
конца войны.
Людвиг молча кивнул с застывшим от удивления лицом.
— А как же мой дядя, — сказал Ержи. — Его же положили в
больницу с тифом! Он находится в изоляторе!
Врач снова покачал головой.
— Мы только сообщили ему, что он болен тифом. В действительности у него
в животе образовались газы, оттого что во время обеда он употребил слишком
много специй.
— Но ведь несколько человек уже умерли! И по всему городу расклеены
объявления о необходимости соблюдать меры санитарной безопасности. А моя
жена пропаривает... — Голос Феликса Бронинского осекся. — Святая
Дева Мария! Неужели вы хотите сказать, что все это сплошной розыгрыш!
— Именно это я и хочу сказать.
— Но такое ведь невозможно! — воскликнул Людвиг.
— Нет, возможно. У нас ведь карантин, верно? И немцев здесь тоже стало
меньше, разве не так? И мы не дали им использовать склад боеприпасов и
ремонтные мастерские. И мы не даем им вывозить продукцию из города и
разгружать здесь военные составы. Почему же вы тогда утверждаете, что это
невозможно?
Эдмунд Долата медленно встал и подошел к окну. Раздвинув тяжелые шторы, он
посмотрел на дождливую улицу. Там было темно — ни пешеходов, ни света. Там
было холодно, сыро и жутко. Он обернулся и уставился на Шукальского.
— И никто не умер от тифа?
— Мы с Марией подделали все свидетельства о смерти.
— Кто еще об этом знает? — спросил Долата.
— Об этом знают всего пять человек.
— Пять! — выпалил Феликс. — Пять человек сумели устроить
ложную широкомасштабную эпидемию тифа! Как долго вы надеетесь разыгрывать
ее?
— Сколько сможем. Мы об этом никому не говорили из-за опасения выдать
этот секрет.
— Ян, тогда почему вы рассказали об этом нам? — спросил Долата.
— Чтобы вы не совершили опрометчивых действий. Я так же, как и вы,
негодовал. Я знал, что творится в ваших сердцах. Когда вы начали говорить о
сопротивлении и борьбе...
— Ян, позвольте помочь вам.
Шукальский взглянул на Людвига Рутковского и улыбнулся.
— Ваша помощь нам нужна прямо сейчас. Эпидемия сильно разрослась и нам,
пятерым, слишком трудно справляться.
— Чем мы можем помочь?
— Друзья, боюсь, что многие жители Зофии хотят продолжить борьбу,
начатую погибшими партизанами. Мы этого не можем допустить. Они лишь доведут
нацистов до такого бешенства, что те сотрут Зофию с лица земли. Ваша задача
будет заключаться в том, чтобы рассказать людям, тем, кого вы считаете
надежными, о фальсификации. Тогда они поймут, что в Зофии действительно идет
борьба и они сами участвуют в битве против врага.
Долата отстранился от окна и снова начал ходить по комнате.
— Вы правы, Ян. Мы д
...Закладка в соц.сетях
